Зверь в саду

Городок Боулдер, штат Колорадо, многие сравнивали с Эдемом, где сосуществовали в полной гармонии люди и животные. Поэтому, когда пумы стали появляться во дворах домов и в городских парках, жители Боулдера только радовались этому. Но вскоре хищники, раньше боявшиеся человека, освоились, и это привело к ужасным последствиям. Увлекательный рассказ о том, как трудно сохранить дикую природу и не подвергнуть смертельной опасности человека.

Отрывок из произведения:

Колорадское солнце пробилось сквозь пелену зимнего мрака, испещрив скалы, деревья и снег тепло светящимися пятнами. Казалось, что на январский горный склон заглянула весна.

Звуки цивилизации — рев грузовиков на федеральной автостраде, лай собак во дворах, крики школьников — долетали до склона, на котором собралось шестеро мужчин. Все они были в башмаках, гетрах и шерстяных шапочках. Выстроившись цепочкой вдоль гребня горы, они двинулись на восток. Поисковая партия пыталась обнаружить хоть какие-нибудь следы: обрывки одежды, отпечатки ног, — что объяснило бы, каким образом молодой спортивный парень мог исчезнуть посреди дня на окраине городка в Скалистых горах.

Рекомендуем почитать

Джек Ричер возвращается. Застряв из-за бурана в Болтоне, Южная Дакота, Ричер сталкивается с бандой байкеров, наркомафией и беспомощной полицией, и ему приходится охранять пожилую библиотекаршу, которой грозит смертельная опасность. Ричер делает то, к чему лучше всего приспособлен: сражается, не жалея себя, за справедливость.

Сокращенная версия от «Ридерз Дайджест»

Между ними нет ничего общего. Уилл Роби — агент-киллер. Джули — девочка-подросток, ставшая свидетельницей убийства своих родителей. Когда их пути пересекаются (при более чем неблагоприятных обстоятельствах), им приходится бороться, спасая себя и друг друга.

Сокращенная версия от «Ридерз Дайджест»

Как бы ни была сложна ситуация, бывший наемник и частный детектив Джо Пайк неизменно справляется с ней, не проявляя ни единой эмоции. Однако, когда богатый лос-анджелесский бизнесмен поручает ему защиту своей избалованной юной дочери, Пайку приходится не только переигрывать безжалостного и неизвестного врага, но и противостоять чарам своей взбалмошной подопечной.

Сокращенная версия от «Ридерз Дайджест»

Захватывающий роман-расследование принадлежит перу признанного мастера медицинского триллера. Загадочная смертельная болезнь поражает Бекки Реггис в десять лет, ее отец решает ответить на этот вопрос, но поиски ответа едва не стоят ему жизни.

По приказу британской разведки капитан парашютного спецназа Алекс Темпл должен выследить человека, последовательно убивающего высокопоставленных сотрудников разведывательного ведомства. Подобные убийства, по мнению начальства Алекса, способен совершать только его коллега - такой же спецназовец, как и он сам. Чтобы поймать убийцу, Алекс попытался проникнуть в его мысли. И тут капитану спецназа открылось много неожиданного.

Полет по околоземной орбите должен был стать главным приключением в жизни Кипа Доусона. Но у космического корабля отказал двигатель, и, кажется, у Кипа нет ни единого шанса вернуться на Землю. Пытаясь побороть отчаяние, он начинает вести компьютерный дневник. Кип не знает, что каждое его слово передается на Землю. За исповедью Кипа следит вся планета. Но дождется ли Кип помощи с Земли?

Бывший полицейский Алекс Макнайт сменил суету большого города на размеренную жизнь в деревянном доме на берегу озера по соседству со своим другом Винни Лебланом, индейцем из племени оджибве. Но тихой жизни приходит конец, когда друзья узнают, что Том, брат Винни, не вернулся из дальней поездки на охоту. Алекс и Винни идут по следам Тома и раскрывают тайну, которую кто-то хотел похоронить в лесах Канады…

Адвокат Мэри Динунцио пытается устроить свою личную жизнь и одновременно оказывается втянутой в дело, которое кажется таким же зловещим сегодня, как и в дни Второй мировой войны, когда оно начиналось. Мэри готова рисковать собственной жизнью, чтобы поймать безжалостного убийцу.

Популярные книги в жанре Природа и животные

Молодцеватый, несмотря на свои пятьдесят семь лет, Федор Дементьевич, или, как его звали в деревне, Лапа, стоял, упершись сильными ногами в широкие свежеструганные доски крыльца, и в который раз оглядывал новенький дом зятя.

С шумом распахнулась дверь, и из нее вывалились, похохатывая, плотная, во всем похожая на отца, дочь Наталья и высокий жилистый зять.

— Пап, кончай смолить. Пошли в дом, замерзнешь, — выпалила она.

— Да, пора мне, Натаха, — сказал Лапа, кивнув на расплющенный между туч багровый глаз солнца. И, потоптавшись у порога, неторопливо спустился по ступенькам в пока еще неухоженный, необжитый двор.

КТО-ТО любил всех, чьи сны походили на жизнь. Он звал себя «Мотыльком» и видел, что спавшие неизменно тянулись к истокам – к прозрачной стене, за которой таилась великая «Краеугольная тайна»… «Ничто не берется из ничего». Измочаленные угарными снами они ударялись об Это, как бабочки о стекло, за которым благоухает роскошный исполненный радости мир, и откуда невесть для чего занесло их сюда – в этот сумрачный Угол. Но час пробуждения был уже близок.

Обычно наиболее глубоко в памяти человека запечатлевается первое знакомство с новой, несвойственной для него обстановкой. Именно такое впечатление произвела на меня при первом посещении пустыня Сарыишикотрау, расположенная в Южном Прибалхашье, между самыми крупными реками Семиречья — Или и Караталом. С севера ее ограничивает озеро Балхаш, с юга — предгорья Джунгарского и Заилийского Алатау. Эта обширная территория интересна разнообразными ландшафтами.

Вспоминается 13 апреля далекого 1962 года, когда, после длительного ожидания автомашины на автобазе города Чимкента, мы наконец-то выехали с экспедиционным грузом под насмешливыми взглядами шоферов в горы Каржантау. И было чему им улыбаться! Мы получили старенькую машину ГАЗ-67 со слабым мотором и с женщиной-шофером, которая до сих пор не отваживалась выезжать за пределы города. Но, увы! Ничего лучшего автобаза нам не выделила.

Быстро промелькнули уже почти отцветшие зеленеющие яблоневые сады города и окрестных сел. Машина, тревожно постукивая мотором, быстро мчала нас по ярко-зеленой в эту пору глинистой всхолмленной пустыне. Едва переехав полноводную весной реку Бадам, машина начала подъем. Надсадно гудя и щелкая, она взбиралась все медленнее и где-то на середине склона встала. Пришлось вылезать и подталкивать ее. Измученные вконец, мы все же выкатили своего «козлика» на плосковершинный, пониженный здесь гребень хребта. Уселись снова в «газик», но не тут-то было.

Весной 1986 года наша небольшая экспедиция работала в горах Джунгарского Алатау. Мы выясняли распространение семиреченского лягушкозуба — тритона, обитающего только в этих местах.

Обследуя одну реку за другой, мы остановились у входа в малолюдное ущелье реки Коктал. В предпоследний день стоянки я решил побывать в верховьях реки. Восемь километров по горной дороге подвез меня наш вездеход, а дальше шла скотопрогонная тропа. В самом ее начале обосновались дорожные рабочие, они как раз подновляли мостики — предстоял перегон овец на высокогорные пастбища — джайляу. Поговорив с ними о том, о сем, я, конечно, спросил их о живности. О тритоне они ничего не знали, а вот маралы и медведи...

О песках Тосумах я слышал давно от своих коллег. И вот представилась возможность побывать здесь самому в составе комплексной экспедиции Института зоологии в 1983 году.

Тосумы — изолированные пески шириной до 15 километров, протянувшиеся вдоль левого берега реки Тургай на 50 километров. Своеобразие им придает необычная для песков растительность. Представьте себе песчаный массив с рощицами тополя, березы, ивы в межбарханных понижениях. А самое примечательное — это песчаная арча (можжевельник казачий). Вершины отдельных барханов покрыты ее густыми стелющимися зарослями. Когда продираешься сквозь них в жару, тебя обволакивает смолянистый свежий запах арчи, и создается впечатление, что ты находишься в горах, а не в раскаленных песках.

Пустыня отнюдь не самое гостеприимное место, но многие животные, обитающие там, и не подозревают об этом. Они приспособились к жизни в жаре и сухости, из-за чего приобрели своеобразный внешний вид и привычки.

Пожалуй, самыми колоритными представителями животного мира пустыни являются пресмыкающиеся, а среди них, конечно,— вараны. Ведя свою родословную от древних ящеров, они за последние несколько миллионов лет порядочно обмельчали, но и сегодня являются наиболее крупными из всех современных ящериц. Например, вараны с острова Комодо в Индонезии достигают трех с половиной метров в длину и весят 100—150 килограммов.

Солнце уже клонилось за пустынные увалы, когда я возвращался к экспедиционному лагерю берегом речушки Орта-Теректы, стекающей с горных отрогов Южного Алтая. Неожиданно среди несмолкаемой стрекотни цикад послышалось нарастающее жужжание — и тотчас я получил хлесткий шлепок по щеке. К моим ногам упал черный жук. Им оказался крупный экземпляр навозника-гимноплевра, сородича знаменитого священного скарабея. Жук смешно шевелил усиками и, видимо, еще не пришел в себя от непредвиденного тарана. А мимо, как шальные пули, проносились другие навозники.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Рассказ про детство, лишенный какого-либо полагающегося подобному повествованию флера лиричности и ностальгии по светлой безмятежной поре; про детство как момент истины, в данном случае, про бессознательную, до-человеческую еще жестокость во взаимоотношениях детей, персонифицированную автором в абсолютно естественной для природы оппозиции палача и жертвы.

Лирико-философская исповедальная проза про сотериологическое — то есть про то, кто, чем и как спасался, или пытался это делать (как в случае взаимоотношений Кобрина с джазом) в позднесоветское время, про аксеновский «Рег-тайм» Доктороу и «Преследователя Кортасара», и про — постепенное проживание (изживание) поколением автора образа Запада, как образа свободно развернутой полнокровной жизни. Аксенов после «Круглый сутки нон-стоп», оказавшись в той же самой Америке через годы, написал «В поисках грустного бэби», а Кобрин вот эту прозу — «Запад, на который я сейчас поглядываю из окна семьдесят шестого, обернулся прикладным эрзацем чуть лучшей, чем здесь и сейчас, русской жизни, то есть, эрзацем бывшего советского будущего. Только для русского человека размещается он в двух-трех часах перелета от его „здесь“. Тот же, для кого „здесь“ и есть конечная точка перелета, лишен и этого. Отсюда и меланхолия моя». «Меланхолия постсоветского человека, — по-тептелкински подумал я, пробираясь вниз по узкой автобусной лесенке (лесенке лондонского двухэтажного автобуса — С.К.), — имеет истоком сочетание довольно легкой достижимости (в ряде социальных случаев) желаемого и отсутствие понимания, зачем это нужно и к чему это должно привести. Его прошлое — фантазмически несостоявшееся советское будущее, а своего собственного будущего он — атомизированное существо с минимальной социальной и даже антропологической солидарностью — придумать не может».

Эссеистская — лирическая, но с элементами, впрочем, достаточно органичными для стилистики автора, физиологического очерка, и с постоянным присутствием в тексте повествователя — проза, в которой сегодняшняя Польша увидена, услышана глазами, слухом (чутким, но и вполне бестрепетным) современного украинского поэта, а также — его ночными одинокими прогулками по Кракову, беседами с легендарными для поколения автора персонажами той еще (Вайдовской, в частности) — «Город начинается вокзалом, такси, комнатой, в которую сносишь свои чемоданы, заносишь с улицы зимний воздух, снег на козырьке фуражке, усталость от путешествия, запах железной дороги, вагонов, сигаретного дыма и обрывки польской фразы „poproszę bilecik“. Потом он становится привычным и даже банальным с похожими утрами и темными вечерами, с улицами, переполненными пешеходами и бездомными алкоголиками, с тонко нарезанной ветчиной в супермаркете и телевизионными новостями про политику и преступления, с посещениями ближайшего рынка, на котором крестьяне продают зимние яблоки и дешевый китайский товар, который привозят почему-то не китайцы, а вьетнамцы»; «Мрожек стоял и жмурился, присматриваясь к Кракову и к улице Каноничной, его фигура и весь вид будто спрашивали: что я тут ищу? Я так и не решился подойти тогда к нему. Просто стоял рядом на Крупничей с таким точно идиотским видом: что я тут делаю?»

Роман, внутренний сюжет которого можно было бы назвать сюжетом Гамлета сегодня: повествователь, понуждаемый духом умершего отца, пытается найти и покарать тех, кто сломал отцу жизнь. Однако то, что сравнительно легко — пусть и с трагическими последствиями — далось его датскому предшественнику, оказывается неимоверно сложной задачей в условиях русского ХХ века, где не всегда просто отделить в поступках людей их злую волю от воли внешних обстоятельств, от силовых полей русской истории; ситуация, усложненная в романе еще противоречивым комплексом «еврейской темы» в сознании наших современников.