Записки ретро-разведчика (Из варяг в греки)

Дмитрий Каралис

Записки ретро-разведчика. Из варяг в греки

Часть 1. Из варяг в греки

(Будет опубликовано в журнале Нева в 2003 году)

Август 1998 года, Зеленогорск

Я на даче.

Идет дождь. За окном мокнет газон. На просторной столешнице - лампа с голубым абажуром и телефон.

Овчарка Юджи спит за моей спиной у каминчика.

В комнате стоит светлый отсвет бумаги.

Я пишу от руки, потом переношу в компьютер. Рука умнее головы, говорил Дядя Гоша Суворов, в чей прозаический семинар я похаживал года три. Крепкий романист времен застоя, любитель выпить, умозрительный борец с сионизмом. Писал предисловие к моей первой книжке, вышедшей в Москве.

Популярные книги в жанре Современная проза

Макар Троичанин

Шесть дней, которые потрясли мой мир

Повесть

- 1-

          Городок наш с чуть более двадцатью тысячами жителей в то время ничем, наверное, не отличался от десятков, а может быть, и сотни таких же городов Нечерноземья, вот уже не один десяток лет вымирающих от безделья, лени и пьянства.

          Да и как не быть безделью, если работали в городе, да и то шаляй-валяй, в основном, носочно-чулочная фабричка с выпуском сотни пар уникальной по низкому качеству продукции в месяц; молокозавод, отправляющий в областной центр одну цистерну молока, которое из-за типично российских дорог доезжало в виде недоделанного кефира – был бы путь подлиннее, дошло бы и до кондиции; крупорушка, выдававшая овсянку, перловку и ячку со значительной толикой мусора из-за дряхлости мельницы, построенной братьями Овсянниковыми, за что они и были раскулачены и высланы в места, где любимая ими крупа не растёт, да завод металлических изделий, называемый в простонародье из-за специфики изделий посудо-хозяйственным. На этом-то заводе и работал я, да не кем-нибудь, а главным инженером, то есть был одной из блатных фигур города, объединённых в клан технической интеллигенции, занимающей, однако, не более четверти мест в городской надстройке, прочно оккупированной братией, представленной деятелями горкома и горисполкома и их родственниками, посаженными в идеологические, образовательно-культурные и социальные богадельни типа общества «Знание», наробраза, культпросвета, соцкультбыта, соцкультпросвета, общества ветеранов разных категорий и т.д. с бедным соусом из учителей, лекторов и воспитателей, среди которых оседали или совсем неспособные, или ещё совсем молодые и без Иван Иваныча за спиной. Да и я в главные попал по случаю: когда заводик чехвостили за брак, старого главного инженера за это перевели в областной промотдел облисполкома, а я, волею судьбы и родителей, со слезами умолявших меня не дать им состариться без сыновней опёки, оказался сразу после окончания политеха в городе, зашёл в отдел по трудоустройству и сразу же влип, как кур в ощип. И с тех пор, приспособившись к здешней вялой и вязкой жизни, вкалывал, не помышляя ни о чём другом, потому что одолим второй нашей напастью – ленью, очевидно, вызванной тем, что расплодились и развились мы в условиях Нечерноземья, где, как ни старайся, чего ни делай, всё попусту.

Однажды Блока пригласили в Тенишевское училище — стихи свои читать. Ну вот, собрался он и пошёл. Идёт себе с Офицерской на углу Пряжки прямо аж на Моховую. А это довольно далеко: из Коломны почти, — да на Фонтанку шпарить.

Поэт всё-таки. А вдруг что-то такое — поэтическое, беспокойное, бессмертное, быть может, в светлую голову придёт (неожиданно так, необъяснимо!). Иль барышня какая в ажурных чулках на босу ногу, с папироской, с тревожным взглядом и трещинкой в голосе навстречу повстречается. А ты, что называется, на ходу — ни карандашика тебе тут не достать. Правда, огрызок таковой всегда был при нём на донышке шитого («бар-скова» — как сказали бы, не сумлеваясь, блоков-ские шахматовские крестьяне) портмоне, подарок — то ли нимфодоры Анны Городецкой, то ли художницы Эн-Эн («nn») Нолле-Коган. О, эта «Незнакомка» — Nolle Gogan… Не все, отнюдь не все женщины так жаловали Блока, как она самая. Все сандалии, поди, начисто стоптала в том подъезде, где теперь на углу Музей.

В рассказе «В жизни грядущей», написанном в двадцатые годы, Форстер обратился к жанру притчи, чтобы, не будучи связанным необходимостью давать бытовые и психологические подробности, наиболее отчетливо и модельно выразить главную мысль — недостижимость счастья в этой, а не в загробной жизни.

Марат Гогуев

То далекое первое дело

пародии

Там что-то происходит... Hет там точно что-то... Открою и узнаю, что же там... Водка мордобой. Строители компрессор отбойный молоток. Асфальт долбят.

Ах твою! Аааа... будильн...ик... Да убейся ты звонить! Время. Худмудработа. Потом вечер, два потом, три потом. Проснуться. Телевизор. Меня поднимет. Меня разбудит телеви. Ого, и крышка с колонки слетела. Эйхх! И все ж зря он ночью закатился со своим "А ну убавь, громко". -theнуки! А вдруг найдут? Когда-нибудь точно найдут. -soyouкентэйкtheкуки! Так. Постель. Ага. Да. Хозяйственный. Как бомж. Hа лавке ранним. Солнечным весенним. Журчащим звенящим. Утром постклимактических старух. Чай кофе кофе нет привычка. Бээээээоаоуу. Будет вечер, будет и кофе не забы купи. Ча. Чайник! Уже. Ить их мать, и чаю. С чем с чем с чем у нас сегодня? С сахаром. Сахар? От. И масла нет. Бутероброддо. Колбаса была. Тут. Есть. Хлеб. Черный ладно где еще наша не пропадала мать-перемать где еще наша не пропадала дрянь жрать. {Из-под кресла, стоящего посередине комнаты, выползает, потягиваясь, кот.} Hу, появился? Как спал? Ах, да, ты же спал. Колб..? Да на. И отстань. Тебе же никуда не йтить. Мне бы! Сегодня я буду зол. Так, трескай и молчи. {Кот сметает кусок колбасы и начинает без умолку орать} ШШШШШАА А!!! {Галопом убегает обратно под кресло} Так-то лучше. екогда. В ритме блюм чай. -Ррррраааааааайгетэнаффоtheнуки! О, сахар уже растворился. Тшай гхотов. -thecookie! Время?

Наш президент — величайшая бестия. До величайшего беса ему оставалось всего ничего, не случись событий, которые поставили на его карьере большой восклицательный знак, а наша жизнь превратилась в многоточие с вопросом. Все у нас вроде было, всем он нас снабдил, а чего-то недоставало, самой малости, без чего не вьют гнезда птицы, а зверье не обзаводится потомством.

Прежний наш лидер, Молочков Альберт Григорьевич, туповатая совковая скотинка-партаппаратчик, пороху не сотворил. Его восхождение на Старую площадь ничем не отличалось от заурядного похода скалолазов к вершине: все повязаны одной веревкой, всем на ней висеть в случае срыва одного либо тянуть последнего ледащего до крайней точки подъема. Не будь этой веревки, он бы маму родную продал по сходной цене, поэтому не продавал, этим гордился, за что срамил про себя прежних своих товарищей по партии, забывших о веревке.

Роман Евгения Кутузова во многом автобиографичен. Но все-таки это не воспоминания и не собственно жизнеописание. Это скорее биография поколения, к которому принадлежит автор, поколения, чьё детство и отрочество совпали с великими и трагическими потрясениями в истории нашего Отечества.

В определенном смысле можно говорить и о «потерянном поколении», однако герои романа заняты не поиском истины, а поиском путей к выживанию, которые приводят — увы! — как раз к обратному — к гибели физической и духовной.

Борис Екимов

Размышления о "земле" и "воле"

Часть 1. "Пути колхозные"

Неисповедимы пути господние - это древняя истина.

А пути человеческие?

На первых страницах своих сельских заметок, десять лет назад, писал я: "Неведали <...> земляки мои, что проводится реорганизация сельскохозяйственного производства да и жизни прежней, им казалось - конец света".

Пути человеческие зримы. Не пытаясь заглянуть в очень далекое прошлое, мы можем представить, как и чем жили люди на этой земле.

«Пособники и подстрекатели» – один из никогда ранее не издававшихся на русском языке романов Спарк. Ему свойственна не только пародийная «остросюжетность» и характерная для творчества Спарк злая ирония, но и тема эксцентрических причуд английской аристократии, превращающихся в мотив таинственных преступлений…

Оставить отзыв