Женитьба Лаучи

Повесть «Женитьба Лаучи», написанная Роберто Пайро в традиции испанского плутовского романа, рисует сатирическую картину аргентинской провинциальной жизни начала XX века. В ней она представлена увиденной глазами некоего мелкого пройдохи, носящего кличку Лáуча, что значит «Мышь».

Лаконичная и емкая, четкая по композиционному рисунку повесть в оригинальном издании имела подзаголовок «Плутовской роман». Это определение точно указывает на его истоки и на родословную героя. Лауча, странствующий по городам и весям Аргентины, пронырливый и в то же время малоудачливый, битый жизнью плутишка,– плоть от плоти испанских плутов.

Отрывок из произведения:

Его прозвище «Лáуча»[1] – кличка, а не имя, данное при крещении, – подходило к нему как нельзя лучше.

Росту он был маленького, щуплый, пугливый, прыткий; не лицо, а острая мордочка, над губами щетинились редкие, чахлые усики; блестящие, выпуклые, как бусины, черные глаза, почти без белков, дополняли сходство, еще более разительное из-за покатого узкого лба и выгоревших, мышиного цвета волос.

Кроме того, никто не помнил его настоящего имени. Лаучей звали его еще на родине, во внутренней провинции; кличку Лауча ему давали повсюду, куда только ни забрасывала его лихая судьба. Лаучей назвали его в Буэнос-Айресе, едва лишь он прибыл в город, причем так и не выяснилось, кто первый дал ему это прозвище; Лаучей называли его и стар и млад в течение тридцати одного года – с пятилетнего возраста до самой смерти, настигшей его в тридцать шесть лет…

Другие книги автора Роберто Хорхе Пайро

Роман «Веселые похождения внука Хуана Морейры» сатирически изображает «путь наверх» невежды и беспринципного интригана, который, пользуясь самыми низкопробными и беззастенчивыми средствами, достигает высокого положения в обществе.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Тибурций был по — настоящему очень странный человек: в его странностях не было ничего нарочитого, и, приходя домой, он не сбрасывал их, как шляпу и перчатки; он был оригинальным в четырех стенах, без свидетелей, наедине с собой.

Но я прошу вас, не думайте, что Тибурций был просто смешон, что у него была какая‑нибудь невыносимая для всех, навязчивая мания: он не ел пауков, не играл ни на каких инструментах, никому не читал стихов; это был уравновешенный, спокойный юноша, он говорил мало, слушал еще меньше, взор его из‑под полуопущенных век, казалось, устремлен был всегда в глубь его души.

Это было в последний день гуляния на Монмартре. На подмостках какого‑то балагана усердно зазывал публику охрипший паяц, тыча грязной тростью в грудь намалеванного масляной краской великана, вокруг которого толпились на афише голубые герцогини и вишневые дипломаты.

Я вошел. Я всегда захожу в такие места: всю жизнь меня тянуло к монстрам. Мало найдется голов — голов Циклопа или Аргуса, крошечных или громадных, плоских или квадратных, похожих на тыкву или на доску ломберного стола, которых бы я не ощупал и не обмерил, по которым не постучал бы с целью узнать, что же находится там, внутри.

Священник кончал мессу, когда к нему привели пленных. То было в диком ущелье Аричулегийских гор. Обломок скалы, из-под которого торчал огромный корявый ствол фигового дерева, образовал некое подобие алтаря, покрытого вместо скатерти карлистским знаменем, обшитым серебряной бахромой. Два выщербленных алькаразаса заменяли сосуды для святых даров, и когда причетник Мигель, который прислуживал во время мессы, поднимался для того, чтобы отложить в сторону евангелие, было слышно, как в его походной сумке звякают патроны. Кругом с ружьями за плечами выстроились в молчании солдаты Карлоса, склонив на белый берет одно колено. Раскаленное солнце, пасхальное солнце Наварры, заливало своими ослепительными лучами этот гулкий, наполненный зноем уголок ущелья, где лишь изредка пролетавший серый дрозд нарушал монотонное бормотание священника и причетника. Немного повыше, на зубчатой вершине скалы, неподвижные силуэты часовых вырисовывались на фоне неба.

Спектакль только что окончился. В то время как толпа, по- разному воспринявшая пьесу, хлынула к выходу, двигаясь под лучами фонарей на главном подъезде театра, несколько друзей, среди которых находился и я, ожидали поэта у артистического подъезда, чтобы его поздравить. Его произведение не имело, впрочем, блестящего успеха. Слишком сильное для робкого и опошленного воображения современных зрителей, оно выходило за рамки подмостков, этой границы условных приличий и допускаемых вольностей. Педантичная критика заявила: — «Это совсем не сценично!», а бульварные остряки, как будто растроганные прекрасными стихами, в отместку твердили: «Ну, это не даст сборов!» Мы же гордились нашим другом, который смело заставил звучать и вихрем кружиться свои чудесные, драгоценные строки — весь рой его поэтического улья, — вокруг искусственного и мертвящего света люстры, не побоялся вывести действующих лиц в натуральную величину, не обращая внимания на оптические условия современного театра, на тусклые бинокли и слабое зрение.

Я был еще только взрослым школьником, когда Фонтане внезапно стал важной шишкой благодаря своему диплому лиценциата прав, рано выросшей бороде и передовым убеждениям. Это было в 1868 году; он держал речи в собраниях молодых адвокатов и даже пописывал сатирические статьи в газетках Латинского квартала. Он приобретал известность, а его отец становился знаменитостью. Этим преимуществом мой друг пользовался с пленительной легкостью, свойственной ему во всех делах. Он бывал у меня уже не так часто, как раньше, но относился ко мне с прежней симпатией. Я был ему за это очень признателен. Однажды утром я имел удовольствие гулять с ним в Люксембургском саду. Это было весной; небо сияло; свет, проникавший сквозь листву, нежно касался глаз. В воздухе чувствовалась радость, и мне хотелось поговорить о любви. Но, хотя в листве чирикали воробьи и на плече статуи сидел голубь, Фонтане сказал:

Ортер, основатель «Звезды», политический и литературный редактор «Национального обозрения», а также иллюстрированного листка «Новый век», — Ортер, принимая меня в своем кабинете, сказал мне из глубины своего редакторского кресла:

— Дорогой Марто, напишите рассказ для специального номера моего «Нового века». Триста строчек. Новогодний рассказ. Что‑нибудь легонькое, с привкусом аристократичности.

Я ответил, что вряд ли способен на что‑либо подобное, особенно в том духе, как он предлагает, но какой‑нибудь рассказик дам охотно.

Я знал одного сурового судью. Он был из захудалого провинциального дворянского рода, и звали его Тома де Молан. Он занялся юриспруденцией во время семилетнего правления маршала Мак — Магона[1] и надеялся, что когда‑нибудь ему доведется вершить правосудие именем короля. У него были принципы, которые он считал непоколебимыми, ибо никогда не задумывался над ними. Стоит только задуматься над каким‑нибудь принципом, как станет ясно, что под ним кроется что‑то неладное и, в сущности, ничего принципиального в нем нет. Тома де Молан тщательно оберегал от пытливых мыслей все свои религиозные и социальные принципы.

Лет десять тому назад мне случилось побывать в одной женской тюрьме. Это был старинный замок, выстроенный еще при Генрихе IV и возвышавший свои остроконечные шиферные крыши над невзрачным южным городком, расположенным на берегу реки.

Начальник тюрьмы достиг уже того возраста, когда начинают подумывать об отставке. Парик у него был черный, а борода седая. Это был своеобразный начальник. Он самостоятельно мыслил и был человечен. Он не питал иллюзий относительно нравственности трехсот своих подопечных, хотя отнюдь не полагал, чтобы она была намного ниже, чем у каких‑нибудь других сотен женщин, взятых наугад в любом городе.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Земля уничтожена могущественной расой чартора, на обломках Четвертой Империи зарождается новое безжалостное государство – Федерация, преследующее политических «преступников», потерпевших поражение в битве с чужими. Это – лишь тень войны, идущей в пространстве и времени, в бесконечных альтернативных срезах. Войны двух сверхцивилизаций. Кто-то обретает бессмертие, за которое нужно платить веками, кто-то понимает, что его жизнь – иллюзия.

«Время теней». Сложный, жестокий, но невероятно захватывающий мир. Тысячи федеральных систем, связанных Мегасетью и военной мощью Федерации. Паранормы и охотники за головами, синтетические убийцы и виртуальные конструкты. Здесь каждое действие несет серьезные последствия.

Звезды, звезды, звезды… Манящие, неожиданно близкие: протяни руку – и достанешь. Такие звезды можно увидеть только летом и только в южных широтах. Мириады звезд на черном небосводе, бесчисленные жемчужины, напоенные собственным светом, искристый, переливчатый бисер, разбросанный по бескрайнему полю… Одни горят не затухая, другие мерцают, тускнея на глазах и вновь наливаясь серебристым сиянием. А некоторые движутся по небосводу, и это зрелище пробуждает в людях самые невероятные предположения, самые дерзкие мечты. И лишь немного погодя люди начинают понимать, что движущиеся звезды – вовсе не звезды, а насекомые, крылья которых сверкают в звездном свете. Но очарование ночи слишком велико, чтобы так просто от него избавиться. И потому люди представляют этих насекомых посланцами иных миров, несущими Земле радость и покой. В такую ночь они не хотят, да и просто не могут поверить тому, что среди звезд таится зло…

Действие повести Григория Медынского «Честь» развертывается в наше время. В центре повествования – советский школьник, девятиклассник Антон Шелестов, вовлеченный преступниками в свою шайку. Автор раскрывает причины, которые привели Антона к нравственному падению, – неблагополучная семья, недостаточное внимание к нему взрослых, отход юноши от школьного коллектива, влияние улицы, разрыв с настоящими друзьями и т. д. Антон – юноша со слабым, неуравновешенным характером. Он делает попытку порвать с засасывающей его тлетворной средой, но ему не хватает для этого силы воли. И вот участие в грабеже приводит его вместе с другими преступниками на скамью подсудимых.

Дальнейший путь Антона Шелестова – возвращение к честному труду.

(Повесть впервые опубликована в журнале «Москва» (№4,5,10,11) за 1959 г.)

Сергей Полищук (1929 – 1994) – писатель, член Союза журналистов, член Одесской коллегии адвокатов.

Глазами своего героя, молодого одессита, идеалиста и насмешника, автор остро подмечает своеобразный колорит жизни небольшого городка. Случаи из адвокатской практики, курьёзные и трагичные, разные характеры и судьбы и – любовь -составляют повесть „Старые Дороги".