Зао «Парк»

Я выложил банкноту на стол. Кельнер зашел за стойку и налил — не более, чем на два пальца. А еще недавно в таком же баре мне наливали стакан. Ныне на эту банкноту много не купишь. Эта банкнота — банкрот. Я выпил. Рыгнул в лицо белобрысому официанту и вышел вон. Надо было что-то предпринимать. Жить трудно. Однако есть легкий выход изо всех трудностей — негодяем стать. И тогда, уверяю вас, существовать станет значительно интересней. Судя по перманентной непрухе, негодяем я не был. Иногда приходилось, конечно, кривить душой. Жизнь не без этого. Алкоголь блокирует притязанья действительности, затрудняет ее доступ в меня. Но выпитое лишь на какой-то момент примирило меня с реальностью. А потом враждебность накатила опять. Кто-то сочтет, что это врожденная злобность. Кто-то скажет, что это зависть ко всем, кто не наг. Я же склонен валить на социальные обстоятельства.

Другие книги автора Грим
Автор: Грим

Ближайшее будущее. Люди обрели бессмертие. Посредством усилителей, вживленных мозг, и сети ретрансляторов текущая конфигурация личности непрерывно фиксируется на параллельных носителях ("базах") и при умирании тела инсталлируется в новое. Процесс умирания, расставания со старым телом и возможность заглянуть в потусвет стали увлекательными приключениями. Обстоятельства смерти имеют значение. Организацией соответствующей ситуации, постановкой смерти занимается каюр. Профессия нелегальная, все события смерти расследуются демографической полицией. С подобного расследования и начинается роман.

Этот Никита в 20-х ХХ-го навел на засаду белогвардейский отряд. А всё ради полевой кассы. Все оказались убиты, но не все до смерти. Ибо благодаря комплексу мер, принятых полковым врачом, некоторые были заблаговременно забальзамированы. И должны были воскреснуть через несколько суток, а очнулись лишь в наши дни. В основу положены как реальные факты, так и сказка братьев Гримм "Крысолов". А так же двухтомная фантастическая эпопея Николая Федорова "Философия общего дела".

Дом двадцать пять. Второй подъезд. Улица Чехова. Кириллов вздохнул. Хорошо ему было, Чехову, под прикрытием вышних сил. Чего тебе, Чехов? Таланту? На! Обо мне же раденье ангельское — непрерывное преступление против меня.

Войдя в лифт, взглянул на часы. Было немного за полдень. Опаздываю, отчего-то волнуюсь, отметил он. На площадке унял дыхание и позвонил. Ему тут же открыли. Словно этот Вадим сразу за дверью его приход караулил.

— Входи. Только быстро. Охранника я за пиццей послал. На все про все у нас двадцать минут. Деньги с собой?

Это облако на небесной тяге двигалось с севера — вопреки движению ветра, который навстречу дул. Иногда его загораживали встречные облака, но оно неизменно прорывалось сквозь их завесу и с ними не смешивалось, словно было иной консистенции, нежели те. Кто-то отметил столь необычную облачность, для кого-то ничего необычного не было в небе и нет.

Поначалу еле заметное пятнышко, в котором и формы-то было не углядеть, оно близилось, вырастало, и недолгое время спустя приобрело отчетливые очертания. Однако отчетливость оказалась мнимая. Любой любопытствующий, задрав голову, мог фантазировать, как ему заблагорассудится. Одному это облако напоминало семиглавый храм, другому — распустивший паруса фрегат или плавучий замок в кипучих волнах, третий же вообще никакой формы в нем не усматривал — даже гораздо позже, после всех событий, которые не замедлили произойти. В одно роковое утро оно зависло над городом, застив свет. Собаки взвыли, кошки поджали хвосты. Население насторожилось. Так тускло в городе еще никогда не было.

Алька замерла, вонзив когти в поры древесной коры. Она слышала шорох ветра, слышала, как ложится снег, но ни скрипа его, ни треска ветвей, ни шелеста птичьих крыл — ничего, что могло бы сопровождать чужое движенье, не было. Тем не менее, что-то шевельнулось внизу, задрожало в воздухе, растворилось в нем. Густо валил снег. Мело, но не пронизывало. По всей видимости — а видимость была метра три — это что-то было пролазой. В такую погоду белки носа не высовывают из своих жилищ без крайней необходимости. Алька же высунула, однако, что это была за необходимость, тут же забыла, увидев его. Иногда она про себя называла этих существ зайцами, хотя чаще пролаза формой фигуры бывал похож на медведя, вставшего на задние лапы, а еще чаще — на человека, но человека горбатого, вроде егеря с рюкзаком. Почему же они ассоциировались с зайцами, Алька сама не могла взять в толк, ибо всякое сходство с этими бесполезными, непутевыми, но неопасными созданиями у пролаз отсутствовало. Зайцы часто затевали возню под деревом, где она хранила запасы. Однако пролазу они не могли почему-то видеть, даже если он прошмыгивал рядом, даже если, невидимый и невесомый, наступал на них. Да и сородичи Альки не всегда замечали его присутствие. Не говоря уже о людях и егерях. Алька же не упускала возможности понаблюдать за ним, кутаясь в меха или грызя орех или гриб. Ее очень интересовало, есть ли у горбатого хвост, но, как и когда бы она ни присматривалась, даже если погода была ясная, и снег не штриховал детали, убедиться в наличии или отсутствии у него этого важного органа ей ни разу не удалось. Сущность пролазы состояла, вероятно, из совсем уж простейшего вещества, ибо была прозрачна, продуваема ветром, протыкаема сучьями, словом — как будто тень. Только тень — плоская, и обычно стелется по снегу, а эта держалась всегда вертикально, словно имела хребет. И тень черна, а этот сгусток материи просматривался насквозь. И в отличие от тени имел объем. Снежинки падая, замедляли свое движенье к земле, пронизывая пролазу, а иногда ненадолго замирали на поверхности его (с позволения сказать) тела. Отпечатков следов после него почти никогда не бывало, лишь изредка, где он замирал и ненадолго задумывался, оставался серебристый след, похожий на босой человеческий. И эта простая прозрачная сущность имела особенность внезапно и полностью исчезать. Словно заяц — одним прыжком, на лету растворяясь в воздухе. Если человека от человека Алька еще могла иногда отличить, то насчет горбатых пролаз даже не знала, много ли их, или этот экземпляр, время от времени встречающийся ей в лесу — единственный.

— Ну что? — спросил механик.

— Что? — не понял Иван.

— Что по химии?

— Три, — сказал Иван.

— И у меня три, — сказал механик. — Я вечернюю школу заканчивал.

Он уронил газету, в которую до прихода Ивана заглядывал, поднял с полу, опять уронил и оставил лежать ее там, куда ее угораздило, то есть возле своей правой ноги. Вынул сигарету из черной пачки, лежавшей перед ним на столе. Постучал по столу фильтром. Сунул в рот. Папиросы еще недавно курил, догадался Иван, а сейчас, с достижением предпенсионного возраста, папиросы, наверное, стали казаться ему опасными, вот он на сигареты и перешел.

Впервые мир услышал про Освальда в 1899 году. Черт — не черт, но существо с чёртовыми чертами — забрел в бар «Пустые Надежды», выпил все, что было в том баре, и стал летать. А прежде, чем убраться через камин, успел наболтать своим языком многое. Язык придает речи членораздельность. Большинство звуков — что чертом, что человеком — извлекается с помощью языка. Только у этого черта значительная часть артикуляция совершалась вне рта. Ч он произносил, шлепая языком по щеке, Н — касаясь языком кончика носа, вместо шипящих употреблял свистящие, захватывая языком губу.

Мёрзлый грунт был взрыхлён бульдозером, который утром и вечером задвигал уголь внутрь через окно. За котельной расстилалось бывшее футбольное поле, черное от сажи и угольной пыли, снег вымело ветром, торчало быльё, и лишь к задней стене прилегал небольшой сугроб.

Павел побывал здесь еще днем. Только что выпал снег. От кочегарки отъезжал разгрузившийся самосвал. Напротив нее у дороги парил колодец теплотрассы, прикрытый сколоченным из горбыля щитом.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Львов Аркадий Львович

СЕДЬМОЙ ЭТАЖ

Он слыл трудным мальчиком. Он слыл трудным лет с шести, когда папа и мама впервые заговорили с ним о школе. Это было в марте. Они сказали ему, что вот пролетят весна и пето - и в сентябре он пойдет в школу. Папа вспомнил свой первый школьный сентябрь - каштаны были еще зеленые, как в мае; мама ничего не вспоминала, мама только вздохнула и сказала, что время не стоит на месте. А он вдруг рассмеялся и заявил, что в школу не пойдет. Мама сделала большие глаза, а папа очень спокойно спросил у него:

Синякин Сергей Николаевич

Трансгалактический экспресс

Фантастическая повесть

Писателя надо любить! Когда любишь, многое прощаешь.

Анатолий Растер

Коротко хочу рассказать для чего написано все, что вы сейчас прочтете.

Фантастика давно числится в дефиците.

Выстояв очередь в библиотеке, выпросив на день у знакомого, читатель получает книгу с заманчивым грифом - "НФ" и, придя домой, погружается в странный мир, мир всемогущества и небывалых возможностей, мир борьбы идей и миров, где гигантские космолеты бороздят звездные пространства, где устанавливаются контакты с неземными цивилизациями, небывало преобразовывается Земля, меняются люди, сталкиваются различные идеологии, изучается будущая машинная психология, познается мир. Фантастика показывает, обещает, прогнозирует, предупреждает, популяризирует, обличает, смеется.

Валерий Строкин

(г. Мадрид, Испания)

Сага о голубой планете

(повесть)

Часть 1.

Застывшие облака.

- Тебе никогда ни до кого нет дела! - Клара раздраженно бегала по комнате, напоминая в эту минуту разъяренную пантеру.

Вик грустно наблюдал за ней - он знал, что в такие минуты лучше промолчать, чтобы избежать большего.

- Нет! - Клара всплеснула руками. - Как ты смел?! Я не понимаю, как ты мог отказаться лететь? Тебе больше нравится остаться здесь и заживо гнить, дышать дерьмом, пить неизвестно что, но только не то, что раньше называлось водой? Ты до сих пор не хочешь понять, что здесь жизнь обречена на смерть возрождения не будет, планета умирает. На что ты надеешься? Кто капитан корабля? Корвин?

ЭДУАРД ЖУРИСТ

ПОСТТЕЛЕМАТИЧЕСКАЯ ЭРА

Пер. с румынского Татьяны Ивановой

- Вот этот дом, - сказал мой сопровождающий. - Пока он единственный в своем роде, но скоро такие дома станут совершенно обычными.

Я скептически улыбнулся. Сыт я по горло подобными эпохальными открытиями. Я работал в бюро патентов и открытий, и моя миссия заключалась в том, чтобы отклонять предложенные открытия (их одобрением занималась другая служба) под тем простым и хорошим предлогом, что мы живем в эпицентре непрекращающегося взрыва открытий и новшеств и если бы человечество принялось все их внедрять, у него не осталось бы времени наслаждаться их результатами. Однако этот человек пришел ко мне не обычными путями (имейте в виду, что в нашу посттелематическую эру "обычный путь" по-прежнему означает "с рекомендациями сверху, справа и слева"), а был внуком лучшей школьной подруги моей бабушки, и, конечно, в посттелематическую эпоху тоже никто не может отказать в небольшом удовольствии своей бабушке, этому милейшему существу, с которым ты оставался вдвоем длинными зимними вечерами, когда родители уходили в театр, в кино или ресторан. Внук был весьма симпатичен. Он походил скорее на виолончелиста в оперном оркестре (галстук-бабочка, лысина, бархатный пиджак, сильно вытертый на локтях), чем на физика, инженера, специалиста по автоматике или кибернетика наших дней. И вот мы стоим перед экспериментальным домом, и я жду, когда этот человек произнесет нечто вроде "сезам откройся", к которому мы привыкли в последнее время. И в самом деле, "виолончелист" подходит к крохотному микрофону, вделанному в дверь, и говорит:

Научно — фантастические произведения, включенные в этот сборник, повествуют о местах, событиях и существах, которых не было, нет, и не может быть — на то и фантастика. Но в невероятных ситуациях читатель встретит знакомые черты недавнего прошлого, от которого мы стремимся избавиться, перестраивая все сферы нашей общественной жизни, возвращаясь из «перпендикулярного мира» в мир реальных ценностей, истинно человеческих отношений.

Полковника Вильяма Трэинера, постоянного Представителя Президента при Миссии, вытащили из постели в 2-16. Еще не успев стряхнуть с себя сон, в 2-18 он, затягивая пояс, сбежал по лестнице к ожидавшей у подъезда капсуле. Устраиваясь на заднем сиденье, Трэйнер уже знал, что его ожидает трудный день.

Два капитана и штатский — всех их он знал в лицо сидели, крепко сжимая в руках обложки с государственным гербом. Полковник протер глаза и посмотрел на штурвальную консоль: «Баллистический полет, цель зафиксирована, местное время 15.04». Штатский с молодым, но прежде времени состарившимся лицом обернулся к нему с переднего сиденья:

Рассказ из журнала "Очевидное и невероятное"2009 06

Море бушевало всю ночь. Медлительные валы один за другим выплывали из темноты. Они вставали перед нами крутой стеной, и нависшие гребни их заглядывали в шлюпку, как будто хотели пересчитать нас — свою будущую добычу.

Нас было шестеро в шлюпке: кочегар Вилькинс, Джо, три матроса — швед, итальянец, негр и я шестой с ними. Мы гребли все время, точнее — они гребли, а я сидел на корме и, качаясь, как маятник, зачерпывал воду и выливал за борт, черпал и выливал, черпал и выливал.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

У землянина особые отношения с магией нового мира. Сможет ли он этим воспользоваться и сохранить себя? Или сольется с окружающей жестокой действительностью? Или просто, он попал в круговорот событий, где нет места милым и приветливым людям? Боги, маги, мечи, погони, тюрьма, каторга, бунт, месть. Или все же любовь? Постараюсь без роялей. ГГ имеет пару свойств, вот с ними он и будет вертеться. Черновик  

Это второй том приключений Санлиса Рекдога в альтернативном мире, где существует официальный гаремный закон для создания семьи. Оказавшись не по своей воле в Африке, главный герой решает там задержаться, так как в этом опасном месте ему спокойнее, чем в безопасной Москве. Впереди его ждут бои с механоидами, отражение ударов исподтишка со стороны недругов, знакомство с новыми красавицами и много другого интересного! P.S. В первом томе я уделял больше внимания гаремной составляющей романа, в этой же, собираюсь усилить акцент на приключениях, боевике.  

О дебютной книге Наталии Ким исчерпывающе емко отозвалась Дина Рубина: «Надо быть очень мужественным человеком, мужественным описателем жизни, предавая бумаге все эти истории… Она выработала свой особенный стиль: спокойно-пронзительный, дико-натуральный, цинично-романтический… Это выхватывание из вязкой глины неразличимых будней острых моментов бытия, мозаика всегда поразительной, всегда бьющей наповал, сшибающей с ног жизни, которая складывается в большую картину». Что к этому добавить? Наталия Ким — редактор и журналист, у нее трое детей и живет она уже больше сорока лет все там же, на Автозаводе. Которого, впрочем, уже нет… Зато есть книга о нем — по оценке Дины Рубиной, «яркая, сильная и беспощадно-печальная». Тексты Наталии Ким — это одновременно и сор повседневной жизни, и растущие из него цветы высокой прозы. Невероятная книга, от которой ежестранично щемит сердце и которую вместе с тем сложно выпустить из рук, настолько все в ней честно, точно, пронзительно и узнаваемо. Ни одной лишней фразы, ни единой фальшивой ноты — сама жизнь, смешная, горькая, трогательная и нелепая, отлитая в безупречно найденные слова (Галина Юзефович, Meduza.io). Мне кажется, Наталия Ким — абсолютно сложившийся писатель. Не понимаю, где она была раньше (Дина Рубина).

«Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский» – знаменитый роман Мигеля де Сервантеса, написанный в начале XVII века. Без сомнения, приключения Рыцаря печального образа и его верного оруженосца Санчо Пансы известны каждому, кто заинтересован в испанском языке и культуре. Данное издание позволит читателю познакомиться с обеими частями великого произведения в оригинале. Книга сокращена и адаптирована в соответствии с нормами современного испанского языка; в тексте сохранена сюжетная линия и все особенности яркого языка автора. Cноски поясняют сложные моменты, пословицы и реалии, а в конце книги вы найдете краткий словарь. Предназначается для продолжающих изучать испанский язык (уровень 4 – для продолжающих верхней ступени).