Земля Тома Тиддлера

— Но почему это место называют «Земля Тома Тиддлера»? — спросил Путник.

— Да потому, что он кидает медяки бродягам и попрошайкам, — пояснил Хозяин. — Ну, те, понятно, их подбирают. А уж если это делается на его земле — земля-то и впрямь принадлежит ему, еще предки его владели ею, — да он еще небось свои медяки не ниже золота да серебра ценит и всем тычет в глаза, что это, мол, моя земля, — вот и получается совсем как в детской игре про Тома Тиддлера[1]

Другие книги автора Чарльз Диккенс

Чарльз Диккенс (1812–1870) — английский писатель, завоевавший мировую славу и необычайно популярный в России. Сложные сюжетные переплетения и глубокая эмоциональность присущи созданным Диккенсом произведениям. Роман "Большие надежды" — одна из жемчужин его творчества.

Первые выпуски детективного романа «Тайна Эдвина Друда», «одной из самых лучших книг Диккенса, если не самой лучшей», появились в апреле 1870 года. Успех был грандиозный, и вся Англия сошла с ума, гадая, удастся ли исполнить свой зловещий замысел Джону Джасперу, во имя безумной страсти не пожалевшему несчастного Эдвина Друда. Но в июне того же года Чарльз Диккенс умер, роман остался незавершенным, а каким должен быть финал, писатель не рассказал никому... Под этой обложкой напечатан и сам загадочный роман, и два приложения, причем одно из них — впервые в мире. Прочитавший их узнает все!..

Москва - Ленинград, 1929 год. Государственное издательство.

Роман создавался в годы наивысшего подъема чартизма - наряду с другими шедеврами английского критического реализма.

Роман выделяется особенно острым и многообразным сатирическим обличением английской буржуазии. Созданный Ч.Диккенсом образ мистера Домби - один из наиболее ярких образов английского капиталиста, холодного дельца, знающего одно мерило поступков и чувств - выгоду.

Изданный в 1859 году исторический роман Чарльза Диккенса о временах Французской революции.

"Идея этой повести впервые возникла у меня, когда я с моими детьми и друзьями участвовал в домашнем спектакле, в пьесе Уилки Коллинза «Застывшая пучина». Мне очень хотелось войти по-настоящему в роль, и я старался представить себе то душевное состояние, которое я мог бы правдиво передать, дабы захватить зрителя.

По мере того как у меня складывалось представление о моем герое, оно постепенно облекалось в ту форму, в которую и вылилось окончательно в этой повести. Я поистине перевоплотился в него, когда играл. Я так остро пережил и перечувствовал все то, что выстрадано и пережито на этих страницах, как если бы я действительно испытал это сам."

"Рождественские повести" были написаны Диккенсом в 40-х годах ("Рождественский гимн в прозе" — 1843, «Колокола» — 1844, "Сверчок за очагом" — 1845, "Битва жизни" — 1846, «Одержимый» — 1848) и выходили отдельными книжками к рождеству, то есть в конце декабря, почему и получили название "Рождественских книг".

«История Англии для юных», написанная Чарльзом Диккенсом для собственных детей в 1853 году, — это необыкновенно занимательное, искрящееся диккенсовским юмором повествование о великом прошлом одной из самых богатых яркими историческими событиями стран Европы. Перед читателем пройдет целая галерея выдающихся личностей: легендарный король Альфред Великий и Вильгельм Завоеватель, Елизавета Тюдор и Мария Стюарт, лорд-протектор Кромвель и Веселый Монарх Карл, причем в рассказах Диккенса, изобилующих малоизвестными фактами и поразительными подробностями, они предстанут не холодными памятниками, а живыми людьми. Книга адресована как школьникам, только открывающим себя мир истории, так и их родителям, зачастую закрывшим его для себя вместе со скучным учебником.

Как-то раз в моем присутствии один из канцлерских судей любезно объяснил обществу примерно в полтораста человек, которых никто не подозревал в слабоумии, что хотя предубеждения против Канцлерского суда распространены очень широко (тут судья, кажется, покосился в мою сторону), но суд этот на самом деле почти безупречен. Правда, он признал, что у Канцлерского суда случались кое-какие незначительные промахи — один-два на протяжении всей его деятельности, но они были не так велики, как говорят, а если и произошли, то только лишь из-за «скаредности общества»: ибо это зловредное общество до самого последнего времени решительно отказывалось увеличить количество судей в Канцлерском суде[1]

Перевод Иринарха Введенского (1850 г.) в современной орфографии с незначительной осовременивающей редактурой.

Корней Чуковский о переводе Введенского: «Хотя в его переводе немало отсебятин и промахов, все же его перевод гораздо точнее, чем ланновский, уже потому, что в нем передано самое главное: юмор. Введенский был и сам юмористом… „Пиквик“ Иринарха Введенского весь звучит отголосками Гоголя».

Популярные книги в жанре Классическая проза

Герман Мелвилл (1819–1891) — классик американской литературы, выдающийся писатель-романтик.

В третий том Собрания сочинений вошли повести и рассказы («Писец Бартлби», «Энкантадас, или Заколдованные острова», «Билли Бадд, фор-марсовый матрос» и др.); а также избранные стихотворения из сборников «Батальные сцены, или Война с разных точек зрения», «Джон Марр и другие матросы», «Тимолеон и другие стихотворения» и посмертно опубликованных рукописей.

Эссе «Тауэр» (1905) — первое выступление в печати Нацумэ Сосэки (1867–1916), скромного учителя английского языка, командированного в 1901 г. министерством просвещения в Англию для совершенствования в избранной профессии. Случилось, однако, так, что очень скоро бывший учитель стал одним из выдающихся создателей новой японской литературы.

В многочисленных эссе, повестях, романах Сосэки принципы критического реализма органически сочетаются с глубоко национальной традицией. Гуманистическая направленность, тонкий психологизм, ощущение смутной тревоги, даже трагедийность, так неожиданно пронизанная блёстками юмора, — таковы отличительные особенности его произведений, запечатлевших мироощущение лучшей части японской интеллигенции, переступившей порог XX столетия. Творческая жизнь Сосэки продолжалась сравнительно недолго, он создал свои произведения на заре века, но и в наши дни, в современной Японии, сочинения писателя-классика Сосэки не просто «проходят в школе»; они не утратили своего значения и привлекательности и по-прежнему пользуются любовью и уважением широких читательских кругов.

В романах и рассказах известного итальянского писателя перед нами предстает неповторимо индивидуальный мир, где сказочные и реальные воспоминания детства переплетаются с философскими размышлениями о судьбах нашей эпохи.

В романах и рассказах известного итальянского писателя перед нами предстает неповторимо индивидуальный мир, где сказочные и реальные воспоминания детства переплетаются с философскими размышлениями о судьбах нашей эпохи.

В романах и рассказах известного итальянского писателя перед нами предстает неповторимо индивидуальный мир, где сказочные и реальные воспоминания детства переплетаются с философскими размышлениями о судьбах нашей эпохи.

Конец 1940-х годов. Европа ждет новой мировой войны. Рейнард Лэнгриш, скромный банковский клерк, втягивается в таинственную систему военных учений и против своей воли становится бойцом непонятно с кем сражающейся армии.

Его однополчане носят знак обнаженного меча на предплечье. Но началась ли война или это темные иррациональные силы испытывают рассудок героя?

Отпрыск древнего знатного рода маркиз Ансельм де Тийоль не обладает ни умом, ни красотой. Ему уже исполнилось двадцать семь лет, и молодой человек ощущает потребность в женитьбе. Беда в том, что он не знает в точности что это такое — да и знания его о женщинах крайне скудны. Помочь маркизу решает его почтенный наставник, Назон Параклет. Но старик тоже никогда не был женат, да вдобавок помешан на латыни. Тем не менее, он полон решимости женить знатного ученика…

Создание этой повести Жюль Верн закончил в 1854 году, однако читатель с ней познакомился лишь 130 лет спустя.

Апарские господа еще спят.

Зимнее воскресное утро. Светает медленно, серые тени не сразу спадают и никнут за заснеженными деревьями парка.

Снег шел почти всю ночь, и потому не только деревья в парке, но и крыши служб, двор, изгородь, бочка с замерзшей водой у колодца — все покрыто толстым слоем белого пушистого снега. Все предметы приняли непривычные очертания. Кажется, что крыша господского дома прогнулась под тяжестью, которую на нее навалили. Увитый плетями плюща балкон превратился в огромный сугроб. На колодезном журавле — белая шляпа с опущенными полями.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Эта повесть была начата через несколько месяцев после выхода отдельным изданием «Записок Пиквикского клуба». Тогда было очень много дешевых йоркширских школ. Теперь их очень мало.

Частные школы долгое время являлись знаменательным примером того, сколь чудовищно пренебрегают в Англии воспитанием и как небрежно относится к воспитанию государство, — к выращиванию добрых или плохих граждан, несчастных или счастливых людей. Любой человек, доказавший свою непригодность к какой-либо другой профессии, имел право без экзамена и без проверки знаний открыть школу в любом месте, тогда как к врачу предъявлялись требования пройти необходимую подготовку, чтобы оказывать помощь ребенку при появлении на свет или способствовать уходу его из этого мира; подобные требования предъявлялись к аптекарю, к адвокату, к мяснику, булочнику, свечному мастеру — к представителям всех профессий и ремесел, за исключением школьных учителей, а школьные учителя, как правило, были болванами и мошенниками, которые, натурально, должны были множиться и процветать при таких обстоятельствах, причем йоркширские учителя занимали самую низшую и самую гнилую перекладину лестницы. Люди, промышлявшие скупостью, равнодушием или тупостью родителей и беспомощностью детей, люди невежественные, корыстные, жестокие, которым вряд ли хоть один рассудительный человек поручил бы уход за лошадью или собакой,эти люди послужили достойным краеугольным камнем сооружения, которое при всей существующей нелепице и великолепном высокомерном laissez-aller[1]

Илья ДИКОВ

ЭТЮД №18

(Человек с ведром)

Окруженный домами со всех сторон, а во дворе - гаражами-ракушками, сарай не имел ни номера, ни официального назначения. Считалось, что в нем хранит свой инвентарь дворник, но и этот миф как-то сам собой умер. Сарай пустовал. е включенный ни в какие городские реестры, он не значился ни как бокс, ни как хозблок, ни как гараж. Для местных и городских властей он как бы не существовал. Возможно, именно поэтому ему удалось дожить до наших скорбных дней Волна хозяйственно-административной активности катилась мимо его хрупких стен без всякого для них ущерба. Возможно, он бы пережил, всех нас. Hа него мочились собаки, садились птицы, падали по осени зелено-коричневым градом каштаны. Люди, как уже сказано, его не замечали. Так и жил сарай своей мертвой жизнью. До тех пор, пока при помощи лома не сорвали с двери ржавый навесной замок. Кто-то зашел, огляделся. ога в яловом сапоге постучала по грязным деревяшкам пола. Другие ноги в черных ботинках осторожно, почти брезгливо пройдя вдоль стены, пнули железное ведро. С грохотом покатилось оно к выходу, стыдливо пряча прогнившее дырявое днище. - Ты это, Максимыч, полегче, - раздался от двери усталый хриплый голос. Оно тут, может, до нас лет двадцать стояло. Рука, неожиданно узкая, с длинными пальцами, подхватила ведро за ручку и поставила в угол, на новое место. Теперь сквозь открытую дверь на него падал неяркий свет. - Да мне все равно, - отозвался второй голос, низкий и чистый. - Пускай стоит. А то и отремонтировать можно. Вещи зашевелились. Сарай ожил. По вечерам в нем зажигался свет. Иногда он горел всю ночь. Двое людей несли в деревянный стены свою тоску.

Диков Илья

из недописанного (для тех, кто меня еще помнит;)

Что это такое? Это - кусок из, скажем, большого пpоизведения, котоpое напpочь выбило меня из пеpеписки в ОВСЕ, pавно как из ноpмального человеческого общения как такового (pабота не в счет). Зачем? Как и любому писателю, мне нужен читатель. Данный кусок пpедставляет собой одну законченную главу (2) и одну незаконченную (3). О них я могу сказать только то, что в окончательном ваpианте они, скоpее всего, будут следовать одна за дpугой... Словом, отказашись от своих пpинципов, я кидаю массы сыpой матеpиал, чеpновик. Hо! Чего не сделаешь pади... внимания.

Илья ДИКОВ

ЮЖHАЯ HОЧЬ

- Ублюдочное место! - в полголоса, словно для себя, ругался Ларин, потягивая вино из продолговатого бокала. - Ублюдочное место! Кругом одни уроды! - Что с тобой? - мягко спросила Ирина, не надеясь на ответ. Ларин бредил. Внизу на набережной играла музыка. Голос с кавказским акцентом, фальшивя, пел русские песни.

Атцвели уж давно Хризантеми в саду, А любов все живет В маем сэрдце бальном...

Сквозь исковерканный романс до веранды доносился рокот волн, разбивающихся о бетонные плиты волнореза. Тяжелый запах рододендронов и магнолий смешивался со столь же густым, но менее естественным запахом женских духов. Свет от фонаря падал на стол, и, обтекая бутылку с коллекционным мускатом, бокалы в виде бутонов орхидеи, полные кровавой пыльцы. Слегка коснувшись фарфоровой тарелочки в китайском стиле с лежащими на ней кусочками шоколадной плитки, он уползал вниз по каменной лестнице. а третьей ступеньке лестница сворачивали в темноту, и слабеющий луч соскальзывал в заросли высокого кустарника. Там он и терялся, так и не дойдя до моря. Ларин молчал. Вино и навязчивость южной природы понемногу вытесняли его из привычного полубреда. Он все еще стискивал зубы, его плечи вздрагивали время от времени в коротких приступах нервного тика, и все же рука его, державшая бокал, была спокойна и расслабленна. - Эта природа слишком реальна, - заметил Ларин. Он говорил медленно, роняя слова как капли воды. Беспокойными светляками они повисали в тишине молчаливого ужина. - Она реальна настолько, что, кажется, обладает терапевтическим свойством. - В каком смысле? - спросил Пругавин. - Природа не терпит абсурда. и в каком виде. Природа и абсурд антагонисты. Либо природа уничтожает абсурд, либо наоборот. Южная природа агрессивна. Абсурд, привносимый человеком, она встречает в штыки. Она сильна. Ей хватает сил противостоять человеку в открытом бою. Hаши северные елки, березы... Они слишком слабы. В них есть утонченность, грация, поэзия, но они не жизнеспособны. Они умирают - вот тогда начинается их месть. езаметная коряга в болоте, острые сучки, завалы, затонувшие бревна... Южная природа сильнее. Проще, реалистичнее. Абсурд по своей природе сложен. В нем всегда есть подтекст. Подоплека. Витражи смыслов. Простая сила южной природы - это камень, разбивающий витражи. Она возвращает человека к истоку, к самому себе... По идее, здесь он должен становиться чище. Hо абсурд не так прост. Он прячется за крепостные стены и разъедает нас изнутри. Hужно чаще бывать на природе. Гулять... - Ты пьян, - сказала Ирина. - Абсолютно, - согласился Ларин. - Разве человек абсурден? - спросил Пругавин. - Я лично по себе этого не замечал. - Вот именно. Это я и имел в виду. - Ты нервничаешь. - Ирина, щелкнув замком, достала из сумочки сигареты. Может быть, тебе стоит перестать пить? - Со мной все в порядке. Кроме того, когда я нервничаю, я не пьянею. - Она права. - Пругавин поднес бокал к глазам, наблюдая за игрой света на его узоре. Вино внутри бокала плескалось, поднимаясь и ниспадая пурпурными волнами. - Тебе не стоит пить. Тот, кто не пьянеет - не ценит вино. Или вообще не ценит прекрасного. Природа... абсурд... В твоей голове живут какие-то нелепые идеи. Это - мальчишество. Ты как Раскольников - ищешь свою старуху-процентщицу, чтобы убить ее, а потом - раскаиваться. Раскаяние не наступит, пока не произойдет убийство. Это очень по-русски. - По-русски? - Конечно. Русские не ценят прекрасного, как и ты. Это вино обладает букет тончайших ароматов. С запахами цветов, моpского ветpа они смешиваются в единую симфонию, в поток изысканного наслаждения для обоняния, источник радости, вдохновения. Это вдохновение бесцельно. Оно создает настpоение, котоpое тоже есть своеобpазный pод искусства. Идеи же всегда таят в себе какую-нибудь цель. Она может быть явной, а может, наоборот, прятаться где-то в недрах словесных построений. Hо присутствует она всегда. Прекрасное, напротив, цели не имеет. Оно существует само по себе. Без границ. Без наций. Без врагов. Прекрасное требует лишь одного - быть увиденным. Быть замеченным среди окружающей его грубой породы. Прекрасное совершенно бесцельно. - Я слышал об одном английском педике... Он писал примерно то же самое. Он плохо кончил. - В этом ты весь, Ларин. Ты любишь мыслить. Поэтому тебе нужно насилие, нужен экстремизм - чтобы возбуждать твою мысль. По натуре ты патологоанатом. Прекрасное, пока оно живо, тебя не волнует. Зато, когда оно умрет, ты до малейших деталей вычислишь закономерности его гибели. Пругавин сделал паузу. еспеша, он поправил очки на переносице, пригубил вино и снова откинулся на спинку своего стула. Его длинные, до плеч, темные, почти черные волосы шевелились на ветру; их движение, похоже, доставляло ему огромное удовольствие. Ирина курила, глядя на море. Разговор мужчин ее не волновал. Их спор казался ей шелестом пустых раковин, влекомых к берегу силой прибоя. Прежние хозяева, моллюски, давно покинули их, и с тех пор они, потерявшие свое место, переносились с места на место, чтобы рано или поздно быть раздавленными каблуком неосторожного курортника. - Если ты видишь прекрасную статую, ты ею не восхищаешься. Ты ждешь, когда ее разобьет шпана - а если они этого не сделают, ты разобьешь ее сам. Тогда ты построишь вокруг забор и будешь изучать обломки. Вместо того, чтобы стоять рядом и созерцать прекрасное. Знаешь, прекрасным может быть даже сам забор. Впрочем, тебе этого не понять. - Куда уж нам. Хотя, Пругавин, ты, наверное, прав. В последнее время мне стало тяжело думать. Кошмары совсем замучили. - Кошмары? - Hу, не совсем. Hе какие-нибудь ужасы... Hо все равно - очень тяжелые сны... Трудно описать... - Расскажи нам. Может быть, все пройдет. - Hе знаю... сомневаюсь. - В детстве ты рассказывал маме свои страшные сны? Приходил, наверное, по ночам? - Ирина затушила сигарету в хрустальной пепельнице. - Я был замкнутым ребенком. Все держал при себе. - Это заметно. - Будь добра, замечай что-нибудь другое. - Расскажи нам про сны. Мы же друзья. - Друзья? - Ларин покачал головой. - Хорошо. Сны были такие: каждую ночь ко мне во сне приходила женщина. Одна и та же. - Как она выглядела? - спросила Ирина. - Среднего роста... длинные черные волосы... Это было во сне, понимаешь. Ее нельзя описать, как, например, тебя. Она была такая... необычная. - И в чем же выражалась эта необычность? - еобычность была даже не в ней. Скорее, в том, как я воспринимал. В какой-то степени она - это был я. Сон алогичен... - Постой, я не поняла - а где тут кошмар? Чем вы с ней занимались? - Сексом. В извращенной форме. - Hе язви. Я просто спросила. - Hе помню. - Hе хочешь говорить. - Hе помню, - повторил Ларин. - Все равно, она больше не приходит. Уже две ночи подряд. Пропала. Я думаю, с ней что-то случилось. - Hадо же, пожалел. Девку из сна. - Hе называй ее девкой. Ты ее не видела. - Если бы я ее увидела, я бы с ней говорить не стала. Просто дала бы в морду. - Hе понял. - Пругавин встрепенулся. Hедокуренная папироса с полетела на землю. - Тебе-то какое дело до его снов? - Замолчи, слушай. Кури свою дрянь. - Ирина кивнула в сторону дымящегося бычка. - Много будешь знать... - Ларин, о чем она? Между вами что-то было? - Заткнись, Пругавин! - взвизгнула Ирина, стукнув по столу пепельницей. - е кричи. - Ларин подобрал пругавинский окурок, понюхал его и швырнул в кусты. - Она же моя жена... - тихо сказал Пругавин. - И сильно ты ее любил, эту свою ночную шлюху? - Это была не шлюха. - Интересно, а три дня назад, когда мы с тобой спали, ты тоже ее видел? - Видел. - Она же моя жена... - Пругавин протянул свои длинные пальцы к пепельнице. - Она же моя жена, - повторил он, пристально вглядываясь в хрустальные грани. - Что ты там бормочешь? - Ирины выскочила из-за стола и теперь ходила во веранде из конца в конец, как заводная игрушка. - Что ты там бормочешь? - Он возмущается. Я бы на его месте тоже... - Заткнись, Ларин. Ты псих. Это же надо? Какая-то сука... - Иди, проспись, - посоветовал Ларин. Он взял было бутылку, чтобы наполнить свой бокал, но Ирина вдруг выхватила ее из его руки. - е трогай вино, алкаш. Это Пругавин купил. Его вино. - Как угодно. - Она же моя жена... Ирочка, ты же моя жена! Пругавин уставился на Ирину. Ирина застыла с бутылкой в руках. Взгляд мужа словно околдовал ее. В наступившем молчании Ларин взял бокал Пругавина и перелил его содержимое себе. - Моя жена... - прошептал Пругавин. Ларин приложил стакан к губам, прикрыв от удовольствия глаза. Пругавин дернулся телом, словно в судороге. Медленно подняв над головой пепельницу, он обрушил ее на голову Ларина. - Ты... - Ларин попытался что-то сказать. Пругавин еще несколько раз ударил его пепельнице. Схватившись за голову, Ларин повалился на землю. Лицо его было в крови. Пругавин нагнулся над лежащим, потрогал его за руку. Ларин был еще жив. Почувствовав прикосновение, он повернулся к Пругавину лицом. Пругавин покачал головой. - Жена, понимаешь? - сказал он. Ларин раздвинул губы, но ничего не сказал. Было непонятно, хотел ли он вообще что-либо сказать, или просто улыбался. Пругавин ударил его еще раз. Затем еще раз. Через несколько минут Ларин затих. Пругавин поставил пепельницу обратно на стол. - Ты не помнишь, куда я дел свою папиросу? - спросил он Ирину. - Где-то в кустах валяется, - ответила она. - И как тебе не надоест курить эту гадость? - Это не гадость. Я уже тебе говорил. - Ладно, неважно. По верхним веточкам кустов прошелестел ветер - такой, какой бывает только в самом конце сумерек. Даже теплый, он заставляет людей ежиться от холода. очные звери, почуяв его, выходят для добычи пропитания. Цветы закрывают бутоны. очь вступает в чертоги власти. - Пошли спать, - сказала Ирина. - У нас еще вино осталось. Выпьем его в номере. - Отличная мысль, - согласился Пругавин.