Западня Данте

Западня Данте
Автор:
Перевод: О. Г. Косова
Жанр: Исторический детектив
Серия: Исторический роман
Год: 2008
ISBN: 978-5-17-055053-1

Венеция. 1756 год. Город остроумных куртизанок, богатых купцов, лихих морских капитанов и знаменитых на весь мир авантюристов.

Один из таких авантюристов — легендарный Пьетро Виравольта. Ученый, поэт и «солдат удачи», он состоит на тайной службе у главы всезнающего, всевидящего Совета Десяти, управляющего Венецианской республикой.

На сей раз его ожидает нелегкое задание…

Венецию потрясает череда чудовищных убийств, и Виравольте поручено выяснить, кто стоит за ними.

Аристократы-заговорщики или члены тайного оккультного общества?

А может быть, «наемные клинки», подосланные кем-то из иностранных дипломатов, плетущих в Венеции изощренные политические интриги?

Пьетро начинает расследование.

Но таинственные убийцы снова и снова опережают его на шаг…

Отрывок из произведения:

Франческо Лоредано, правитель Светлейшей, сто шестнадцатый дож Венеции, восседал в зале Коллегии, где обычно принимал послов. Время от времени он устремлял взор на огромное полотно работы Веронезе «Битва при Лепанто», украшавшее одну из стен зала, либо задумчиво поднимал глаза к украшенному позолотой потолку и взирал на изображения Марса и Нептуна и Венецию на троне. И вновь мысленно возвращался к занимающей его серьезной проблеме.

Франческо был уже довольно пожилым, морщины на его лице особенно бросались в глаза на фоне богатого пурпурного облачения. Из-под шапочки дожа выбивалась жидкая белая прядка волос, а седые брови и борода еще более подчеркивали патриархальный вид, весьма соответствующий выполняемым им в республике обязанностям. Перед ним стоял письменный стол, покрытый тканью, украшенной выпустившим когти, исполненным величия и могущества крылатым львом. Дож выглядел довольно упитанным в великолепном облачении: с его плеч ниспадала пурпурная мантия с воротником из меха горностая и большими пуговицами, надетая поверх доходившего до красных башмаков одеяния из более тонкой ткани. Бачета — скипетр, символизирующий власть дожа, мирно покоился у него на коленях. В тонких изящных пальцах, на одном из которых блестел перстень с гербом Венеции, Лоредано в тревоге сжимал отчет о последнем заседании Совета десяти, к которому прилагался пакет, запечатанный официальной печатью этого самого совета. В отчете дожа информировали об одном довольно мрачном деле.

Рекомендуем почитать

Германия, 15 год нашей эры. После жуткой резни, устроенной местными племенами римлянам в Тевтобургском лесу, прошло шесть относительно мирных лет. Легионеры остались на другом берегу Рейна, а германцы не досаждали им своими набегами. Но всем было ясно: это лишь затишье перед очередной бурей. Теперь в провинцию приехал новый наместник – Германик, родственник самого императора Тиберия. Его цель – вернуть утраченные позиции Рима и отбить у врага захваченных им «орлов» – штандарты трех легионов, уничтоженных некогда в лесных дебрях. Но «орлы» нужны не только римлянам. Еще больше трофеев жаждет захватить германский вождь Арминий. Он мечтает повторить свой успех шестилетней давности – и окончательно унизить ненавистных захватчиков. Итак, свежие римские легионы выступили в поход, а варвары начали готовить для них новую ловушку. Охота на «орлов» началась…

Заключительная часть трилогии – «Черный тополь» – повествует о сибирской деревне двадцатых годов, о периоде Великой Отечественной войны и первых послевоенных годах.

Богат и благословен оазис Сирийской пустыни — Пальмира, лежащая на перекрестье караванных путей. Но судьба царства, попавшего в поле притяжения двух могучих империй, незавидна: здесь зреет битва между Парфией и Римом. Похоже, престарелый правитель Вабат не в силах удержать бразды правления, и в Пальмире вспыхивает мятеж, раздуваемый соседями-парфянами. На кого положиться, если один сын у правителя оказывается предателем-мятежником, другой — ветреным гулякой, а третий и вовсе дурачок? Но до Рима уже долетел сигнал тревоги, и верные боевые товарищи центурионы Катон и Макрон повели своих солдат на подмогу запертому в цитадели Пальмиры гарнизону правителя… Успеют ли они вовремя?

Уже три года, как умер Чингисхан, но наследие его живо. Ханское знамя приял в свои руки сын великого завоевателя Угэдэй. В знак своего могущества он выстроил белый город Каракорум — столицу новой империи. Огромное серебряное древо — символ процветания и мощи — установил Угэдэй у входа в свой дворец. Но непривычно его лихим воинам так долго жить в мире, без военных походов. И послал он огромное войско во главе с лучшим военачальником далеко на запад, к последнему морю. Одолев полконтинента, монгольские тумены победоносно вышли к границам Франции и Италии. Кажется, уже никто и ничто не в силах их сдержать. И тут происходит событие, в корне меняющее судьбу серебряной империи — и всю мировую историю.

Сын римского сенатора, павшего жертвой придворных интриг, скрывается от неправедного суда на самом краю света – в Британии, где непокорные варвары не оставляют надежд изгнать с родной земли оккупантов-латинян. В рядах победоносного Шестого легиона юный беглец превратился в бывалого воина, дослужившись до центуриона. Но даже здесь, на задворках цивилизации, его преследуют ищейки императорского тайного сыска. А тем временем варвары, оправившись после сокрушительного поражения, готовятся к новому кровопролитному восстанию…

Леди Силия Кливден, старшая из дочерей высокопоставленного политика лорда Армстронга, следует вместе со своим новоиспеченным мужем-дипломатом к месту его назначения — в маленькую арабскую страну А-Кадиз. Однако путь по пустыне оказывается смертельно опасным: Джордж Кливден погибает от рук бандитов, а леди Силии удается сохранить жизнь лишь благодаря шейху Рамизу, правителю А-Кадиза. Знакомая с Востоком только по сказкам «Тысячи и одной ночи», Силия оказывается в гареме. Сможет ли она устоять перед чарами обаятельного принца, твердо решившего пробудить в ней чувственность? Справится ли Рамиз со своим влечением к прекрасной англичанке, с которой его разделяет непреодолимая пропасть между Западом и Востоком?

В конце IX века между датчанами, захватившими север Англии, и уэссекским королем Альфредом, правившим на юге, было заключено перемирие. Но покоя по-прежнему нет. Как и раньше, приплывают на остров за добычей викинги с континента, и хрупкое равновесие готово разбиться вдребезги. Вот уже норвежские ярлы Зигфрид и Эрик захватили Лондон — город, принадлежащий Альфреду. Король поручает своему военачальнику Утреду, наполовину датчанину, наполовину саксу, отбить город у захватчиков и преподнести его в подарок к свадьбе своей дочери Этельфлэд. Христианского короля не волнует, какую страшную цену заплатит язычник Утред за свою победу, и Альфред фактически лишает его помощи. Утред может полагаться лишь на себя и свой верный меч...

1535 год. В ходе сражения с османскими пиратами неподалеку от острова Мальта юный рыцарь Ордена иоаннитов сэр Томас Баррет освободил из лап врага юную итальянскую аристократку. Между молодыми людьми вспыхнула любовь. Но об этом непростительном для рыцаря-монаха грехе стало известно великому магистру. Томаса изгнали из Ордена — и с Мальты. На долгих двадцать лет юноша уехал на родину, в Англию. Но вот над иоаннитами — и над всем христианским миром — нависла огромная опасность: войной против неверных пошел османский султан Сулейман. И начал он с Мальты и ее обитателей, своих извечных врагов. Если остров будет захвачен, султан получит превосходную позицию для дальнейшей атаки на европейские державы. А стало быть, в обороне Мальты каждый меч на счету — тем более уже закаленный в боях. И Орден снова призвал сэра Томаса Баррета под свое знамя, на одно из самых великих сражений в истории человечества…

Другие книги автора Арно Делаланд

За ослепительным фасадом Версаля времен Людовика XVI и Марии Антуанетты скрываются грязные канавы, альковные тайны, интриги, заговоры и даже насильственные смерти… Жестокие убийства разыгрываются по сюжетам басен Лафонтена! И эти на первый взгляд бессмысленные преступления – дело рук вовсе не безумца…

Популярные книги в жанре Исторический детектив

Брат Кадфаэль — пожилой монах тихой бенедиктинской обители. Вряд ли кому-нибудь придет в голову, что он бывший участник крестовых походов, бравый вояка, покоритель женских сердец.

Однако брату Кадфаэлю приходится зачастую выступать не только в роли врачевателя человеческих душ и тел, но и в роли весьма удачливого, снискавшего славу детектива.

Из разоренной рамсейской обители в монастырь Святых Петра и Павла приходят два монаха просить помощи у братьев по Ордену. В это время из-за сильных дождей Северн выходит из берегов. Спасая свои святыни, монахи переносят их в безопасное место. Выясняется, что ковчежец с мощами Святой Уинифред пропал.

Поиск ковчежца Кадфаэль считает своим кровным делом.

Читая «Хроники брата Кадфаэля», мы получаем уникальную возможность познакомиться с историей средневековой Англии. Брат Овейна Гуинеддского Кадваладр, лишенный своих прав и владений, пытается с помощью датских наемников вернуть утраченное. Братья выясняют отношения: кому-то это стоит жизни, а кто-то обретает любовь…

Драматические события седьмой хроники разворачиваются в семье Аурифаберов.

Во время свадьбы Даниэля Аурифабера и Марджери Бель неизвестными похищены драгоценности.

За расследование дела берутся брат Кадфаэль и Хью Берингар. Во время следствия зверски убит Болдуин Печ, один из подозреваемых…

И все же Кадфаэль выходит на верный путь.

«Знаменитый Л. Кассий, идеал справедливого и умного судьи в глазах римского народа, в уголовных процессах всегда ставил вопрос: „Кому впрок? “ Характер людей, что и кто не решается сделаться злодеем без расчета и пользы для себя». Цицер

«Охранка чтит тех, кто одет дорого» «Вице-директору Департамента Полиции Е. Высокоблагородию 3уеву Н. П. Милостивый государь, Нил Петрович! Памятуя о Вашем любезном разрешении обращаться прямо к Вам, минуя инстанции Департамента, рискую переслать Вам запись обмена мнениями между двумя иностранцами в Гельсингфорсе — сразу же после окончания конференции РСДРП, посвященной тактике социал-демократии в Третьей Гос. думе. Агентура, осуществлявшая запись разговора на листки, вынесла впечатление, что один из собеседников был немцем, в то время как второй — несмотря на знание языка — не есть немец по урождению, а скорее всего поляк. Эта точка зрения подтверждается также и тем, что один из собеседников по имени „Фриц“ обращался ко второму как к „Йозефу“, — вполне немецкое имя, но, однако ж, дважды произнес его имя как „Юзеф“, что и дало нам возможность выдвинуть гипотезу о польском происхождении второго собеседника. Некоторые реплики записать не удалось, ибо собеседники порою переходили на шепот. Однако и то, что мои люди слышали („Йозефа“ взяли в наблюдение по поводу возможного участия в конференции РСДРП, якобы проходившей под руководством государственных преступников Ульянова, Плеханова, Троцкого и Дана), дает возможность судить как о мере осведомленности врагов о наших делах, так и о том, сколь сильна их организованность вообще. Ниже присовокупляю запись беседы: „Фриц. — Почему не захотел, чтобы я тебя навестил в Петербурге? Йозеф. — Я там на нелегальном положении… Стоит ли тебя подводить под удар? Фриц. — Я — вольный журналист и фотограф… Что мне могут сделать ваши… (следует безнравственное определение русских властей). Йозеф. — Могут сделать что захотят… Ситуация становится угрожающей. Так что террор властей будет продолжаться… Ваша пресса печатает про Россию слухи, спекуляции, домыслы. Я бы поэтому хотел, чтобы именно ты запомнил то, что я тебе расскажу… Задавай любые вопросы… Уточняй, если непонятно… Но запиши, что я расскажу, и пусть твои коллеги оперируют именно этими данными, — они отражают объективные процессы, свидетелем которых я был… Фриц. — Даже когда сидел в тюрьмах? Йозеф. — Русские тюрьмы — это университеты… Там встречаешь самых умных… Есть чему поучиться… Да и вести с воли приходят регулярно, — многие охранники жизнью недовольны, их семьи влачат жалкое существование, они — это чисто российский парадокс — тоже хотят перемен… Только боятся произнести слово „революция“… Фриц. — Действительно, сфинкс… Йозеф. — Никакой не сфинкс, а великий народ, лишенный закона. Вот когда каждый человек обретет свободу, гарантированную законом, — свободу на дело, слово, мысль, — тогда исчезнет удобная сказка про сфинкса. Фриц. — Я готов записывать. Йозеф. — Итак, пятый год… Западная пресса пишет, что русская революция явилась следствием неудач в войне с японцами. Это неверно, ибо преуменьшает ее прогрессивную сущность. Война приблизила революцию, поскольку обнажила все социальные и экономические язвы империи. Но забастовки шли задолго до военного краха. А сколько лет погромы сотрясали империю? В каторге и ссылке люди томились практически всю историю России. Когда мы победим, надо будет очень внимательно поработать в архивах: порою мне сдается, что война была в какой-то мере спровоцирована сферами, чтобы задавить наше движение, обернуть патриотизм против революционеров, а победив, провести жесточайшие карательные меры, чтобы навсегда потопить в крови любую возможность выступать против самодержавной тирании. … Отметить себе стадии нашей революции… Первая. Экономический и военный крах, рост дороговизны, деспотизм местного начальства понудил матерей и кормильцев поднять хоругви и крестным ходом, во главе с попом Гапоном, выйти к Зимнему — молить царя о милости… Возобладала традиционная вера в то, что вождь не знает правды, ее от него скрывают бюрократы, надо открыть Царю-батюшке глаза на происходящее, и он все в одночасье изменит. Изменил: приказал стрелять в подданных. Так случилось „красное воскресенье“, которое мы называем „кровавым“. Фриц. — Это девятое января девятьсот пятого, да? Йозеф. — Именно. После этого начался второй период революции… Впрочем, точнее бы назвать все то, что было до пятого года, до кровавого воскресенья, первым этапом; красное воскресенье — вторым, а уж волна забастовок, террор войск и полиции, демонстрации, повальные аресты — вплоть до октября девятьсот пятого — третьим. Когда же, несмотря на террор властей, запылали помещичьи усадьбы, восстал „Потемкин“, выросли баррикады на улицах городов, начался четвертый этап — вооруженное восстание и, как следствие, манифест семнадцатого октября, суливший подданным не только Государственную думу с совещательным голосом, но свободу слова и многопартийность. Павел Милюков зарегистрировал провозглашение своей партии „Народной свободы“, иначе именуемой „конституционно-демократической“, „кадетской“; либералы, земские деятели — то есть врачи, учителя, статистики, часть дворянства, юристы, профессура — стали ее костяком. Я бы определил ее центристской; идеал кадетов — конституционная монархия, типа британской. Левоцентристской партией можно назвать трудовиков; я бы определил их как левых кадетов… Ну и социал-демократы… Эсеров власть в Думу не пустила — бомбисты. Александр Гучков, за которым стояли ведущие промышленники России и крупные аграрии, провозгласил партию „Союз 17 октября“, „октябристы“, правоцентристы. Шовинистический, великорусский правый блок провозгласили Марков-второй и Пуришкевич… Самую правую часть этих правых возглавил доктор Дубровин, зарегистрировав свой „Союз Русского народа“; программа его уникальна: „назад, к самодержавию, во всем случившемся виноваты все, кто угодно: Англия, масоны, поляки, евреи, армяне, декаденты, Максим Горький, французские импрессионисты, — но только не русские люди; их, доверчивых, нагло обманули иноверцы, иноплеменной элемент, вековой заговор Европы против России“… Горько и смешно, право… Фриц. — Скорее страшно. Йозеф. — Верно. Меня тоже страшит темная тупость. Ладно, если бы такое несли безграмотные охотнорядцы, они газет в руки не берут, но ведь Дубровин — человек с университетским образованием! Он же прекрасно знает, что без помощи финансового капитала Европы — в основном, кстати, еврейского — царь бы не справился с революцией! Когда дубровинцы завывают, что наша революция — еврейская, я диву даюсь! Антисемит-царь со своими жидоедствующими бюрократами платил полиции и армии золотом Ротшильдов! Прекрасное единение могуществ вне зависимости от вероисповедания… А то, что еврейских товарищей в революционной среде множество, то это не причина, а следствие: не было б черты оседлости, погромов и лишения права учить еврейских детей в школах наравне с другими, — процент участия евреев в революции не был бы столь высоким, поверь… Иногда мне кажется, что великорусские шовинисты — психически больные люди, маньяки… „Заговор Европы“! Они не хотели даже видеть того, что социалистический министр Клемансо не мешал французским банкирам поддерживать царя, а депутат английского парламента Уинстон Черчилль, который не сегодня, то завтра сделается одним из ведущих министров Лондона, выступал — во время предвыборной борьбы — против еврейских погромов в России, но при этом не мешал английским промышленникам оказывать незримую помощь Николаю Кровавому вместо того, чтобы понудить кабинет его величества пересмотреть свои отношения с венценосным русским братцем… Фриц. — Напиши об этом для нашей газеты, Юзеф! Такой аспект нов, он заинтересует немецкого читателя. Йозеф. — Меня сейчас волнует польский, литовский, русский, украинский, белорусский и еврейский читатель, Фриц… А потом я непременно напишу для вас… Все, что публикуется у вас, — далеко от нашей борьбы, понимаешь? Это роскошь — публиковаться у вас в такое время… Публиковаться надо здесь, чтобы это доходило — в любом виде — до наших людей. Фриц. — Объясни мне суть споров о Думе между своими — большевиками и меньшевиками… Йозеф. — Большевики предлагали игнорировать выборы в Думу, продолжать борьбу за свержение монархии, ибо она не намерена сдавать свои позиции. Меньшевики, наоборот, требовали участия в работе Думы, полагая, что она станет трибуной для легальной агитации против тирании. Правоту большевиков доказала история: через несколько месяцев после выборов, когда царь уволил премьер-министра Витте, который показался ему либералом, Дума была беззаконно распущена, депутаты выброшены вон, часть арестована. Пришел Столыпин. Этого не устроила и Вторая дума — прошло слишком много левых кадетов и социал-демократов; центристско-правое большинство Гучкова и Пуришкевича оказалось зыбким. Тогда Столыпин разогнал и Вторую Государственную думу, бросив в Петропавловскую крепость депутатов от социал-демократии, обвинив их в военном заговоре, что есть ложь, провокаторский повод властям расправиться с неугодными… Я, кстати, тороплюсь в Петербург, чтобы послушать процесс над депутатами Первой думы… Фриц. — Второй… Йозеф. — Нет, именно Первой… Социал-демократов Второй думы уже отправили в каторгу… А вот депутатов Первой думы, подписавших в Выборге беззубое воззвание против произвола, до сих пор не судили. Почему? Фриц. — Это я тебя должен спросить «почему“, Юзеф. Йозеф. — Видимо, власти готовят какой-то сюрприз… Это игра, Фриц… Игра в кошки-мышки… Я думаю, после скандала с фарсом суда против социал-демократических депутатов Второй думы сейчас Столыпин будет делать хорошую мину при плохой игре: вполне либеральный процесс в открытом заседании… Фриц. — А как ты вообще относишься к Столыпину? Йозеф. — Недюжинный человек. Именно этого царь и бюрократия ему и не простят… Фриц. — Но ведь на всех фотопортретах он вместе с государем… Йозеф. — Веришь спектаклям? Странно, я считал, что ты больший прагматик… Прежде чем мы вернемся к исследованию царской камарильи, закончу изложение моей концепции Думы… При выборах в Третью думу большевики сняли лозунг бойкота. И не потому, что партия переменила свое отношение к этому органу; мы поняли, что вооруженное столкновение с самодержавием проиграно, революция — временно — пошла на убыль, империя покрыта виселицами, работают военно-полевые суды, царствует страх, — это у нас быстро реанимируется., — значит, сейчас надо переходить к легальным методом борьбы, то есть использовать Думу. Есть вопросы? Фриц. — Костяч четок. Спасибо. А теперь про тех, кто противостоит прогрессу… Йозеф. — Сколько времени до отхода поезда? Фриц. — Полтора часа. Йозеф. — Тебе придется поменять билет на завтра, если я стану рассказывать обо всех противниках прогресса в России; у нас накопилась достаточно серьезная картотека не только по северной столице и Москве, но и по крупнейшим центрам империи… Ладно, остановимся на узловых фигурах… Фриц. — Кстати, ты запомнил просьбу Розы о господине Родэ? Йозеф. — Да, конечно… Только, пожалуйста, впредь никогда не называй имен товарищей в публичных местах… Фриц. — Неужели ты думаешь, что эти гуляки финны слушают нас? Йозеф. — Я допускаю такую возможность. Фриц.

С героем романа «Огонь, гори!» происходят чудеса. Не ведая как, он, сыщик Скотленд-Ярда, переносится в давно прошедшие времена и там попадает в переделку, едва не закончившуюся для него трагически.

Барбаджа. Конец XIX века. Юноша, обвиненный в убийстве, кончает с собой в тюрьме. Но действительно ли он преступник, решивший сам себя покарать, или кому-то было нужно, чтобы он умолк навеки? Расследованием этого и других не менее запутанных дел занимается адвокат Бустиану.

1772 год. На именины Наташа Огарёва получает от отца в подарок драгоценную тиару. Впечатленная красотой вещи, девушка не подозревает, что отныне ее жизнь станет чередой роковых случайностей и трагичных событий, ведь тайна древней тиары связана с ее покойной матерью. В тот же вечер на балу у Огарёвых появляется старинный друг отца, загадочный граф Чернышев, вызывающий у Наташи противоречивые чувства – восхищения и неприязни. Граф Михаил начинает ухаживать за девушкой, заманивая ее в свои сети. Но никто не догадывается, что за маской чопорного состоятельного вельможи, скрывается совсем другой человек, таинственный и опасный.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Что произошло в СССР в 1937 году? В чем причины Большого террора? Почему первый удар был нанесен по советским спецслужбам? Зачем Сталин истребил фактически всех руководителей органов государственной безопасности — «героев революции», стоявших у истоков ВЧК, верных соратников Дзержинского? И какую роль в этих кровавых событиях играли сами «старые чекисты»? Были ли они невинными жертвами или заговорщиками и палачами?

Более полувека эта тема — ведомственная борьба внутри органов ВЧК-ОГПУ-НКВД, противостояние чекистских кланов и группировок 1930-х гг. — была фактически под полным запретом. Данная книга, основанная не на домыслах и слухах, а на архивных документах, впервые приподнимает завесу над одной из самых мрачных тайн советского прошлого.

«Калевала» — народный эпос, собранный в российской Карелии, скомпонованный и как бы воссозданный Элиасом Лённротом, демократический в своей основе, подобный «Иллиаде» и «Одиссее» по характеру своего возникновения и помогавший народам Карелии и Финляндии благодаря неисчерпаемому богатству и свежести речи своей и при помощи мудрых усилий сына народа Лённрота выработать современный финский литературный язык.

«Калевала» — это великий и цельный памятник народного творчества. Вечно молодой старец Вяйнямёйнен — любовь и надежда простого народа, «работающий для блага грядущих поколений». Во множестве народных рун он отразился именно таким.

Вступительная статья Мариэтты Шагинян, перевод с финского Л.Бельского. Иллюстрации А. Галлен-Каллелы.

«Картезианские размышления» представляют собой курс лекций, прочитанных автором в январе — начале февраля 1981 г. в Институте общей и педагогической психологии в Москве.

Вынужденный к тому времени покинуть Москву Мераб Константинович охотно откликнулся на предложение своих друзей В. В. Давыдова, В. П. Зинченко и В. М. Мунипова прочитать этот курс для аспирантов и сотрудников Института психологии и ВНИИ технической эстетики. Собравшаяся, однако, уже на первую лекцию аудитория — свыше 300 человек — фактически перечеркнула этот замысел, а партийное начальство (как и положено было ему) отреагировало вскоре на факт публичного чтения как на прямой вызов существовавшей системе норм и правил «идеологического общежития».

Эта книга представляет собой разговор двух философов. А когда два философа разговаривают, они не спорят и один не выигрывает, а другой не проигрывает. (Они могут оба выиграть или оба остаться в дураках. Но в данном случае это неясно, потому что никто не знает критериев.) Это два мышления, встретившиеся на пересечении двух путей — Декарта и Асанги — и бесконечно отражающиеся друг в друге (может быть, отсюда и посвящение «авторы — друг другу»).

Впервые увидевшая свет в 1982 году в Иерусалиме книга М. К. Мамардашвили и A. M. Пятигорского «Символ и сознание» посвящена рассмотрению жизни сознания через символы. Понимание символа выводится за рамки семиотической трактовки символа как «знака чего-то другого». Символ — единственный способ войти в жизнь сознания, которое в понимании авторов есть предельный горизонт самого философствования. Метатеоретический подход к изучению сознания, развиваемый в книге, предлагает способ описания, открывающий возможность схватывания символической природы сознания, для чего вводятся понятия сферы, структуры и состояния сознания.