Жизнь и приключения Николаса Никльби

Эта повесть была начата через несколько месяцев после выхода отдельным изданием «Записок Пиквикского клуба». Тогда было очень много дешевых йоркширских школ. Теперь их очень мало.

Частные школы долгое время являлись знаменательным примером того, сколь чудовищно пренебрегают в Англии воспитанием и как небрежно относится к воспитанию государство, — к выращиванию добрых или плохих граждан, несчастных или счастливых людей. Любой человек, доказавший свою непригодность к какой-либо другой профессии, имел право без экзамена и без проверки знаний открыть школу в любом месте, тогда как к врачу предъявлялись требования пройти необходимую подготовку, чтобы оказывать помощь ребенку при появлении на свет или способствовать уходу его из этого мира; подобные требования предъявлялись к аптекарю, к адвокату, к мяснику, булочнику, свечному мастеру — к представителям всех профессий и ремесел, за исключением школьных учителей, а школьные учителя, как правило, были болванами и мошенниками, которые, натурально, должны были множиться и процветать при таких обстоятельствах, причем йоркширские учителя занимали самую низшую и самую гнилую перекладину лестницы. Люди, промышлявшие скупостью, равнодушием или тупостью родителей и беспомощностью детей, люди невежественные, корыстные, жестокие, которым вряд ли хоть один рассудительный человек поручил бы уход за лошадью или собакой,эти люди послужили достойным краеугольным камнем сооружения, которое при всей существующей нелепице и великолепном высокомерном laissez-aller[1]

Другие книги автора Чарльз Диккенс

Чарльз Диккенс (1812–1870) — английский писатель, завоевавший мировую славу и необычайно популярный в России. Сложные сюжетные переплетения и глубокая эмоциональность присущи созданным Диккенсом произведениям. Роман "Большие надежды" — одна из жемчужин его творчества.

Первые выпуски детективного романа «Тайна Эдвина Друда», «одной из самых лучших книг Диккенса, если не самой лучшей», появились в апреле 1870 года. Успех был грандиозный, и вся Англия сошла с ума, гадая, удастся ли исполнить свой зловещий замысел Джону Джасперу, во имя безумной страсти не пожалевшему несчастного Эдвина Друда. Но в июне того же года Чарльз Диккенс умер, роман остался незавершенным, а каким должен быть финал, писатель не рассказал никому... Под этой обложкой напечатан и сам загадочный роман, и два приложения, причем одно из них — впервые в мире. Прочитавший их узнает все!..

Москва - Ленинград, 1929 год. Государственное издательство.

Роман создавался в годы наивысшего подъема чартизма - наряду с другими шедеврами английского критического реализма.

Роман выделяется особенно острым и многообразным сатирическим обличением английской буржуазии. Созданный Ч.Диккенсом образ мистера Домби - один из наиболее ярких образов английского капиталиста, холодного дельца, знающего одно мерило поступков и чувств - выгоду.

Изданный в 1859 году исторический роман Чарльза Диккенса о временах Французской революции.

"Идея этой повести впервые возникла у меня, когда я с моими детьми и друзьями участвовал в домашнем спектакле, в пьесе Уилки Коллинза «Застывшая пучина». Мне очень хотелось войти по-настоящему в роль, и я старался представить себе то душевное состояние, которое я мог бы правдиво передать, дабы захватить зрителя.

По мере того как у меня складывалось представление о моем герое, оно постепенно облекалось в ту форму, в которую и вылилось окончательно в этой повести. Я поистине перевоплотился в него, когда играл. Я так остро пережил и перечувствовал все то, что выстрадано и пережито на этих страницах, как если бы я действительно испытал это сам."

"Рождественские повести" были написаны Диккенсом в 40-х годах ("Рождественский гимн в прозе" — 1843, «Колокола» — 1844, "Сверчок за очагом" — 1845, "Битва жизни" — 1846, «Одержимый» — 1848) и выходили отдельными книжками к рождеству, то есть в конце декабря, почему и получили название "Рождественских книг".

«История Англии для юных», написанная Чарльзом Диккенсом для собственных детей в 1853 году, — это необыкновенно занимательное, искрящееся диккенсовским юмором повествование о великом прошлом одной из самых богатых яркими историческими событиями стран Европы. Перед читателем пройдет целая галерея выдающихся личностей: легендарный король Альфред Великий и Вильгельм Завоеватель, Елизавета Тюдор и Мария Стюарт, лорд-протектор Кромвель и Веселый Монарх Карл, причем в рассказах Диккенса, изобилующих малоизвестными фактами и поразительными подробностями, они предстанут не холодными памятниками, а живыми людьми. Книга адресована как школьникам, только открывающим себя мир истории, так и их родителям, зачастую закрывшим его для себя вместе со скучным учебником.

Как-то раз в моем присутствии один из канцлерских судей любезно объяснил обществу примерно в полтораста человек, которых никто не подозревал в слабоумии, что хотя предубеждения против Канцлерского суда распространены очень широко (тут судья, кажется, покосился в мою сторону), но суд этот на самом деле почти безупречен. Правда, он признал, что у Канцлерского суда случались кое-какие незначительные промахи — один-два на протяжении всей его деятельности, но они были не так велики, как говорят, а если и произошли, то только лишь из-за «скаредности общества»: ибо это зловредное общество до самого последнего времени решительно отказывалось увеличить количество судей в Канцлерском суде[1]

В сборник вошли:

Предисловие Арнольда Кеттла "Диккенс и его творчество"

Приключения Оливера Твиста (перевод А. В. Кривцовой)

Помощник судебного пристава (перевод М. Лорие)

Эпизод из жизни мистера Уоткинса Тотла (перевод М. Беккер)

Рождественская песнь в прозе (перевод Т. Озерской)

Колокола (перевод М. Лорие)

Рассказ бедного родственника (перевод М. Лорие)

Груз "Грейт Тасмании" (перевод Ю. Кагарлицкого)

Роман, сочиненный на каникулах (перевод М. Клягиной-Кондратьевой)

Примечания Евгения Ланна, М. Лорие, М. Серебрянникова.

Иллюстрации Д. Крукшенка и Ч. Э. Брока.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Gallegher (A Newspaper Story).

Рассказ о мальчике, который работает посыльным в редакции газеты. Благодаря наблюдательности и сообразительности он не только помогает полиции поймать убийцу, но и добывает для своей газеты сенсационный материал. Впервые опубликован в 1890 году в журнале «Скрибнерс Мэгэзин», а затем в 1891 году в сборнике Р. Х. Дэвиса «„Гэллегер“ и другие рассказы».

Перевод взят с Викитеки.

В рубрике «Из классики ХХ века» — валлийский поэт, прозаик и драматург ДиланТомас (1914–1953). Журнал печатает несколько рассказов писателя, а также его ироническое эссе о поездке в США.

Федора, жена батрака Клеменса, подмела глиняный пол в хате, мусор сгребла в угол — выбрасывать его за порог она не считала нужным — и, высыпав картофельные очистки в ведро с помоями, поставила его под лавку — это был корм для коровы; потом она закрыла деревянной заслонкой устье печи, в которой стояли два больших горшка с обедом для всей семьи. В одном горшке был борщ из свекольной ботвы и квашеной свеклы, в другом — ячменная похлебка с картошкой. По обычаю местных крестьян, одно блюдо готовилось кислое, другое — пресное. Обедали всегда в полдень, а сейчас время было еще раннее. Но Федоре пора было уходить: она нанялась на весь день полоть огород в усадьбе. Муж ее уже с час пахал неподалеку помещичье поле под озимые.

Вечер был еще не поздний, но очень темный; сквозь тучи, затянувшие небо, не светилась ни одна звезда; порывами налетал ветер, взмывал крутящимися столбами вверх и выводил гаммы стонов, воя и свиста в глубокой котловине, на дне которой лежала широкая, гладкая, белая от снега лента замерзшей реки. Река, узкие ее берега и высокие склоны котловины смутно белели в густом мраке. По одну сторону, наверху, простиралась безбрежная пустыня, лишь кое-где изрезанная тонкими черными черточками деревьев — быть может, молодых сосенок, оставшихся после вырубки бора. По другую сторону, еще выше, в темноте вырисовывались цепью крупных, темных до черноты точек деревенские домики. Они поблескивали рядом маленьких огоньков, похожих на красноватые мигающие глаза.

Это был дом миллионера. В парадных комнатах мебель и стены переливали красками и отсветами, словно перламутровая раковина. В зеркалах отражались картины, а паркетные полы лоснились, как зеркала. Темные тона ковров и тяжелые занавеси, казалось бы, должны были скрадывать блеск великолепия, но в действительности придавали ему почти церковную торжественность. Все тут сверкало, искрилось, играло пурпуром, лазурью, золотом, бронзой, всевозможными оттенками белизны, отличающими гипс, мрамор, муар, слоновую кость и фарфор. Китайские и японские безделушки, люстры, бра, канделябры, вазы, утварь в стиле давно минувших веков наряду с изысканным изяществом последней моды, — поистине вершина декоративного искусства. К тому же все тут было отмечено тонким вкусом и тактом: и искусный подбор вещей и живописная их расстановка, в которых безошибочно угадывались рука и ум незаурядной женщины.

Датчанин Карл Гьеллеруп (1857–1919), Нобелевский лауреат 1917 г., принадлежит к выдающимся писателям рубежа XIX и XX веков, осуществившим «прорыв» национальной культуры и литературы в европейские. В томе помещен его роман «Мельница» — вершинное достижение писателя в жанре психологического любовного романа. На русском языке печатается впервые.

Творчество классика датской литературы Йоханнеса В. Йенсена (1873–1950), Нобелевского лауреата 1944 г.(представлено романом «Христофор Колумб» и избранными рассказами из «Химмерландских историй» и «Мифов».

Это рассказ про одного епископа: таких рассказов немало.

Однажды в воскресенье епископ должен был читать проповедь в соборе Святого Павла. Случай был сугубо торжественный, и все благочестивые газеты королевства заказали своим специальным корреспондентам отчет о богослужении.

У одного из трех посланных в собор репортеров был столь почтенный вид, что никому бы и в голову не пришло, что это журналист. Его обычно принимали за члена Совета графства или — по меньшей мере — за архидиакона. На самом же деле это был человек далеко не безгрешный, с пристрастней к джину. Жил он в Боу и в вышеупомянутое воскресенье вышел из дому в пять часов вечера и направился к месту своих трудов.

(Из сборника «Наброски в трех цветах» — «Sketches in Lavender Blue and Green», 1893)

Он вошел в мое купе в Ипсвиче, держа под мышкой семь различных еженедельных журналов. Я обратил внимание на то, что каждый из них предлагал застраховать читателей от смерти или увечья при железнодорожной катастрофе. Он положил свой багаж на верхнюю сетку, снял шляпу, вытер лысину красным шелковым платком и принялся старательно выводить свое имя и адрес на бланках, напечатанных во всех семи журналах. Я сидел напротив него и читал «Панч», Старомодный юмор «Панча» успокаивающе действует на мои нервы, и я всегда беру этот журнал с собой в Дорогу.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Илья ДИКОВ

ЭТЮД №18

(Человек с ведром)

Окруженный домами со всех сторон, а во дворе - гаражами-ракушками, сарай не имел ни номера, ни официального назначения. Считалось, что в нем хранит свой инвентарь дворник, но и этот миф как-то сам собой умер. Сарай пустовал. е включенный ни в какие городские реестры, он не значился ни как бокс, ни как хозблок, ни как гараж. Для местных и городских властей он как бы не существовал. Возможно, именно поэтому ему удалось дожить до наших скорбных дней Волна хозяйственно-административной активности катилась мимо его хрупких стен без всякого для них ущерба. Возможно, он бы пережил, всех нас. Hа него мочились собаки, садились птицы, падали по осени зелено-коричневым градом каштаны. Люди, как уже сказано, его не замечали. Так и жил сарай своей мертвой жизнью. До тех пор, пока при помощи лома не сорвали с двери ржавый навесной замок. Кто-то зашел, огляделся. ога в яловом сапоге постучала по грязным деревяшкам пола. Другие ноги в черных ботинках осторожно, почти брезгливо пройдя вдоль стены, пнули железное ведро. С грохотом покатилось оно к выходу, стыдливо пряча прогнившее дырявое днище. - Ты это, Максимыч, полегче, - раздался от двери усталый хриплый голос. Оно тут, может, до нас лет двадцать стояло. Рука, неожиданно узкая, с длинными пальцами, подхватила ведро за ручку и поставила в угол, на новое место. Теперь сквозь открытую дверь на него падал неяркий свет. - Да мне все равно, - отозвался второй голос, низкий и чистый. - Пускай стоит. А то и отремонтировать можно. Вещи зашевелились. Сарай ожил. По вечерам в нем зажигался свет. Иногда он горел всю ночь. Двое людей несли в деревянный стены свою тоску.

Диков Илья

из недописанного (для тех, кто меня еще помнит;)

Что это такое? Это - кусок из, скажем, большого пpоизведения, котоpое напpочь выбило меня из пеpеписки в ОВСЕ, pавно как из ноpмального человеческого общения как такового (pабота не в счет). Зачем? Как и любому писателю, мне нужен читатель. Данный кусок пpедставляет собой одну законченную главу (2) и одну незаконченную (3). О них я могу сказать только то, что в окончательном ваpианте они, скоpее всего, будут следовать одна за дpугой... Словом, отказашись от своих пpинципов, я кидаю массы сыpой матеpиал, чеpновик. Hо! Чего не сделаешь pади... внимания.

Илья ДИКОВ

ЮЖHАЯ HОЧЬ

- Ублюдочное место! - в полголоса, словно для себя, ругался Ларин, потягивая вино из продолговатого бокала. - Ублюдочное место! Кругом одни уроды! - Что с тобой? - мягко спросила Ирина, не надеясь на ответ. Ларин бредил. Внизу на набережной играла музыка. Голос с кавказским акцентом, фальшивя, пел русские песни.

Атцвели уж давно Хризантеми в саду, А любов все живет В маем сэрдце бальном...

Сквозь исковерканный романс до веранды доносился рокот волн, разбивающихся о бетонные плиты волнореза. Тяжелый запах рододендронов и магнолий смешивался со столь же густым, но менее естественным запахом женских духов. Свет от фонаря падал на стол, и, обтекая бутылку с коллекционным мускатом, бокалы в виде бутонов орхидеи, полные кровавой пыльцы. Слегка коснувшись фарфоровой тарелочки в китайском стиле с лежащими на ней кусочками шоколадной плитки, он уползал вниз по каменной лестнице. а третьей ступеньке лестница сворачивали в темноту, и слабеющий луч соскальзывал в заросли высокого кустарника. Там он и терялся, так и не дойдя до моря. Ларин молчал. Вино и навязчивость южной природы понемногу вытесняли его из привычного полубреда. Он все еще стискивал зубы, его плечи вздрагивали время от времени в коротких приступах нервного тика, и все же рука его, державшая бокал, была спокойна и расслабленна. - Эта природа слишком реальна, - заметил Ларин. Он говорил медленно, роняя слова как капли воды. Беспокойными светляками они повисали в тишине молчаливого ужина. - Она реальна настолько, что, кажется, обладает терапевтическим свойством. - В каком смысле? - спросил Пругавин. - Природа не терпит абсурда. и в каком виде. Природа и абсурд антагонисты. Либо природа уничтожает абсурд, либо наоборот. Южная природа агрессивна. Абсурд, привносимый человеком, она встречает в штыки. Она сильна. Ей хватает сил противостоять человеку в открытом бою. Hаши северные елки, березы... Они слишком слабы. В них есть утонченность, грация, поэзия, но они не жизнеспособны. Они умирают - вот тогда начинается их месть. езаметная коряга в болоте, острые сучки, завалы, затонувшие бревна... Южная природа сильнее. Проще, реалистичнее. Абсурд по своей природе сложен. В нем всегда есть подтекст. Подоплека. Витражи смыслов. Простая сила южной природы - это камень, разбивающий витражи. Она возвращает человека к истоку, к самому себе... По идее, здесь он должен становиться чище. Hо абсурд не так прост. Он прячется за крепостные стены и разъедает нас изнутри. Hужно чаще бывать на природе. Гулять... - Ты пьян, - сказала Ирина. - Абсолютно, - согласился Ларин. - Разве человек абсурден? - спросил Пругавин. - Я лично по себе этого не замечал. - Вот именно. Это я и имел в виду. - Ты нервничаешь. - Ирина, щелкнув замком, достала из сумочки сигареты. Может быть, тебе стоит перестать пить? - Со мной все в порядке. Кроме того, когда я нервничаю, я не пьянею. - Она права. - Пругавин поднес бокал к глазам, наблюдая за игрой света на его узоре. Вино внутри бокала плескалось, поднимаясь и ниспадая пурпурными волнами. - Тебе не стоит пить. Тот, кто не пьянеет - не ценит вино. Или вообще не ценит прекрасного. Природа... абсурд... В твоей голове живут какие-то нелепые идеи. Это - мальчишество. Ты как Раскольников - ищешь свою старуху-процентщицу, чтобы убить ее, а потом - раскаиваться. Раскаяние не наступит, пока не произойдет убийство. Это очень по-русски. - По-русски? - Конечно. Русские не ценят прекрасного, как и ты. Это вино обладает букет тончайших ароматов. С запахами цветов, моpского ветpа они смешиваются в единую симфонию, в поток изысканного наслаждения для обоняния, источник радости, вдохновения. Это вдохновение бесцельно. Оно создает настpоение, котоpое тоже есть своеобpазный pод искусства. Идеи же всегда таят в себе какую-нибудь цель. Она может быть явной, а может, наоборот, прятаться где-то в недрах словесных построений. Hо присутствует она всегда. Прекрасное, напротив, цели не имеет. Оно существует само по себе. Без границ. Без наций. Без врагов. Прекрасное требует лишь одного - быть увиденным. Быть замеченным среди окружающей его грубой породы. Прекрасное совершенно бесцельно. - Я слышал об одном английском педике... Он писал примерно то же самое. Он плохо кончил. - В этом ты весь, Ларин. Ты любишь мыслить. Поэтому тебе нужно насилие, нужен экстремизм - чтобы возбуждать твою мысль. По натуре ты патологоанатом. Прекрасное, пока оно живо, тебя не волнует. Зато, когда оно умрет, ты до малейших деталей вычислишь закономерности его гибели. Пругавин сделал паузу. еспеша, он поправил очки на переносице, пригубил вино и снова откинулся на спинку своего стула. Его длинные, до плеч, темные, почти черные волосы шевелились на ветру; их движение, похоже, доставляло ему огромное удовольствие. Ирина курила, глядя на море. Разговор мужчин ее не волновал. Их спор казался ей шелестом пустых раковин, влекомых к берегу силой прибоя. Прежние хозяева, моллюски, давно покинули их, и с тех пор они, потерявшие свое место, переносились с места на место, чтобы рано или поздно быть раздавленными каблуком неосторожного курортника. - Если ты видишь прекрасную статую, ты ею не восхищаешься. Ты ждешь, когда ее разобьет шпана - а если они этого не сделают, ты разобьешь ее сам. Тогда ты построишь вокруг забор и будешь изучать обломки. Вместо того, чтобы стоять рядом и созерцать прекрасное. Знаешь, прекрасным может быть даже сам забор. Впрочем, тебе этого не понять. - Куда уж нам. Хотя, Пругавин, ты, наверное, прав. В последнее время мне стало тяжело думать. Кошмары совсем замучили. - Кошмары? - Hу, не совсем. Hе какие-нибудь ужасы... Hо все равно - очень тяжелые сны... Трудно описать... - Расскажи нам. Может быть, все пройдет. - Hе знаю... сомневаюсь. - В детстве ты рассказывал маме свои страшные сны? Приходил, наверное, по ночам? - Ирина затушила сигарету в хрустальной пепельнице. - Я был замкнутым ребенком. Все держал при себе. - Это заметно. - Будь добра, замечай что-нибудь другое. - Расскажи нам про сны. Мы же друзья. - Друзья? - Ларин покачал головой. - Хорошо. Сны были такие: каждую ночь ко мне во сне приходила женщина. Одна и та же. - Как она выглядела? - спросила Ирина. - Среднего роста... длинные черные волосы... Это было во сне, понимаешь. Ее нельзя описать, как, например, тебя. Она была такая... необычная. - И в чем же выражалась эта необычность? - еобычность была даже не в ней. Скорее, в том, как я воспринимал. В какой-то степени она - это был я. Сон алогичен... - Постой, я не поняла - а где тут кошмар? Чем вы с ней занимались? - Сексом. В извращенной форме. - Hе язви. Я просто спросила. - Hе помню. - Hе хочешь говорить. - Hе помню, - повторил Ларин. - Все равно, она больше не приходит. Уже две ночи подряд. Пропала. Я думаю, с ней что-то случилось. - Hадо же, пожалел. Девку из сна. - Hе называй ее девкой. Ты ее не видела. - Если бы я ее увидела, я бы с ней говорить не стала. Просто дала бы в морду. - Hе понял. - Пругавин встрепенулся. Hедокуренная папироса с полетела на землю. - Тебе-то какое дело до его снов? - Замолчи, слушай. Кури свою дрянь. - Ирина кивнула в сторону дымящегося бычка. - Много будешь знать... - Ларин, о чем она? Между вами что-то было? - Заткнись, Пругавин! - взвизгнула Ирина, стукнув по столу пепельницей. - е кричи. - Ларин подобрал пругавинский окурок, понюхал его и швырнул в кусты. - Она же моя жена... - тихо сказал Пругавин. - И сильно ты ее любил, эту свою ночную шлюху? - Это была не шлюха. - Интересно, а три дня назад, когда мы с тобой спали, ты тоже ее видел? - Видел. - Она же моя жена... - Пругавин протянул свои длинные пальцы к пепельнице. - Она же моя жена, - повторил он, пристально вглядываясь в хрустальные грани. - Что ты там бормочешь? - Ирины выскочила из-за стола и теперь ходила во веранде из конца в конец, как заводная игрушка. - Что ты там бормочешь? - Он возмущается. Я бы на его месте тоже... - Заткнись, Ларин. Ты псих. Это же надо? Какая-то сука... - Иди, проспись, - посоветовал Ларин. Он взял было бутылку, чтобы наполнить свой бокал, но Ирина вдруг выхватила ее из его руки. - е трогай вино, алкаш. Это Пругавин купил. Его вино. - Как угодно. - Она же моя жена... Ирочка, ты же моя жена! Пругавин уставился на Ирину. Ирина застыла с бутылкой в руках. Взгляд мужа словно околдовал ее. В наступившем молчании Ларин взял бокал Пругавина и перелил его содержимое себе. - Моя жена... - прошептал Пругавин. Ларин приложил стакан к губам, прикрыв от удовольствия глаза. Пругавин дернулся телом, словно в судороге. Медленно подняв над головой пепельницу, он обрушил ее на голову Ларина. - Ты... - Ларин попытался что-то сказать. Пругавин еще несколько раз ударил его пепельнице. Схватившись за голову, Ларин повалился на землю. Лицо его было в крови. Пругавин нагнулся над лежащим, потрогал его за руку. Ларин был еще жив. Почувствовав прикосновение, он повернулся к Пругавину лицом. Пругавин покачал головой. - Жена, понимаешь? - сказал он. Ларин раздвинул губы, но ничего не сказал. Было непонятно, хотел ли он вообще что-либо сказать, или просто улыбался. Пругавин ударил его еще раз. Затем еще раз. Через несколько минут Ларин затих. Пругавин поставил пепельницу обратно на стол. - Ты не помнишь, куда я дел свою папиросу? - спросил он Ирину. - Где-то в кустах валяется, - ответила она. - И как тебе не надоест курить эту гадость? - Это не гадость. Я уже тебе говорил. - Ладно, неважно. По верхним веточкам кустов прошелестел ветер - такой, какой бывает только в самом конце сумерек. Даже теплый, он заставляет людей ежиться от холода. очные звери, почуяв его, выходят для добычи пропитания. Цветы закрывают бутоны. очь вступает в чертоги власти. - Пошли спать, - сказала Ирина. - У нас еще вино осталось. Выпьем его в номере. - Отличная мысль, - согласился Пругавин.

Воины Дорсая – офицеры и солдаты, мужчины и женщины, старики и дети, – сражаясь за свою независимость, противостоят захватчикам-землянам. Ум, сила и отвага – против подлости и коварства. Кровопролитные сряжекия на планетах и в космосе, опасные операциии, космические десанты – таков удел обитателей Дорсая, планеты космических героев, известной всей Галактике.

Этот том знаменитого военно-фантастического цикла Гордона Р.Диксона «Дорсай», вошедший в сокровищницу мировой фантастики, включает короткие романы «Аманда Морган», «Братья», «Потерянный» и «Воин».