Зал кривых зеркал

Аркадий Валентинович находился в самом сладком предутреннем сне, когда холодная влажная кожаная нашлепка бессовестно вырвала его из объятий старины Морфея.

Нашлепка находилась на оконечности собачьей морды и называлась мочкой носа. Нос же, соответственно, принадлежал немолодому псу, гордо именуемому Тавром (он же, в зависимости от ситуации, Князь Потемкин Таврический, он же Таврюха, он же Тавроид, он же Мино-Тавр, он же Стервь Хвостатая). Пес являлся представителем славного племени немецких овчарок и имел самого солидного вида документ о чистейшем арийском происхождении, возносящемся своими корнями к легендарному Урану фон Вильдштайгерланд, о чем лично сам не имел не малейшего представления, в связи с чем, очевидно, и позволял себе такие бессовестно плебейские поступки, как посягательство на священный сон своего хозяина. Некоторым оправданием такого антиобщественного поведения мог служить только почтенный возраст указанного Тавра, неизбежно приводящий к возникновению определенного рода проблем с функционированием неких жизненно важных систем организма.

Другие книги автора Марианна Язева

Слабый вестибулярный аппарат был у Семена Кирилловича с детства. И не слабый даже, а прямо-таки почти никакой. Бабушка всегда повторяла "экий ты у нас некружливый", когда он, еще совсем мальцом, мучился тошнотой и головокружением уже после нескольких неосторожно совершенных в игре вращательных движений. С годами же один только вид крутящихся - не то, что людей, но и механизмов! - вызывал у него все те же малоприятные ощущения. Жена утверждала, что он бледнеет даже при взгляде на неработающую мясорубку.

 Лидия Матвеевна опустила на колени раскрытую книгу и подняла глаза на вошедших людей. Ничего, достойного особенного внимания, она не увидела: немолодые люди интеллигентного вида, она - в строгом темном брючном костюме, элегантных туфлях, на шее не без легкого кокетства повязан яркий красно-белый шелковый платочек; ее спутник - в темно-синих вельветовых брюках и в синем же вязаном жилете, рубашке с галстуком, солидных очках. Респектабельная парочка, вполне соответствующая ситуации, - визиту в городской художественный музей. Шалостей и безобразий от таких посетителей ожидать не приходится, слава Богу. Это вам не нашествие очередного взъерошенного табуна школьников с их бесконечной толкотней, хихиканьем и жевательной резинкой.

Вадим с раздражением передвинул несколько вешалок в гардеробе и, не оборачиваясь, громко объявил:

- Да что это, в конце концов, одеть же нечего!

Без ответа.

Он еще некоторое время поворошил висящую одежду, практически не видя ее и внимательно прислушиваясь к происходящему за его спиной. За спиной шуршали легкой тканью, потрескивали "молнией", слегка позвякивали чем-то неопределенным. Когда раздалось отрывистое шипение, он повернулся.

Баба Лида заболела неожиданно.

Еще вечером со вкусом поужинала, посмотрела какой-то из бесконечных импортных сериалов, с привычным оханьем переоделась в длинную, до полу, бязевую ночную рубаху, - суровую, безо всяких там оборок, рюшей и прочих бесполезностей, тщательно расчесала крупным гребнем свои абсолютно белые, но все еще густые волосы, взобралась на высокую пружинную кровать с жаркой стародавней периной и быстро уснула легким спокойным сном.

- А вот послушай-ка, Игорь: "Водолеям предстоят удачные выходные. Их ждут приятные встречи и радостные неожиданности. Однако у них возможны проблемы с нижними конечностями - травмы или обострения хронических заболеваний."

- И это называется - удачные выходные? Со сломанной ногой или обострившимся варикозом? Сто раз тебе говорил - не читай эту бредятину! Одни дураки эти идиотские гороскопы пишут, другие дураки... в основном, дуры... читают!

14 января 200... года Григорий Маков поставил на своей жизни крест.

Крест был жирный, густо-черного цвета и не очень ровный, что любой сторонний наблюдатель, безусловно, расценил бы как признак колебания и неуверенности в правильности совершаемого поступка. Однако извилистость линий на самом деле объяснялась лишь неровностью подоконника колледжа физической культуры, на испещренной разнообразными надписями поверхности которого и совершился этот акт.

Популярные книги в жанре Современная проза

Эта история приключилась 38 лет назад, и каждый раз, как я её вспоминаю, мне хочется куда-нибудь спрятаться. Сначала-то мне стыдно вовсе не было. Это только потом, спустя годы, даже десятилетия… Впрочем, всё по порядку.

Лето, каникулы, дача. Мне десять лет. Днём мы строим дом, а поздними вечерами играем в домино. Мы: это мама, отец, престарелая тётушка и я. Телевизора у нас нет, другие настольные игры рассчитаны только на двоих или совсем уж детские. Поэтому — домино. Играем парами: я с отцом, мама с тётушкой. Как правило, мы выигрываем. Причиной тому мой зоркий ум, вострая память и горячее желание выиграть. Я — азартный игрок. После второго круга я уже прекрасно знаю, у кого из игроков на руках какие костяшки и уверенно веду партию. Тётушка брезгливо поджимает губы. Она думает, что мы с отцом жульничаем и подаём друг другу сигналы, но это не так. Единственный сигнал — это дикая радость на моей счастливой физиономии, когда я понимаю, как можно завести соперников в тупик.

Когда мне было десять лет, мне подарили велосипед. Впрочем, «подарили» — это слишком громко сказано. Нельзя же назвать подарком то, что куплено на твои собственные деньги. Но у взрослых всегда какие-то странные представления о том, ЧТО и КАК следует ДАРИТЬ детям. Деньги, и правда, были мои, кровные, заработанные.

Каждое лето мы вкалывали на даче. От зари до зари. А в августе, когда белые ночи уже совсем исчезают — то от зари дотемна, и даже позже, под светом софита, который высвечивал рабочую площадку. Мне приходилось делать бетонный раствор, пилить с братом на электропиле лесины, забивать щели между бревнами паклей и все такое прочее. Отец не был халтурщиком, он растянул строительство дома на много лет, и пытался сделать из него произведенеие искусства. У него это получалось неплохо, а для меня это называлось «трудовым воспитанием», трудовое воспитание было прожорливым, оно съедало большую часть летних каникул, и я его сильно ненавидела. Труд по принуждению я с той поры тоже не очень люблю, хотя и признаю его теоретическую неизбежность. Так вот, чтобы у меня был стимул к этому самому летнему труду, и чтобы я не улепетывала на чердак при первой же появившейся возможности читать книжки, отец решил давать мне каждый рабочий месяц по десять рублей. Это называлось «стимул».

Время близилось к полудню. Благодатное время, когда все соседи на работе, а значит, в доме тишина, мир и покой. И вся квартира в моём единоличном распоряжении. Маленький (между прочим, не такой уж и маленький) кусманчик ежедневной шестичасовой утопии. Ко мне как раз наведались друзья, и можно было с ними спокойно пообедать, не боясь при возвращении из кухни в комнату столкнуться в коридоре с ненавистной люськиной рожей.

Впрочем, Элька обедать отказалась сразу же, взяла с полки какую-то книгу и плюхнулась в кресло, заслонившись ею от мира, то бишь от нас с Андреем, как большим римским щитом. А мы начали наворачивать, ибо проголодались, но тем не менее, отвлекались ежеминутно от еды и начинали вполголоса друг над дружкой зубоскалить. Дело привычное и безобидное. Все свои — так что можно. Мы вели себя очень тихо, ибо не хотели мешать Эльке читать. Правда, надо заметить: когда Элька читает, можно шуметь сколько влезет — она всё равно ничего не услышит, её сознание целиком и полностью растворяется в ровных строках чёрненьких закорючек. Я их ненавижу, ибо их выводить — моя работа. Так уж получилось, мы с Андреем писатели. А вот Элька читать любит, закорючки её гипнотизируют похлеще, чем меня стенды с шоколадными батончиками, а Андрея — фотки с красивыми девушками. Между прочим, это только с его точки зрения, они красавицы, по нашему с Элькой разумению — дуры дурами, что у них чётко прописано на лице, бёдрах и всех остальных частях тела. Но что об этом говорить? Это к делу не относится: ни красивые девушки, ни сникерсы с баунти. А вот Элькино увлечение книгами — имеет к тому самое непосредственное отношение. Ибо полной неожиданностью для нас стало, что она, в тот самый момент, когда я ловко всадила в Андрея очередную ехидную шпильку, вдруг опустила книгу на колени и ровным скучным голосом произнесла: «У меня для вас есть сюжет». И обвела нас строгим учительским вдглядом. Это она первоклассно умеет делать. В том смысле первоклассно, что мы сразу начинаем себя чувствовать первоклассниками. Ни больше, ни меньше. Мы, конечно, тут же стушевались и замолчали. Элька выдернула нас из лёгкого безобидного трёпа и одной фразой ввергла в мрачную действительность — страна в кризисе. И весь мир тоже. И нас, писателей, он тоже коснулся своей грязной похабной лапой. Уже два месяца прошло, как мы не выдавили из себя ни строчки. Начатый роман брошен на полуслове, яма творческого кризиса жадно поглотила его вместе со всеми идеями, героями, сюжетом, музами, вдохновением и элькиной мечтой прочитать нашу книгу первой, чтобы потом каждый день заставлять нас её перекраивать и переделывать, пока она наконец не решит, что порядок, готово, можно показывать читателю — он от скуки не помрёт.

«Мы с Леной изобрели вертелку. Вертелка — это железный транспортир с полукруглой дырочкой посередине, надетый на карандаш. Если транспортир раскрутить, то он будет вертеться, а когда остановится, ужасно хочется снова его раскрутить».

Такими словами начинался рассказ «Вертелка», написанный Юлей Смирновой в 7-ом классе. Он был напечатан в журнале «Аврора» и этим мне, наверное, прежде всего и запомнился. Все остальные рассказы нашей группы юных прозаиков, первоначально принятые к печати, впоследствии зарезала цензура, и они так и остались неопубликованными. Вас, может быть, удивит, какая такая могла быть цензура для школьников, но взрослые играли в свои игры серьёзно, без скидок на возраст. Правда, именно возраст и был основной причиной того, что наши программные рассказы оказались не напечатаны. «Дети не должны о таком думать, а тем более писать, — вынесли свой вердикт взрослые. — Они не должны размышлять о смерти, о предательстве, о боли, об одиночестве, если это выходит за рамки уроков литературы. Их мысли должны быть простые, ясные и открытые… такие, как в рассказе „Вертелка“».

Чудной сон мне приснился. Настя и Марина находятся в огромном, выложенном каменными плитами, помещении без окон и дверей. Точнее, одно окно есть — очень большое, в ширину и высоту всей стены. Оно совершенно необыкновенное, это витраж, составленный из гигантских фрагментов разноцветных стёкол, разделённых чёрными линиями. На витраже изображена печальная и прекрасная женщина в тёмнокрасном, почти бордовом, одеянии, она слегка сутулится и смотрит вперёд, но не на тебя, а поверху, словно не видит никого перед собой, словно ты отсутствуешь; откуда ни посмотри на витраж, её взгляд с твоим не пересечётся. Неяркий свет проникает через окно, но ведёт оно не на улицу, а в другое помещение, более светлое и просторное. Что находится там — меня не интересует. Самое главное происходит здесь, где две моих любимых женщины о чём-то озабоченно переговариваются.

За мизерную плату Взь готова была верой и правдой служить любому человеку, который согласился бы принять её на службу. Однако её опыт общения с людьми был горек и печален. Людям Взь была не нужна. Они не скрывали этого, мало того, всячески подчёркивали своё негативное отношение. Такое, кого хочешь, обидит. Обижалась и Взь. Обижалась, но терпела. Люди — они такие толстокожие, что с них возьмёшь? Они не стоят и толики её душевных страданий.

Гораздо хуже нескрываемой неприязни было то, что люди постоянно окружали себя безобразными запахами. А Взь запахи не любила. Все, кроме одного. Но от людей всегда пахло чем-то неприятным. От одного несло кислым потом, смешанным с острым, перехватывающим горло, дезодорантом, от другого воняло приторно сладкими духами, от которых у Взь страшно кружилась голова, и она теряла координацию. Вокруг третьего всё плавало в едком табачном дыму. От четвёртого разило тошнотворным перегаром. Пятый возвращался домой на машине и притаскивал с собой тоскливый запах брезента, железа и бензина.

Герои Джона Чивера — внешне преуспевающие и благополучные американцы. Их труды и дни, изображенные писателем с удивительной психологической глубиной и тонкой иронией, рисует панораму жизни современной Америки.

Один самый обычный весенний день подарил Маргарите безмерную радость и растоптал её своей несправедливостью. Этот день стал для неё счастливым, потому что сбылась её самая заветная мечта и самым горьким от предательства двух близких ей людей. Что в итоге? В её жизни осталась только работа, лучший друг Гошка и пустота… Но время стирает из памяти горечь разочарования, а неожиданная встреча и знакомство несут свет нового счастливого дня. «Мистер ИКС» — грозный генеральный директор бесит Маргариту тем, что непременно лезет в её работу, личную жизнь и занимает очень много её жизненного пространства. И вот он уже в её кабинете; в квартире, где она живёт; в её постели; в её мыслях; в её сердце…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Клиффорд Саймак. Призрак модели «Т».

Олег Табаков. Не оглядывайтесь назад, или Интервью без ностальгии.

Гордон Диксон. Полуночный мир. Повесть.

Андрей Подольский. В этом безумии есть система.

Реджинальд Бретнор. Госпожа Пигафетта очень хорошо плавает.

Р. А. Лафферти. Вначале был костыль.

Александр Кабаков. Только не надо знамен!

Станислав Лем. «Les robinsonades».

Роман Белоусов. Преступник найден. Было ли преступление?

Джек Вэнс. Когда планета сошла с ума.

Александр Борунов. Анатомия риска.

Б.Н. ЧИЧЕРИН

ПОЛИТИЧЕСКИЕ МЫСЛИТЕЛИ ДРЕВНЕГО И НОВОГО МИРА

М.: Гардарики, 2001.

СОДЕРЖАНИЕ

A.B. Поляков. Б.Н. Чичерин как историк политико-правовой мысли 1

Предисловие 3

ДРЕВНОСТЬ

I. Платон .6

II. Аристотель 22

СРЕДНИЕ ВЕКА

I. Фома Аквинский и его школа 42

II. Данте 86

III. Марсилий Падуанский .92

ЭПОХА ВОЗРОЖДЕНИЯ

I. Эпоха возрождения 106

В 1943 году, когда ход Второй мировой войны начинает склоняться не в пользу Германии, Гитлер поручает своему доверенному офицеру важнейшую секретную миссию. Он должен один отправиться в Центральную Азию, чтобы где-то в заповедном районе Индии или Тибета найти легендарную Агарту, Город Тайной Власти. Наполненное приключениями странствие по экзотическим странам постепенно становится погружением в эзотерические глубины язычества, на которых фашизм основывал свою «теологию насилия». Роман аргентинского писателя Абеля Поссе – яркая метафора, воплощающая судьбу фашистской идеологии.

Роман «Мариелена» написан по одноименному телесериалу, героиня которого родилась в открытом море и была названа в честь корабля, спасшего ее вместе с родителями.

Такое необычное начало стало предвестием сложной судьбы Мариелены: полюбив женатого человека, она испытала множество мук и унижений. Но и в бурных водоворотах жизни ее неизменно поддерживала вера в любовь, способная одолеть любые преграды.