Женщины русских селений

Стол был накрыт с роскошью бедняков: вся еда, приготовленная без соприкосновения с руками человека, была куплена в Зейбарс, в дорогой кулинарии на 81-й, приволочена Верой на своем горбу через весь Нью-Йорк в Квинс и разложена наспех в простецкие китайские плошки. Еды оказалось вдвое больше, чем нужно для трех стремящихся к похуданию женщин, а выпивки — на пятерых пьющих мужиков, которых как раз и не было.

Обилие выпивки образовалось случайно: хозяйка дома Вера выставила от себя водки обыкновенной, без затей, и еще одна стояла в шкафчике, и обе гостьи принесли по бутылке: Марго — голландский Cherry, а Эмма, москвичка командировочная, — поддельный Наполеон, приобретенный в гастрономе на Смоленской для особо торжественного случая. Он и представился, этот случай, выпала эта безумная командировка, о которой она и мечтать не мечтала.

Другие книги автора Людмила Евгеньевна Улицкая

Роман – лауреат Букеровской премии 2001 года.

"Крепкий семейно-медицинский роман, по нынешним временам до неприличия интеллигентский, опоздавший как минимум лет на двадцать пять. История размывания одной профессорской семьи, а попутно – картина вырождения целого этноса (время действия – сороковые-шестидесятые). Разгром генетики, похороны Сталина, богемные джазмены. Более всего напоминает даже не Трифонова, Дудинцева и Гроссмана, а сорокинскую "Тридцатую любовь Марины", только на полном серьезе, без знаменитого финала – лютого оргазма под гимн СССР. Поразительно, с какой кротостью отказывается Улицкая от выгодных сюжетных ходов: в "Казусе Кукоцкого" есть больные Альцгеймером, наследство из Буэнос-Айреса, близнецы-развратники и даже серийный убийца. Мимо всего этого классического инвентаря успешного беллетриста Улицкая проходит с потупленным взором: не возьму, не надо, не хочу. Она невеликая мастерица слагать затейливые сюжеты и, похоже, не имеет никакого представления о литературной конъюнктуре, но она, конечно, писательница, у которой – дар".

Лев Данилкин, "Афиша"

«О теле души» – новая книга прозы Людмилы Улицкой. «Про тело мы знаем гораздо больше, чем про душу. Никто не может нарисовать атлас души. Только пограничное пространство иногда удается уловить. Там, у этой границы, по мере приближения к ней, начинаются такие вибрации, раскрываются такие тонкие детали, о которых почти невозможно и говорить на нашем прекрасном, но ограниченном языке. Рискованное, очень опасное приближение. Это пространство притягивает – и чем дальше живешь, тем сильнее…» (Людмила Улицкая).

Содержит нецензурную брань

Когда солнце растопило черный зернистый снег и из грязной воды выплыли скопившиеся за зиму отбросы человеческого жилья — ветошь, кости, битое стекло, — и в воздухе поднялась кутерьма запахов, в которой самым сильным был сырой и сладкий запах весенней земли, во двор вышел Геня Пираплетчиков. Его фамилия писалась так нелепо, что с тех пор, как он научился читать, он ощущал ее как унижение.

Помимо этого, у него от рождения было неладно с ногами, и он ходил странной, прыгающей походкой.

Главный герой книги – положительный молодой человек, воспитанный мамой и бабушкой. В романе раскрываются взаимоотношения сына и матери, описано состояние подчинения человека чувству долга и связанные с этим потери.

По первым главам может показаться, что «Искренне ваш Шурик» – очередное выступление Улицкой в ее коронном жанре: объемистой, тягуче-неторопливой семейной саги, где положено быть родовому гнезду, несчастливым любовям, сексуально неустроенным умницам и интеллигентным, многоязыким детям. Издевка проступает в самый разгар интриги, когда семья уже есть, и родовое гнездо свито, и главный герой вступает в пору полового созревания. Становится понятно, что уж никак не ради бессловесного, мягкотелого, чересчур уж ответственного Шурика, из чувства жалости спящего со всеми попавшимися женщинами, понадобилось городить весь объемистый роман. На самом деле у Улицкой был совсем другой интерес: сосредоточенная ностальгия по Москве конца семидесятых, которую она реконструирует по мельчайшим черточкам, на каждой странице развешивая опознавательные знаки. Вот булочная напротив «Новослободской», вот полупотайные гомеопаты на «Измайловской», вот проводы отъезжантов, подготовительные лекции в МГУ, дворы на «Кропоткинской», котлетки из кулинарии при «Праге». Чем дальше, тем чаще действие начинает провисать, теряясь в бесконечных, чрезмерно дамских, не свойственных легкой прозе Улицкой многоточиях, – и одновременно растет уверенность, что внешность героев, их любимые словечки, адреса, сапожники, манера подводить глаза и прочие мелкие детали биографии старательно собраны по знакомым и в узком кругу должны узнаваться не хуже, чем у персонажей какого-нибудь кузнецовского «Лепестка». Что же до героя, то первая его любовь, засыпая на борту самолета Тель-Авив – Токио, очень мудро резюмирует: «В нем есть что-то особенное – он как будто немного святой. Но полный мудак». Точнее не скажешь.

Мудрая старуха, обитающая среди книг и молчания. Озлобленная коммунистка, доживающая свой век в израильском приюте. Сорокалетняя американка — якобы благополучная, но искалеченная воспоминаниями. Немка, ради искупления вины своего народа работающая в христианской общине под Хайфой. Католическая монахиня, ныне православная попадья, нашедшая себя на Святой земле.

Израильский радикал, неуравновешенный подросток, грустный араб-христианин, специалист по иудаике.

Большая политика и частная жизнь. США, Израиль, Польша, Литва, Россия. А в центре этого разрозненного и всё же отчаянно единого мира — еврей, бывший «крот» в гестапо, бывший партизан, ныне — католический священник.

Человек, чья жизнь объясняет, как люди живы до сих пор, как не утопили себя в ненависти и боли.

Новый роман Людмилы Улицкой — о странствиях духа во мраке мира, о том, как всякий ищет и находит свет вокруг и в себе. О кармелите Даниэле — человеке, с чьей жизнью не способна соперничать никакая литература.

О человеке, который до последнего дня оставался милосердным солдатом.

Это вывернутый наизнанку миф о неистовой колхидской царевне Медее, это роман не о страсти, а о тихой любви, не об огненной мести, а о великодушии и милосердии, которые совершаются в тех же самых декорациях на крымском берегу.

Но главное для меня — не прикосновение к великому мифу, а попытка создать по мере моих сил и разумения памятник ушедшему поколению, к которому принадлежала моя бабушка и многие мои старшие подруги. Они все уже ушли, но мысленно я часто возвращаюсь к ним, потому что они являли собой, своей жизнью и смертью, высокие образцы душевной стойкости, верности, независимости и человечности. Рядом с ними все делались лучше, и рождалось ощущение, — что жизнь не такова, какой видится из окна, а такова, какой мы ее делаем.

Две маленькие девочки, обутые в городские ботики и по-деревенски повязанные толстыми платками, шли к зеленому дощатому ларьку, перед которым уже выстроилась беспросветно-темная очередь. Ждали машину с капустой.

Позднее ноябрьское утро уже наступило, но было сумрачно и хмуро, и в этой хмурости радовали только тяжелые, темно-красные от сырости флаги, не убранные после праздника.

Старшая из девочек, шестилетняя Дуся, мяла в кармане замызганную десятку. Эту десятку дала Дусе старуха Ипатьева, у которой девочки жили почти год. Младшей, Ольге, она сунула в руки мешок — для капусты.

Неожиданно актуальный сценарий от Людмилы Улицкой!

«Предполагается, что если ружье в первом акте висит на стене, то в последнем оно должно выстрелить. Многие годы я писала разные тексты и… не публиковала.

И вдруг оказалось, ружье-то стреляет. И не холостыми патронами. Cценарий «Чума», сочиненный очень давно, оказался неожиданно актуальным. Лучше бы этого не было! Но это так…»

Людмила Улицкая

Популярные книги в жанре Рассказ

Прудникова Ангелина Владимировна родилась и выросла в городе Северодвинске Архангельской области.

В высшем техническом учебном заведении получила специальность кораблестроителя. Сначала со стальным керном и молотком разметчика, потом с карандашом и рапидографом конструктора осваивала профессию корабела. И всегда — и в юности, и позже, не расставалась с пером: описывала свои впечатления в дневниковой, стихотворной, а с 1986 года — в форме рассказа.

В тот день Гоша пришел с букетом роз, полукилограммовой коробкой конфет и огромной банкой дорогущего кофе. Освободив цветы из многих слоев шуршащей бумаги и трех газет, которыми они укрывались от мороза, Лиза восторженно ахнула — чайные! Нежно–желтые донца, розоватые кончики лепестков! Ее любимые! — и бросилась разогревать ужин.

На маленькой кухоньке уютно тикали часы, в лучах электрического света блестели подсолнухи — фарфоровое украшение, подаренное им на свадьбу, — на столе исходила паром горка пельменей, скрытая сметаной и петрушечной зеленью, Колька сидел на стульчике, болтал что–то свое, веселое, швырял Кота–в–сапогах на пол и изо всех сил тянулся к вкуснючим конфетам… Вечер получился праздничным. Разрумянившаяся Лиза выставила парадные чашки, открыла банку кофе, и они засиделись допоздна, потягивая бодрящий ароматный напиток и, как в старые добрые времена, болтая обо всем на свете.

Скажу сразу: друзей у меня нет, никогда не было и не будет. Хотя, по–моему, был у меня один друг Сергей, но он меня предал или я его предал, в общем, насчёт дружбы мы оказались кристально чистые, честные люди, прозрачные как водка и т. д. и т. п.

Не знаю, как начать, или начать, а случилось это первого апреля, год не важен. Месяц весна. Да — была весна — шёл снег. Было холодно и склизко. Я, помнится, шёл и, поскользнувшись, потерял голову. Скорее нет, это был кочан капусты, который, выскользнув из рук, шлёпнулся на мостовую. При этом этот удар перепутал в голове все оставшиеся мысли…

Вера — фамилия. Зато имя у него вполне мужское. Анапест. Но если фамилию, против коей у него никогда не возникало претензий, ему навязали родители, то именем он себя означил вопреки их воле. Он весьма рано осознал себя поэтом, и с этим ничего нельзя было поделать.

С годами, когда провинциальный вундеркинд познал большую жизнь, столкнулся с абсурдом и серостью бытия, ужаснулся массовым равнодушием к поэзии, он, в конце концов, согласился с тем, что принятый им псевдоним для понимания народом преждевременен. И стал откликаться на фамилию. Постепенно последняя вытеснила из употребления псевдоним. И, несмотря на то, что у многих она вызывала нездоровые ассоциации, он стал под сочинениями подписываться — как то делают поэты Востока, однословно.

На самом деле моя мама человек в высшей степени добрый и в высшей степени взбалмошный. Ладить с ней нет просто никакой возможности. Она может дать сто заданий одновременно, затем отменить их, затем снова задать, в конце концов переделать все самой, а меня отругать за неповиновение. Она может в субботу браниться из-за того, что похвалит в понедельник. Купить мне новый наряд, а затем, решив, что я недостаточно пылко изъявляю благодарность, засунуть обнову глубоко в шкаф, пообещав не выдать никогда. Словом, моя мама… Это моя мама.

Все началось с ружья. С того самого ружья, что лежало у него в спальне на шкафу уже лет десять — после того как мать, у которой оно хранилось до этого, сказала ему: «Знаешь, ружье — это все-таки мужская вещь. Я думала, ты его заберешь, когда я умру, но возьми лучше сейчас. У тебя уже свой дом. Пусть в нем будет что-нибудь от отца. А то я тебе о нем все что хотела все равно рассказать не успею, да ты и не спрашиваешь особенно. Может, ты и не виноват — он ведь умер, когда ты еще совсем маленький был, — что ты о нем помнишь, чтобы спрашивать. А так — на глаза попадется и вспомнишь. Только не продавай, пожалуйста, а то вы все любите старье продавать, все вам деньги нужны. Ружье-то действительно хорошее — отец говорил, что у него лучшего не было, хоть он и охотник так себе был — разве пару раз в год выберется, а это любил. Забери, а?». И он взял и отвез к себе выгоревший светло-зеленый брезентовый чехол, в котором тяжело позвякивало разъятое на две половины оружие какой-то легендарной книжной марки — то ли винчестер, то ли зауэр, то ли еще чего — мать уже не помнила, а сам он в этом и вовсе не разбирался.

Вы, темные арки,

О, пусть вас не станет!

Пусть светлый и яркий

Приветливо глянет

Эфир голубой!

Гёте

Первые дни в светлой и просторной квартире были днями тишины и благодарности. Бабушка учила Аню чтить свою родню, и по бабушкиным законам Аня располагала всех родственников по рангам родства и так же по рангам старалась чтить. Все, кто находился за пределами этого генеалогического круга, были на втором плане, и отношения с этим «вторым планом» сводились к одолжению и отдаче долга. Эта четкость расположения человечества очень нравилась Ане, тем более что это была ее с бабушкой собственная теория и пока что в ней было минимальное количество исключений, Ане было девятнадцать лет, бабушке семьдесят девять и между ними не было никого, кто оспорил бы это замечательное построение. Тетя Наташа, к которой Аня переехала, думала о мире иначе и потому два года не поддавалась обязательствам кровных уз и не брала к себе племянницу. Но все-таки и она сдалась, так что, переезжая, Аня по-бабушкиному кротко и с удовольствием думала, что «родная кровь всегда скажется». За это она была особенно благодарна тете Наташе.

Он стоял поодаль, слушал, как дочь спит.

Она худая, загорелая. У него хорошее лицо доброго человека.

Он подошел к постели, погасил лампу, которую она забыла выключить, постоял в темноте и снова зажег свет. Это ее разбудило.

— Я тебя разбудил?

— Нет, — ответила дочь.

— Ты спала, я видел.

— Я не спала.

— Ну, тогда спи.

— Я не хочу.

— Вчера проболтали всю ночь — я надеялся, что ты сегодня выспишься. И вот опять. Нельзя же не спать две ночи подряд.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В рассказе «Зверь» рассказывается о проказнике-коте, неизвестно откуда и зачем пришедшего в дом вдовы. На первый взгляд может показаться, что рассказ учит нас любить животных. Но, если всмотреться в образ кота, обратить внимание на развязку, сон вдовы, то можно понять, что смысл вовсе не в отношении человека к природе, а во взаимоотношениях между самими людьми. Улицкая ставит проблему одиночества человека, проблему непонимания между людьми. Через образ кота она показывает озлобленность сторон, но если его просто погладить, то есть просто отнестись к нему хорошо, то и он тоже ответит добротой и не будет вредить.

Среди детей, плененных в бесланской школе, был 13-летний Саша Погребов. «- Они (боевики. - Прим. авт.) с утра над нами стали издеваться. Мы все раздетые сидели, и террорист увидел у меня крестик на шее. В это время под окнами школы уже рвануло первый раз. Мальчишку потыкали стволом в грудь, вминая крестик в худое тело, потом потребовали: «Молись, неверный!» Саша крикнул: «Христос Воскресе!» И тогда бандиты стали бросать в переполненный спортзал гранаты! Сашка понял, что терять больше нечего. Среди взрывов и криков он что-то закричал, а что, и сам не вспомнит, и бросился в открытое окно. А за ним побежала еще сотня детей» (так его рассказ передает «Комсомольская правда» от 6 сентября).

Вечеринка по поводу годовщины развода Яны Михайловой закончилась весьма плачевно: застолье испортил некстати явившийся муж-ревнивец, а утром девушка обнаружила у своего порога труп молодого мужчины, убитого ее кухонным ножом… Что дело это чересчур опасное и мутное, Яна поняла, когда объявился брат покойного, Максим Горохов – один из самых богатых людей в городе. Он надавил на следствие, и вскоре преступник уже сидел за решеткой. Это был Игорь – бывший муж Яны. Но так ли все просто, как кажется на первый взгляд?..

Ни одному человеку не придет в голову мысль, что этот милейший человек, ученый, директор крупного института – безжалостный маньяк-убийца и насильник. Совершая свои преступления, он не оставляет следов. Его поступки лишены видимой логики и всегда спонтанны. Но вот преступник допускает несколько незначительных ошибок, и этого уже достаточно для того, чтобы гениальный эксперт Дронго вышел на его след…