Записки на черных камнях

Записки на черных камнях

Мы шли по дороге, уходящей вдаль. Место было мрачное и сырое. Небо темное.

Несмотря на то что мы очень спешили, я останавливался у каждого черного камня и оставлял на нем записи.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она.

— Просто, чтобы помнить наше прошлое.

— Это неправда. Ты упрямо ставишь заметки только на черных камнях, совсем позабыв про белые. Когда мы дойдем до конца дороги и разойдемся в разные стороны, ты будешь помнить меня только по черным записям. Почему ты так поступаешь?

Рекомендуем почитать

Это тот конец, который распадается в моем мозгу. Кислые стены разложений плюются ветвями холодных брызг стали. Игра не окончена, потому что у меня есть ненависть. Это конец, но не для тебя, не для меня, не для нас. Ты умираешь оттого, что… бац!!! И у меня есть голос! Он поет… умирай рано, но весело. Если ты сыграешь мелодию, то я спою песню. Твой конец, мой конец. Люди умерли. Где луна, там и солнце. Они гниют вместе. Пролегая, ползет темный свет. Точка, запятая, скобка, кавычка. Везде ищешь смысл. Он есть, но ты смотришь не верно. Не понимаешь… Говоришь то, что у всех на устах. Мир распался, и в нем нет смысла. Они теперь хотят сдохнуть. Чертовы мерзавцы не найдут теперь смысла. Будут тонкими удочками ловить разумную рыбу в этой мертвой реке. Когда я стану похож на солнце, ты начнешь сдирать с меня кожу. Раз, два, три, у тебя не осталось игрушек. Играй теперь в игры Эрика Бернса. Я побегу за тобой вприпрыжку, чтобы убить тебя. Ты ставишь запятые там, где они не нужны. У меня есть третий глаз, который я выжег красками и гуашью. Время от времени он отражает свет звезд и тайны вселенной. Когда-нибудь ты сможешь его увидеть. Тогда конец заполнит твой разум. Склоняю слова как хочу. Уродую фразы и предложения. Целенаправленно ругаюсь со смыслом. А проклятые мерзавцы привыкли видеть его лишь в связности. Что ж, придется дать им хорошего пинка. Такого, чтобы они улетели, выбив своими рыбьими телами окна, распластавшись безглазыми василисками на обоях твоего искаженного сознания. Мятный запах нераскрытой тайны. Где-то чиркнула спичка, и прошел гуталиновый дождь. Белки по норам, ежики рисуют шаманскими иглами чужие болезни. Из огня ушли образы солнца. Хочется взять его за горло и вырвать кадык. Мне кажется, я становлюсь сентиментальным, когда солнце харкает кровью. Такой чудесный закат, что ты! Я давно не припомню таких радостных птичек, когда они клюют вены, жизнь кажется сказкой. Если хвост не врос еще в землю. Нам мохнато-кусачим очень тяжело оторвать свои ноги-коренья от земли. И что ты в них нашла? Они же тростниковые! Ха, а ты и не знала! Если бы я не любил тебя так сильно, то вырвал бы тебя с корнем из своей души. А так слишком больно… крепко вросла. Вот он Over. Такой безграничный, что хочется плакать. И дрожь бьет словно кувалда. Думал, раз камень, значит живая. Клавиатура сознания. Проклятые мерзавцы притаились и ждут развязки. Цепляются за кусочки фраз в надежде связать его с нами. Однако дым уже кончился, дождь выветрился, луна сменилась закатом. А крем сменился забором. По темному небу идет чужой дом. Дать бы всем разом в загривок. Не намерен плясать под вашу дудку. Что хочу, то и ворочу. Подавитесь своими жанрами и стошните свой пресловутый поток сознания. Разотрите глаза у себя по лицу. Пусть липкие пальцы окажутся водорослями. Иначе я не играю. Еще что? Ишь чего захотели? Семерку вместо вопроса! Каковы ваши замечания? Есть ли здравые предложения? Хотелось бы выслушать! Ну, нет, вы бормочите больной и бессвязный бред, уважаемый! Все мы, что называется с Марса. Твоя гуманоидная душа слишком жуликовата, для того чтобы попасть в рай, но я буду за тебя молиться. Теперь солнечно. Слишком все это красочно. Чувствуешь Over?

Я стоял между двух дорог. Первая была давно уже мне знакома и много раз хожена. Вторая манила своей новизной, но была сплошь в камнях и всем своим видом демонстрировала долгий и трудный путь. Я никак не мог решиться по какой дороге мне пойти. И тут в голове у меня возник прекрасный внутренний голос.

Он спросил меня:

— Пойдешь по старой? Это вернее. Ты ее знаешь. От нее нельзя ожидать ничего плохого.

Я не ответил.

— Пойдешь по новой? — спросил он. — Но она ведь уже кажется, дала тебе понять своими камешками, что очень непроста для похода.

Когда хирург взял книгу в руки, она еще дышала и пела своим, особенным голосом. В ней настолько сильно звучали индивидуальные авторские нотки, что хирург недовольно поморщился. Предстоял долгий и кропотливый труд по ампутации авторской индивидуальности и покраске книги в серый цвет. Рядом стоял нервный, истощенный и, слава Гиппократу, зависимый от решения хирурга автор.

— Ну что? — спросил автор.

— Придется хорошенько поработать скальпелем. Вы явно отнеслись к своей работе без достаточного усердия. Нужно будет выдернуть авторскую пунктуацию, ампутировать авторские неологизмы, подогнать при помощи щипчиков под стандарт авторскую стилистику. В общем, вечно вы, писатели, перекладываете свой труд на хрупкие плечи книжного хирурга.

По всем правилам жанра повествование мое должно начинаться сугубо с матерных слов, ими же продолжаться и, разумеется, заканчиваться. Однако исходя из тех соображений, что самому мне претит матерная речь, я сделаю над собой усилие и постараюсь сдержаться.

Причин ругаться у меня немало — я обломался уже в пятый раз. На сей раз со Спящей Красавицей. Поцеловал ее, а она не проснулась. Я снова поцеловал, а она опять не проснулась. Тогда я начал неистово целовать ее волосы, лицо, шею, а она, не просыпаясь, влепила мне такую пощечину, что я едва устоял на ногах. Через минуту королевская стража вышвырнула меня вон из дворца и я в который уже раз поплелся восвояси.

Сегодня утром я нечаянно проглотил горсть тумана. Туман плыл по улице, и я дышал им так же, как и все остальные прохожие, но вдруг почувствовал, что проглотил его. Жестким комом он прошелся по моему горлу, а потом растекся по телу. Вначале я не видел в этом ничего страшного и даже почти не обратил на него внимания, однако вскоре он поднялся к голове и захватил мой мозг. Мысли мои стали путаными, движения нескоординированными, речь сбивчивой. Ко всему прочему спустя пять минут после того, как мы с тобой встретились, я подпустил тумана в наши отношения, и ты ушла в слезах и непонимании. Я же поплелся домой, чувствуя, что туман завладел мной целиком. Лица прохожих казались мне расплывшимися пятнами. Долгое время я пытался сосредоточить на них свой взгляд, но потом смирился с поражением и отказался от этой затеи. Туман постоянно двигался внутри меня, переползая из головы в другие заповедные зоны. Когда он опустился в сердце, я почувствовал непреодолимую скуку. Безумную усталость от всех житейских проблем и духовных поисков. Скука была настолько сильной, что я даже зевнул. Тогда туман переместился в ноги, и те сразу же стали будто ватные. Не желая нормально идти, они начали подгибаться подо мной, требуя немедленного отдыха. Однако я не мог им его позволить, так как все еще торопился домой и потому насильно погнал их вперед. Ноги шли без желания. Процесс ходьбы превратился в настоящую пытку. И я уже было, хотел остановиться, как вдруг туман снова вернулся в голову, и ноги пошли быстрее. Впрочем, смысла в их быстроте уже не было, так как я совершенно забыл, куда собирался, и с трудом теперь соображал, где именно нахожусь. Туман полностью подчинил меня себе. Он прыгал из одной части моего тела в другую и тут же поражал ее собой, тут же растекался вязким дымом и замедлял любую деятельность. Когда туман опять опустился в ноги, я понял, что от него нужно избавляться, и потому активно начал пытаться его выплюнуть. Но у меня ничего не получилось. Туман накрепко засел в моем теле. С тоскою и скукой я замедленным шагом двинулся домой, с трудом соображая, что именно делаю.

Прежде чем ты дочитываешь эту фразу до конца, я бью тебя тупым предметом в затылок. Потом немного нагибаюсь и наношу тебе сильный удар в правый висок. Пойми меня правильно, я ничего не имею против тебя лично, но мне не нравится, когда без спросу читают написанные мной предложения. Откуда мне знать, что после прочтения ты не объявишь меня психически нездоровым субъектом? Откуда мне знать, что ты будешь достаточно прилежно читать, чтобы понять смысл написанного, и не обвинишь меня в том, что я пишу ерунду? Именно поэтому мне приходится быть с тобой осторожным и поступать подобным образом. Так что, как видишь я, как уже было сказано, не имею ничего против конкретно тебя. Даже, наоборот, готов поспорить, что мы бы вполне могли с тобой подружиться, я мог бы принести тебе на пробу бокал восхитительного красного вина, прячущегося в моем чулане, спросить твое мнение о политическом положении в стране, но теперь ты лежишь здесь с разбитым затылком, и всего этого мне уже не сделать. А все оттого, что другие уже успели скомпрометировать тебя в моих глазах, успели создать тебе репутацию недостаточно внимательного наблюдателя и язвительного человека. Ты начинаешь кашлять, и я почему-то проникаюсь к тебе сильной нежностью. Почти такой, с какой женщины любят котят и ненавидят мужчин. Мне приятно, что ты недостаточно логично мыслишь после ударов и не в состоянии опровергнуть или посмеяться над моим заявлением, даже если оно само себя опровергает и не соответствует простейшим смысловым законам. Мне даже хочется обнять тебя и сделать своей частью. Но тихо… кажется, я снова начинаю слышать шум…

Она стояла от него так далеко, что он ее даже не видел. Лишь чувствовал тем отростком, который бился у него в груди. Очень часто она звала его. Ее голос был настолько звонок, что проникал за каменные стены, отгораживающие их друг от друга. Стены были очень крепки и не поддавались, как бы он ни пробовал их сломать. Иногда она переставала его звать, и тогда отросток в груди бился еще сильнее. Ему хотелось во что бы то ни стало пробиться к ней и сделаться ей ближе. И вот однажды он отыскал молот и начал ломать стены. Дело это было трудное, пот заливал глаза, руки болели, ноги заваливало камнями. Однако она усиленно его звала, и, преодолевая боль, он продолжал двигаться дальше. Наконец ему удалось разбить последнюю каменную дверь, за которой он увидел ее. Она стояла за прозрачной стеклянной дверцей и улыбалась. Он взмахнул молотом, но как ни странно молот разлетелся на части. По непонятной причине стекло оказалось крепче камня. Тогда он недоуменно взглянул на нее и заметил, что в руках она держит ключ. Чтобы впустить его, ей достаточно было лишь повернуть ключ в скважине, однако она не стала этого делать. Он разбил двадцать три двери из камня, но все это было бессмысленно, так как она не хотела открыть одну стеклянную. Он смотрел на нее и не смел оторвать взгляд. На лице ее играла улыбка.

У тебя слезы соленые! Ты знаешь? Ну и, пожалуйста… тогда мы с филином уходим. И не пытайся нас остановить! Твои усилия бесполезны. Все равно к двенадцати ты превратишься в тыкву. Моя прекрасная и любимая фея… Как дивно заниматься с тобой любовью, когда ты толком еще не проснулась и хочешь спать. Над нашими головами загорается солнце, и маленькие смешные эльфы бегают вокруг и смеются. Отчего ты поешь во сне? Впрочем, можешь не отвечать! Я же собрался уходить… и филин уже пакует вещи. Мы возьмем только кларнет и ноты. Хочется улыбнуться. Ты знаешь эту цитату? Господи, какая ты у меня умная! Если бы у меня имелось хоть чуть-чуть совести, я бы даже, наверное, тебя поцеловал. А так извини… чего нет, того нет. Но ты неугомонна. Так и стремишься обвить меня своими ногами. В такие секунды я становлюсь жутко сентиментальным. Ты хочешь физического огня, а я начинаю читать тебе стихи. Сойки за окном так и умирают от хохота. Впрочем, ты же знаешь, что после такой прелюдии я становлюсь будто шквал. Опять всю ночь танцевать с тобой менуэты. Ты так похожа на ангела, когда улыбаешься. Поэтому попробуй этого не делать, а то я чувствую себя не в своей тарелке. Мне же надо уходить, помнишь? Но бог мой, как сложно тебя покинуть! Чертовка! Рухнул бы с тобой в постель и обо всем забыл. Но теперь уже поздно. Я оскорблен в своих самых лучших чувствах, и мне теперь нечего здесь делать. Извольте подать мне мой зонт и сказать, что я был прекрасен. Нет. Бесподобен. А лучше… лучше налей мне вина и спой одну из тех песен, что я так люблю в твоем исполнении. Видит бог, я могу еще чуток задержаться. Но только самую малость. И нечего на меня давить. Скажи, от чего ты так красива, когда я с тобой рядом? Не знаешь? Не верю. Готов поспорить, что просто юлишь. Господи, мне так нравятся твои крылья! Если бы я не был смертным, купил бы себе такие же. Бам! Это твои часы. Мне уже пора. Филин недовольно перетаптывается с ноги на ногу. Или с лапы на лапу. Это кому как больше нравится. По мне и так и так хорошо. Ты сердишься. Ведешь себя как капризная девчонка. Не стоит. Ты же знаешь, на меня не действуют все эти женские штучки. Ну давай, целуй меня напоследок. Хоп! И я так высоко в воздухе, что ты до меня не достаешь. Филин взял меня в свои лапы и поднял над землей. Какая же она все-таки маленькая, эта планетка! Круглая синяя… твой недоверчивый смех возвещает о том, что ты мне не веришь. Ну и, пожалуйста! Покажу тебе язык и на боковую. Все никаких больше приключений. Спать, спать и спать! Лукаво улыбаешься и сбрасываешь с себя ночную рубашку. Стоишь озаренная лунным светом. Такая желанная и такая голая. Б-р-р-р… Я хотел сказать красивая. А ты сразу драться! Давай лучше поженимся. Удивлена? Напрасно, я давно хотел тебе это предложить. Скажи, сколько народу ты хочешь позвать на свадьбу? Так много?! Не, я так не играю. Это же не серьезно! С моей стороны будем только я и филин, а с твоей полторы сотни человек. Смешно… Впрочем, если ты прислонишься ко мне чуть ближе… вот так… я думаю, мы что-нибудь придумаем. За что я тебя люблю, так это за себя. За то что, ты можешь… лучше я заткну рот, пока не сказал ничего лишнего. А еще лучше… верно, еще лучше, если это сделаешь ты. Твое волшебство носит характер абсурда. Вокруг такой кавардак! И как только меня угораздило в тебя влюбиться? Самая алогичная фея на свете. Думаешь, именно поэтому? Обожаю тебя! Если бы еще филин не лез. Преврати его не надолго в шкаф. Или в книгу. Да в такую, которой мы сможем воспользоваться. Оставшись наедине. Звонкая пощечина. Вечно ты так! Я же хотел как лучше. Но впрочем, ладно, пора уже и честь знать.

Другие книги автора Алексей Викторович Зайцев

Меня зовут Максим Орлов, мне двадцать три года, рост метр восемьдесят, вес восемьдесят килограмм, волосы русые, глаза голубые, я являюсь студентом университета и завтра у меня защита диплома и это все, что вкратце я могу о себе рассказать. Через неделю у меня выпускной в университете и скорее всего я пойду в армию, так как косить не собираюсь. Но самое главное забыл сказать – я странник и сейчас нахожусь там, где простому смертному не бывать, я в открытом космосе. При этом на мне нет ни скафандра, ни другого защитного устройства. Вам наверное интересно знать, кто такие странники и как я попал в космос, моя история начинается…

Главный герой — студент ВУЗа по прозвищу Отец, дожидается в студенческом общежитии своего родного брата, который должен приехать навестить своего близнеца. От своего однокурсника Отец узнает, что по дороге брат разбился, столкнувшись с одинокой сосной, стоящей неподалеку от дороги. С его слов на месте аварии не было обнаружено ни тела брата, ни крови, ни следов его присутствия. Отец решает посетить злосчастное место и узнать подробности происшествия. Он отправляется со своим однокурсником в Кичигинский бор, где разбился брат, на место аварии. Осмотрев останки машины, разбитой от столкновения с сосной, Отец решает осмотреть бор в надежде найти там брата, который по его предположению мог в состоянии аффекта выйти из машины и углубиться в лес. Убедившись, что в прилегающем лесном массиве брата нет, Отец решает осмотреть и чащу. Зайдя далеко в бор, Отец теряет направление и пытается выйти из леса, но… оказывается в далеком будущем. Он знакомится с виртуальным обитателем будущего, которого зовут Басмач. Басмач поясняет, что Отца похитили из тихого двадцать первого века, потому что неведомая цивилизация Инвизов посылает код его ДНК из параллельного мира через некую точку прохода, которая находится в глубоком космосе. Ученые будущего решают, что Отец сможет пояснить свою причастность к неведомым Инвизам и поможет им в установлении контакта с ними.

Сегодня утром у меня возникло ощущение, что помимо меня в комнате кто-то есть. Проснувшись, я открыл глаза и тут же уловил каким-то шестым чувством легчайшее колебание в воздухе. Я быстро огляделся по сторонам, но никого не увидел. Списав сие видение на игры невыспавшегося разума, я отправился на кухню варить кофе. Однако спустя несколько минут снова столкнулся с этим странным чувством, будто бы кто-то стоит у меня за спиной и буравит меня взглядом. Я резко обернулся, но никого не увидел. Чуть позже, уже за питьем приготовленного кофе, я почувствовал невидимку совсем рядом и чуть было не выронил чашку из рук. Где-то около меня определенно шастало какое-то невидимое существо. Поставив чашку на стол, я обошел всю квартиру, тщательно ее осматривая. Но никого так и не увидел. Не придумав ничего лучше, я отправился на улицу. Мне нужно было привести свои мысли в порядок.

Однажды меня и моего друга Федора пытались поймать вареные раки. Для этого они бросали в реку наживку и ждали, когда мы на нее клюнем. Наживка была самой разнообразной: импортные автомобили, высокоинтеллектуальные блондинки, модные особняки и даже кубик Рубика. Однако мы с Федором упорно не попадались. Тогда раки придумали куда более подлое занятие — купив в ларьке напротив кипятильник, они опустили его в реку, где мы плавали, и стали ждать, пока мы закипим. Но мы и тут не ударили в грязь лицом. Выкупив у пингвинов из дальнего залива несколько порций мороженого, мы обмазали им кипятильник и простудили его настолько, что он зашелся кашлем, а позже совсем сошел на нет. Что тут началось! У раков глаза из орбит повылазили, панцири полопались, клешни поотваливались! В общем, ужас похлеще, чем в российских новостях! Ну а мы с Федором из реки выплыли, раков из кастрюли повытаскивали, полакомились как следует и отправились спать. А если кто не знает, то раки — это такие покрытые панцирем пресноводные животные… Шучу конечно, всем ведь известно, что никаких раков никогда не было и нет.

Третий день подряд тебе снится болото. Ты подходишь к самому краешку спасительного берега и падаешь вниз. Медленно соскальзываешь в трясину и чувствуешь, как она тебя пожирает.

Чувствуешь, как со всех сторон на маленьких бледных ножках сбегаются противные поганки и начинают делить между собой твое неразложившееся еще тело. Устроившись рядышком не то на ветке, не то на ржавом серпе луны, я курю сигару и выпускаю в воздух красные колечки дыма. Пролетая мимо тебя, они покрываются кровью. Отдельные капельки попадают на бледные поганки, и те превращаются в мухоморы. Сидящая на дереве птица наблюдает за тобой крайне пристальным взглядом. Тебе даже кажется, будто она хочет насладиться тем моментом, когда болотная жижа прорвет твои губы и начнет заполнять собой горло. От предчувствия этого момента тебя передергивает. Ты предпринимаешь отчаянные попытки выбраться из трясины, но все они ни к чему не приводят. Болото поглотило тебя почти полностью. И вот уже, чувствуя скорое приближение последнего кашля, ты начинаешь вспоминать посещавших твою жизнь людей. Но меня ты совсем не помнишь. Я давно позаботился о том, чтобы забрать свой зонтик с вешалки в гардеробе твоей памяти. Насладившись зрелищем, птица улетает. Дерево остается пустым. Ветер срывает с него последние сухие листочки. Ты смотришь на меня умоляющим взглядом. Ты хочешь, чтобы я, как и в первые твои два сна, спрыгнул вниз, взял длинную соломинку-тростинку и выпил через нее все болото, освобождая тебя из его пут. Но мне осточертела эта игра. У меня в желудке бурлят фонтаны. Я спрыгиваю вниз и ухожу как можно дальше. Ты остаешься одна. А впрочем… ты остаешься с надеждой… с надеждой заманить кого-то еще. Кого-то, кто так же безропотно будет готов иссушать ради тебя болото, в котором погрязла твоя бледная, похожая на поганку душа.

Драконья лапа прихлопнула меня, прежде чем я успел родиться. В первый день своего существования я уже был обычным мокрым местом. Кости мои были сломаны, сердце пестрело костяным крошевом и плевалось кровавыми струями, насыщенными белком и прочей питательной дрянью. Открыв глаза, я долго смотрел на синий саван неба по которому, уродливо кривляясь, плыло больное гнойно-рыжее солнце. Я морщился, глядя на этот мир, и корчился от боли в желудке. Сперва я думал, что желудок болит от голода, но когда поймал белую мышь со скользкими розовыми лапками, то даже не сумел ее проглотить, значит, голод мой был не так силен. Плед, под которым я лежал, ежедневно пропитывался моей кровью, и я вынужден был писать на нем кривые, козыряющие своей неразгаданностью иероглифы. Когда глаза не удавалось открыть, я представлял себя кротом, ползущим по туннелю, и от этой игры жизнь в мире людей казалась более веселой и безопасной. Ноги мои со временем вросли в землю и стали необычайно сухими, из-за чего мне было ужасно трудно сделать хотя бы шаг, чтобы в ту же секунду не упасть и не разбить себе лицо. Поэтому в то время лицо мое часто кровоточило. В некотором смысле в то время я кровоточил весь. Некоторые балбесы думали, что я лежал в больнице, но это было не так, я не имел к больнице никакого отношения. Мысли мои были чисты ………………………………………… …………………………………………………………………… …………………………………………………………………

О чем вы мечтаете? О мире во всем мире? О чистой и бескорыстной любви? Творческой самореализации? Все ваши мечты мелочны и банальны! Ибо мечтать надо о кожаных штанах! Именно так думал в свои семьдесят восемь лет Афанасий Федорович Бойша. Мечта эта волновала его душу уже не первый год. А если говорить точно, то ровно восемь лет и девять месяцев, с тех самых пор как почтенный ветеран, член Союза писателей, или, проще говоря, Афанасий Федорович Бойша, увидел по телевизору рекламу мотоцикла «Харлей-Дэвидсон». В рекламе этой показывали, как молодой небритый парень проезжает по улице на мотоцикле, хватает за талию, проходящую мимо длинноногую блондинку и сажает ее на свой роскошный мотоцикл возле себя, после чего подобно ветру уносится прочь. Афанасий Федорович видел рекламный ролик всего один раз, но этого ему оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы понять, что ему не нужен ни мотоцикл, ни длинноногая блондинка, а нужны модные кожаные штаны, такие же, как у главного героя ролика. И как только Афанасий Федорович это понял, так сразу же отправился в ближайший магазин одежды. Однако, к своему глубочайшему сожалению, кожаных штанов он там не нашел, видимо, к тому времени их все уже успел выкупить парень из рекламного ролика. Афанасия Федоровича это событие рассердило невероятно.

Долгое время мне снилась огромная огненная голова. Она открывала зубастую пасть и пыталась меня проглотить. Сон был настолько реальным, что я начал бояться спать. По правде сказать, я вообще перестал это делать. Ложился в кровать и не смел сомкнуть глаз. Просто лежал и тупо таращился в потолок. Я продержался без сна целых пять дней. Скажу честно, это далось мне с большим трудом. Под глазами у меня возникли большущие синие круги, руки стали трястись, а кофе был признан любимым напитком. Не выдержав столь долгой нервотрепки, я решил посетить психиатра. Однако психиатр сказал мне, что все это чушь, и один и тот же сон не может сниться так часто, я не иначе как привираю. Разозленный я вернулся домой и лег спать. Каково же было мое удивление, когда голова в моем сне не появилась. Я отлично выспался, выпил чай, съел завтрак и впервые за долгое время сходил на работу. На следующую ночь голова ко мне снова не явилась. И так продолжалось целую неделю. Постепенно моя жизнь наладилась, нервы пришли в норму, я стал бодр и весел. И тогда мне в голову забежала мысль, пойти и навестить психиатра, а заодно и поблагодарить его за помощь. По дороге я купил ему в подарок коробку шоколадных конфет. Ведь давно всем известно, что врачи очень любят есть доставшиеся им на халяву конфеты. Добравшись до психиатра, я постучался к нему в кабинет и увидел… о ужас! Под глазами у него были большущие синие круги, руки тряслись, а из зажатого в них стаканчика на пол проливался дымящийся кофе.

Популярные книги в жанре Современная проза

Покмнув душный плацкартный вагончик, Пашка Шмаков первым делом отыскал на станции зеркало. О, какой! Вполне изряден. Не очень мят, выбрит, и даже слегка поддат с выпитой на утрянке бутылки пива.

Одернул кителек, еще раз строго вгляделся в отражение. Фуражка с черным околышем, черные погоны, петлицы и нарукавный знак со скрещенными пушечками… Лишь только их, нескольких дембелей, вывезли из тайги к маленькой лесной станции — они сразу же ринулись по заветному адресу, к некоему деду, с давних пор торгуюшему мелкой солдатской всячиной — специально для уезжающих домой эмвэдэшников. Главным было подобрать фуражку. Потом они распили со стариком пару бутыльков, и тут же — в избе, на лавке, на крыльце, — принялись перешивать погоны, петлицы, нарукавные знаки. Рядовые нашивали лычки, кто две, а кто и три: из армии полагалось вернуться сержантом. Пашке хватило двух. Старье распихали по чемоданам: его еще предстояло надеть, пришпилить на скорую руку в квартале от военкомата, и затем уж — выкинуть окончательно.

Из цикла "Записки влюбленного менестреля"

Из цикла "Записки влюбленного менестреля"

Пахом ХУДЫХ

Истоpия моего совpеменника...

"К чему романы, если сама жизнь - роман?" Шолом-Алейхем

ШАБАД ШОЛОМ!

Амос родился на побережье, в рыбацкой деревне Банолили, в большой еврейской семье. Евреи пришли в деревню откуда-то с севера, кажется, в прошлом веке - говорят, их пригнали белые работорговцы. Почему-то французам казалось, что евреи убирают бананы лучше местных. А, может, случайность.

Во всяком случае, вышло именно так: пришельцы поселились не у моря, а ближе к вырубленным в лесу плантациям - и главным их промыслом стали бананы. В остальном это было обычное еврейское местечко - как где-нибудь под Полтавой: старики читали Тору, молодежь грезила революцией и удирала учиться в город. В пятницу, на закате, семьи усаживались за праздничный стол и встречали Субботу. Глава семьи зажигал две свечи и, упокоив бессмысленно лиричный взор на выключенном радиоприемнике, мягко возглашал: > "Благословен Ты, Господь, Бог наш и Бог отцов наших! > За то, что Ты создал нас, поддерживал в нас жизнь, > Дал нам дожить до нынешних времен..."

Жизнь - это сон.

Любовь - это ад!

«Под колесами любви» перемалываются сердца все новых юношей и девушек.

Любовь настигает их - не как божественный свет, но как параноидальный бред, пьяная истерика, шаг в пустоту.

У этой «суки-любви» не будет и не может быть хеппи-энда. Она безжалостна и к себе, и к миру, она обрекает на боль, и кажется, легче умереть, чем продолжать жить и любить дальше.

Страшно?

Иногда - да.

А иногда - смешно!

Прежде чем прочесть книгу, вам следует узнать пять фактов обо мне:

1. Меня зовут Ворриор Пандемос.

2. Я дочь богов, страдающих манией величия: Аида и Афродиты.

3. Я родилась с генетическим дефектом, который называют «Эффект Медузы». Один взгляд на мое прекрасное лицо – и ты уже сходишь с ума!

4. В отличие от своих родителей я человек. Но последнее время со мной происходят очень странные вещи: кровь стала серебряной, я постоянно слышу голоса у себя в голове, а смертельные раны не причиняют мне никакого вреда.

5. И наконец, я столкнулась с опасным преступником прямо посреди улицы. Его зовут Пиас. Он сын Зевса и настоящий красавчик. А еще безумец, который пытается свергнуть богов с Олимпа.

При чем тут я?

Я собираюсь ему помочь.

Прежде чем прочитать эту книгу, вам следует знать пять вещей:

1. Меня зовут Ворриор Пандемос, и недавно я стала Богиней Хаоса.

2. К сожалению, я пока не знаю, как бросить эту работу.

3. В нашей безумной миссии по изгнанию греческих богов с Олимпа мы не только потерпели неудачу, нам буквально надавали по щам.

4. Поскольку судьба – та еще сволочь, меня похитил бог. Его зовут Вирус (сын заклятого врага; саркастический идиот; проблемы с головой).

5. Этот умник хочет занять место главного бога и предлагает мне сделку: он вернет для меня кого-то в мир живых, если я выйду за него замуж.

А я?

Я не знаю, что, черт возьми, мне делать.

Джоанн Харрис возвращает нас в мир Сент-Освальдз и рассказывает историю Ребекки Прайс, первой женщины, ставшей директором школы. Она полна решимости свергнуть старый режим, и теперь к обучению допускаются не только мальчики, но и девочки.

 Но все планы рушатся, когда на территории школы во время строительных работ обнаруживаются человеческие останки. Профессор Рой Стрейтли намерен во всем разобраться, но Ребекка день за днем защищает тайны, оставленные в прошлом.

Этот роман – путешествие по темным уголкам человеческого разума, где память, правда и факты тают, как миражи. Стрейтли и Ребекка отчаянно хотят скрыть часть своей жизни, но прошлое контролирует то, что мы делаем, формирует нас такими, какие мы есть в настоящем, и ничто не остается тайным.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Весна не придет. Никогда. Так и будут лить за окном холодные дожди, и шуметь ледяные ветры. В моей душе навсегда поселилась печаль. Мне ее не прогнать. Я стал от нее зависим. Я влюбился в нее. Она кромсает меня своим клювом, а мне это нравится. Она рвет вены у меня на запястьях, а я лишь весело улыбаюсь. Я болен. Эта болезнь зовется душевным мазохизмом. Мне нравится меланхолия. И вместе с тем я бы хотел навсегда от нее избавиться. У меня болит сердце, но я виноват сам. Не стоит воспринимать слишком серьезно чужую боль, не стоит вникать в чужие страдания. Каждый раз, впуская их в свою душу, я приближаюсь к финишной черте.

Не помню, что было со мной, до того как я открыл глаза и увидел перед собой поросшие мхом стены. Вероятно, у меня была какая-то иная жизнь, сильно разнившаяся с той, что предстояла мне здесь. Иначе мне было бы легче. Иначе я не чувствовал бы себя столь плохо.

Старые деревянные стены, казалось, были противны всему моему естеству. В течение нескольких первых дней мне никак не удавалось рассмотреть их как следует. Едва открыв глаза, я ощущал, как телом моим и в особенности разумом завладевает сильнейшая слабость, и проваливался в состояние, которое правильнее всего было бы назвать полусном. Лишь спустя месяц, а то и два мне наконец-таки удалось рассмотреть трухлявые стены как следует. Покрытые толстым слоем вековой паутины, они упрямо укрывали меня от внешнего мира.

Тьма… бесконечная и безначальная тьма. Мир, в котором сплетаются и расплетаются вселенные. Сон, который снится вечно. Сон, который приходит после жизни. Сон, который вовсе и не сон. Я слышу ее, хоть меня и нет. Я слышу ее, хоть и не могу ее услышать. Я слышу, ее хоть и ни имею не малейшего права называть себя «я». О каком «я» может идти речь, если нет ничего, кроме тьмы? Далекой и близкой, желанной и отвергнутой, молчащей и плачущей. Тьма… она обволакивает мое жалкое существо, принося странное чувство тревоги. Она будто бы заставляет меня на что-то решиться. Но на что? На что я вообще могу решиться, если даже не уверен в своем существовании? Может, она хочет от меня избавиться? Выбросить меня вон? Нет, скорее всего, она просто предоставляет мне выбор. Остаться или уйти? Признаться, все эти раздумья сильно меня утомляют. Куда уж лучше просто не быть и постигать тьму. Тьма — ничто, пустота, в которой совершенно ничего нет. И тьма — все, одно сплошное вещество, в котором помимо меня находятся миллиарды существ, молекул, атомов.

Однажды я шел вдоль берега реки и увидел одинокого старца, бросающего в воду камни. Он сидел на песке и созерцал круги, что разбегались по воде от их падения. У старца был очень спокойный и отрешенный вид. Волосы его были седыми, на лице росла белая ухоженная борода. Присмотревшись к нему, я осознал, что передо мной сидит самый настоящий мудрец-отшельник, ищущий в созерцании кругов какой-то глубокий смысл. Я подошел к нему поближе и, деликатно кашлянув, заставил его обратить на себя внимание.