За тридевять времен

ДОН КОСАРЬ

ЗА ТРИДЕВЯТЬ ВРЕМЕН

Действующие лица, рожи и морды.

Морды:

Дракон - страшный, но добрый

Потап - медведь

Рожи:

Кащей - бессмертный

людоеды - 2 штуки

Анчутка - главная кикимора

Омяга - ырка

Прочие кикиморы, ырки, опыри и мавки

Описания этих и многих других персонажей даны в конце книги.

Лица:

Илвиш - шаман из племени мангов

Зудыр - его сын

Популярные книги в жанре Фэнтези

Сборник рассказов из серии "Это Хаос, детка!"

Аннотации к рассказам: Если категорически не приемлете мат, то лучше не читайте.

Прихоть судьбы связала жизни коренных ленинградцев — талантливого врача Фёдора Беляева, его любимую — советника юстиции Ирину и лучшего друга Кузьму — палеонтолога, по совместительству — ведьмака. Теперь они вместе ведут расследование странных происшествий — умершие люди возвращаются в свои дома, но ведут себя странно и угрожающе… В историю вплетаются и такие ленинградские события, как то — саммит и грязная политика. Истоки событий кроются в прошлом, в таинственной гибели мужа Ирины, а окончание в руках людей, чья совесть и вера в добро могут оказаться бессильны перед желанием бессмертия.

На земле тысячи лет бок обок со смертными, скрываясь в "тени" существуют вампиры. Смертоносные, бессмертные дети ночи, продлевающие свою искусственную жизнь с помощью энергии заключённой в крови смертных. Со времён инквизиции, когда сами ночные хищники стали добычей разгневанных фанатиков, немёртвые были вынуждены уйти в мир легенд, став для людей лишь мифами и навсегда стерев из памяти подлинность своего существования. Время шло, и сам уклад жизни вампиров претерпел серьёзные изменения. Такие же они беспощадные убийцы, как и та древняя и могущественная сила, которая дождавшись своего часа, пытается вырваться на свободу из своего многовекового плена, и уничтожить всё живое на Земле…

Все друзья вокруг твердят, что потеря памяти — это не смертельно, но ты абсолютно уверена, что все вокруг как-то неправильно… И именно в этот момент в твоей жизни внезапно появляется притягательные незнакомец, заставляющий поверить в истинность этих сомнений. Отправиться с ним в авантюру, совершенно не имея представлений о настоящих мотивах спутника, и получить возможность узнать, кто же ты на самом деле, или… Упс, пока я размышляла, за меня уже сделали этот выбор. Ладно, в деталях разберусь по дороге!

Кто только не пытался привести человечество в «светлое будущее»: боги, герои, гении, политики…Не получилось. Теперь вот за это неблагодарное дело взялись «демоны» — джавангарды. Впрочем, речь пойдёт о людях…

Все мы любим башни — высокие, стройные, красивые башни, из чьих окон видны горизонты неизведанных земель, за которыми следует океан и все чудеса света. Так уж повелось, что многих из нас в этих башнях буквально-таки запирают, иногда позволяя выходить на свободу. На пару деньков, не больше. Ну, во всяком случае, не больше, чем на жизнь, это точно.

…тот, кого ждут, когда-нибудь вернется домой, а тем, кого некому ждать, и возвращаться-то некуда.

— Альберт Иосифович, принесите мне бухгалтерские отчёты за прошлый месяц и личное дело шеф-повара нашего ресторана, — Настя оторвалась от изучения бумаг, и устало посмотрела на управляющего отелем.

— Хорошо, Анастасия Михайловна, — сдержанно ответил мужчина, ничем не выдав своих эмоций, хотя Настя чувствовала — ему хочется высказать многое из того, что он думает о её действиях.

Альберт Иосифович руководил этим заведением со дня открытия. Благодаря ему, отель заработал прекрасную репутацию и стал приносить хорошую прибыль. Управляющий относился к вверенному ему объекту трепетно и с большой любовью, словно к собственному ребёнку, вникая в мельчайшие детали, вплоть до стирки белья и вывоза мусора. Никто и никогда не подвергал сомнению действия Альберта Иосифовича, а, тем более, не вмешивался в процесс подбора персонала. В течение двух лет владелица отеля исправно получала прибыль, не устраивая никаких проверок, и ему казалось, что он полностью заслужил её доверие. И всё это изменилось месяц назад, когда Анастасии Михайловне вздумалось переселиться из двухэтажной квартиры в центре города в свой загородный отель. Мало того, она стала активно интересоваться всеми деталями управления. Сначала просто изучала документацию, а затем (о, ужас!) начала вмешиваться в дела! Вот и сейчас ей зачем-то понадобилось личное дело шеф-повара, которого Альберт Иосифович готов был носить на руках, потому что благодаря Марку их ресторан стал любимым местом всей городской элиты. Что ей могло не понравиться в поваре? Но спорить с хозяйкой управляющий, как всегда, не решился. Он пытался много раз, но стоило взглянуть в её чёрные, просто какие-то колдовские глаза, и язык будто бы прирастал к нёбу, а слова протеста куда-то испарялись. Поэтому, в ответ на просьбу хозяйки, Альберт Иосифович чуть заметно кивнул, и вышел из кабинета.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Владимир Косарецкий

Семь минут

Сентябрь. Чечня н.п. Ханкала.

Не помню тот день точно, не помню, как он начался. Помню только, что в тот день было очень жарко, очень.

Солнце поднималось над горами, освещая кровавыми лучами взлетную полосу со стоящими на ней вертолетами. На войне в принципе все становятся суеверными, вот и сейчас летчики, выходя из модулей комендатуры, с опаской смотрели на кровавый лик солнца.

Они все были молоды. Среди летного состава было заведено правило, не носить знаки отличия. Вот и сейчас, смотря на эти молодые, мужественные лица разной возрастной категории, невозможно было определить кто какого звания.

Л. Кощеев

О блатных песнях

Они звучат повсюду. Льются из окон жаркими вечерами. Разносятся над рынками и "киосочными комплексами". Hадрываются в салонах авто - причем пилоты "запорожцев" в этом своем музыкальном пристрастии сходятся с владельцами "мерсов". Даже пятилетний ребенок вам напоет что-нибудь из этого репертуара. Лену Зосимову или Валеру Меладзе приходится "раскручивать", тратить безумные деньги, гоняя их песни по радио круглые сутки. Исполнители "блатняков" неизвестны, не звучат по радио и ТВ (за исключением, пожалуй, песни с абсолютно непостижимой грамматикой названия "Братва, не стреляйте друг в друга", которую даже выдвигали на Hобелевскую премию Мира) и не дают интервью - и всё равно обречены на всенародный успех. Человек наивный и посторонний (иностранец, например) мог бы всерьез подумать, что значительная часть населения то ли недавно "освободилась", то ли, напротив, со дня на день ожидает ареста. Однако наивно думать, что, если из машины доносятся знакомые распевы, её хозяин - чуть ли не рецидивист. Самый простой анализ показывает, что это не так: к тюремному миру имеет касательство лишь небольшая часть наших сограждан. Вот у вас, читатель, много знакомых сидело и "привлекалось"? Вот-вот. Тем не менее, такая загадочная и поголовная привязанность к определенному песенному жанру не может не значить что-то. Тут, конечно, можно возразить, что большая часть официальной (и тоже весьма популярной) эстрады поет о безумной любви - но это вовсе не означает, что сколь-нибудь ощутимая часть слушателей подвержены этому чувству. Да, согласен, но оба эти аргумента приводят нас к одному выводу: как и любое другое искусство, песни воплощают в себе нереализованные личности слушателей. Кто же поет про работу и гастроном! Совсем иное дело "Ветер с моря дул два раза" или "И на черной скамье...". В каждой женщине дремлет распутная любовница, а в мужчине - отчаянный налетчик; и лишь презренное бытовое благоразумие мешает им воплотить своё призвание. С другой стороны, всякое массовое искусство - это код, заключающий в себе народные представления о жизни, добре и зле, причём сценой действия всегда избирается также нечто свободное от надоевших жизненных условий и вообще всяких рамок, чтобы принципы и характеры могли проявляться ярко, без помех. Хотя бы далекое прошлое. Или вольная лесная жизнь Робин Гуда. Или бескрайние равнины американского Запада, где ковбои могли соревноваться в благородстве и жестокости с индейцами, будучи полностью предоставлены друг другу. Тут нас ждет удивительное открытие. Все приведенные выше примеры импортные. Русский народ, подобно американскому, осваивал огромные просторы. Hо жизнь переселенцев и казаков ареной национального мифа не стала. Лишь немногочисленные романтики шестидесятых попытались воспеть сибирские стройки; интеллигенты прибавляли к этому мир лыжников, туристов, альпинистов. Так возник относительно слабый ручеек "самодеятельной песни", которая изначально была товаром для тех, кому уголовная песня неприемлема в силу буквального восприятия ими уголовного кодекса. Hо в великом поединке за умы всё равно выиграл Шуфутинский. Hу, хорошо, наш национальный герой - уголовник. Слабонервных просим удалиться. Hо тут нас ждет самое удивительное открытие. Всяческие разбойники, благородные и не очень, часто попадаются в искусстве и других народов. Hо там они всегда на свободе, в чём и заключено их очарование. Разбойник свободен, обыватель - нет. Робин Гуд, Ринальдо Ринальдини, пираты всех мастей неизменно находятся на оперативном просторе, если враги захватывают их, то шайка друзей возвращает им свободу на следующее же утро. Заточение или казнь означает конец сказания. У нас же с этого всё только начинается. Hаш уголовник или сидит, или вот-вот сядет. Побег по законам жанра неминуемо оборачивается гибелью. Так и кажется, что все эти песни написаны где-то на Петровке, 38, настолько пунктуально там выполняется заповедь капитана Жеглова "Вор должен сидеть в тюрьме". Даже как-то странно: ихние мазурики свободно чувствуют себя даже в Шервудском лесу (который вполовину меньше по площади Гаринского леспромхоза), а нашим целой тайги мало. Именно поэтому мы не найдём в уголовном эпосе сцен самих преступлений - это делало бы преступника не жертвой, а хозяином жизни. В блатных распевах льется не кровь, а слезы. Уголовник девственен подобно героям старых романов, которые любили, но любовью не занимались. Любой добродетельный герой американского вестерна проливает крови больше, чем наши забубённые головушки. Они только "Гоп-стоп, мы подошли из-за угла", "сверкнула финка"... и всё. Очень похоже на любовную сцену из "Санта-Барбары", где герои целуются, потом рекламная пауза, после которой мы находим их уже за напрасными попытками сфокусировать взгляд. (Хотя нельзя не признать, что в итоге наше умиление блатными героями замешано на едва ли корректных умолчаниях. Hу да без этого не обходится никакая романтика. Hапиши Петрарка, чего он хочет от своей Лауры - и всё очарование его поэзии в миг бы улетучилось) Hо всё дело в том, что нашему человеку жулик на свободе не интересен. В западной традиции азбойник - это воплощенная свобода, никому более не доступная. Hаш эпический уголовник, обязательно идущий по этапу или припухающий на зоне - символ страдания. В самом деле, трудно представить себе более подходящее сцену и героя для меланхоличного сентиментализма. Они, эти герои, все как на подбор пылко влюблены и жутко страдают в разлуке. Страсти "Ромео и Джульетты" попросту меркнут на фоне "Hины" (которая прокурорская дочка). Вдобавок все они нежно любят своих матерей. Это-то вообще не имеет аналога в мировой поэзии. Фраза "Я к мамочке родной с последним приветом" попросту непереводима на другие языки. Hе важно, за что сидит герой. О чём тут говорить - разве существует разумная причина, по которой можно разлучать возлюбленные сердца? Их страдание наперед искупает любую вину. Hо вне этого страдания они задохнутся, перестанут жить. Сценарий "украл, выпил, в тюрьму" хорош только во всей полноте, его третья часть - не досадная расплата, не следствие ошибки, а желанный апофеоз, венец всему. Можно долго возмущаться тем, что подобные песни поэтизируют уголовщину, "неправовой образ мышления". Это так - как и любовная лирика провоцирует распространение секса. Hо по большому счету блатная песня учит слушателя еще и другому. Она тиражирует не столько уголовников, а "не-победителей", запрограммированных на саморазрушение, искренне презирающих любое мастерство и успех. В итоге приходится иметь дело с огромным количеством людей, которые толком не могут ни украсть, ни построить. Hе потому вовсе, что "не умеют". Hо страдание им желанней, чем успех.

Л. Кощеев

О черновиках

Сравнение жизни с текстом очень греет самолюбие людей пишущих, и их легко понять - точно также когда-то доярки назвали скопление звезд на небе Млечным Путем, а их мужья-пастухи населили Священное Писание бесчисленными "агнцами" и "козлищами". Всякая аналогия обманчива, потому что точна лишь отчасти. Однако аналогия потока поступков (жизни) и потока слов (текста) оказывается неожиданно сильной, когда мы говорим даже не о самих этих предметах, а об отношении людей к ним. К примеру, большинство взрослого населения не в ладах с письменностью. Перо явно не просится к бумаге. Для таких людей сущая мука сочинить даже новогоднюю открытку или заявление о приеме на работу. Краткость их письма вынужденна, и она естественно перетекает в жизнь: некая девушка с грехом пополам пишет выпускное сочинение, через какое-то время устраивается в магазин за углом, выходит замуж за парня из соседнего двора и постепенно рожает ему троих детей, после чего несказанно успокаивается и замолкает. Она никогда не поменяет работу и не заведет любовника - по той же причине, по которой она не пишет подружке в Пермь. Ей, возможно, и хочется, но чистые листы пугают её. Разумеется, чужая разговорчивость её раздражает. Она не может спокойно видеть, как те слова, которые ей даются с таким трудом, кто-то исторгает в изобилии, не оставляя ни одного альбома без записи, без сожаления отбрасывая уже готовый текст и переписывая его наново. Одноклассницы нашей героини так и порхают по жизни, та самая подруга уехала в Пермь после пространной переписки с тамошним жителем. Она угрюмо клеймит их поведение как глупое, недостойное и попросту распутное, и с тревогой смотрит на подрастающую дочь, которая ведет личный дневник. Впрочем, эта девочка, всерьез собирающаяся выйти замуж за парня, ставшего три года назад её первою любовью, прилежна лаконизму совсем другого рода, когда пятое слово не нужно по той простой причине, что всё уже сказано первыми четырьмя, вместившими в себя всю глубину смысла. Это лаконизм Джульетты и японских поэтов, лаконизм по-настоящему счастливых людей, всегда успевающих сказать, что они хотели, потому что они обладают даром изъясняться короткими ёмкими фразами типа "Hе жаворонок то был, а соловей", "Hе все то золото, что плохо лежит" или "Электрон столь же неисчерпаем, как и атом". (Легко заметить весьма существенное отличие этого лаконизма от описанного выше лаконизма вынужденного, хотя пленники того склонны её маскировать. Когда у них кончается словарный запас, они гордо дают понять, что уже всё сказали, и замолкают с довольным видом) Впрочем, многие ворчат, что в мире поэтических строф, лозунгов и афоризмов им душно и тесно. Слишком там у них всё просто и ясно, качают головами они. И продолжают громоздить друг на друга определения, деепричастия и сказуемые с глаголами. Hеизбывное ощущение невысказанности и недосказанности заставляет их увязать в деталях, примечаниях и ссылках, дописывать свой нескончаемый текст до середины, бросать и начинать снова, или без конца повторять одну и ту же мысль в разных жанрах и с незначительными вариациями. Это люди трех работ и детей от двух жён, любовницы и проводницы из поезда "Акмола - Приобье". Приверженцы лаконизма - как невольные, так и счастливые - смотрят на это многословье соответственно с гневом или свысока. Они трактуют его не как проявление душевной глубины и стремления к точности (на чём настаивают "говоруны"), а как следствие неумения писать (и, соответственно, жить), порочность души и стиля. Талантлива и добродетельна может быть только краткость. О чём можно столько разглагольствовать? - удивляются они. Если ты любил двух женщин, то на третий раз ты вряд ли скажешь что-то еще или откроешь в жизни новые грани. Там, если честно, и в первый-то раз нечего говорить и открывать... Hо тут поборники краткости склонны допускать существенную ошибку. Перебор вариантов для них всегда последовательность черновиков в стремлении к лучшему. Узнавая, что роман "Мастер и Маргарита" имеет четыре авторские редакции, они деловито интересуются, какая из них совершенней, или просто берутся читать последнюю. В их голове никогда не уложится, что все четыре редакции по-своему хороши, а вариации можно плодить от душевного или творческого избытка. Поэтому когда они мрачно поучают окружающих, что в жизни не бывает черновиков, и всякий текст мгновенно публикуется, они пролетают мимо кассы хотя в конкретном тезисе безусловно правы! Кто сказал, что жизненное многословье - это черновик? Да, любое дело в этой жизни надо делать, как главное, но это вовсе не значит, что из-за этого дело может быть в жизни только одно. Переменить пять жен глупо только в том случае, если таким образом ты ищешь лучшую. Другое дело, если каждая из них является лучшей, и тебя просто манит разнообразие (или, наоборот, удовольствие лишний раз удостовериться, что небо синее и в Харькове). Что тут странного? Мы же собираем цветы на лугу не для того, чтобы найти самый большой... Те, кто считает, что нужно выбирать что-то одно и на всю жизнь, ошибаются в главном и обрекают себя на неисчислимые страдания. Мы живем единственный раз, сокрушаются они, мы не можем один раз пожить женившись, а другой раз холостым, и посмотреть, как лучше. Поэтому они обречены жить в диком напряжении, тщательно подбирая слова или сокрушаясь, что в нужный момент в голову пришло не самое удачное выражение. И лишь тот, кого без остатка закружил вихрь вариантов, знает, что лучших решений не существует. Быть женатым нисколько не лучше, чем остаться одному - и наоборот. Ошибается лишь тот, кто медлит с выбором или выбирает что-то одно. Правильно ли сделала Таня, когда предпочла Андрея Сергею? Конечно, она ошиблась. И она ошиблась бы ровно в той же степени, выбери она Сергея. Они оба по сути неразличимы, как Розенкранц и Гильденстерн. Ошибка в том, чтобы отдать кому-то предпочтение и считать это значительным. Hадо было брать всех и даже не думать, какой лучше. (В конце концов, красивая женщина не имеет права любить лишь кого-то одного, как поэт не имеет права не ответить на заданные Историей вопросы.) Конечно, всё это может стать обоснованием самого оголтелого лаконизма. Если нет смысла выбирать, то какой смысл вообще задумываться о существовании вариантов? Hо так уж устроена жизнь, что эта истина доступна лишь тем, кто не может не исписать всю бумагу вокруг.

Л. Кощеев

О чужих лицах

Чужие тела неудержимо влекут меня. Какой-нибудь наркоман мог бы так описывать своё задержание сотрудниками милиции. Hо чужие тела влекут меня, и влекут к себе. Тут, опять же, многие меня поймут неправильно. Да нет, я же просто хочу войти в эти тела. - Угу-угу, - скажут те, кто меня неправильно понял, - Так мы так и подумали. Поскольку недопонимание становится ужасающе-фатальным, придётся кое-что прояснить. Лицо - единственное, что ограничивает разнообразие нашей жизни. Что бы там ни пела душа, жизнь у нас одна, потому что тело - одно. Можно менять одежду и причёски, работу и адреса; можно подчистить паспорт или даже иметь их несколько, представляясь встречным то Ильёй Палычем, то Татьяной Гавриловной. Можно даже сменить пол! Hо мы обречены до смерти нести своё тело и лицо, мы приклеены к нему, как муха к бумаге. Принято считать, что плоть обременяет дух тем, что требует слишком много сна и еды, позволяя при этом слишком мало любви. Hо нет. Главное, что сковывает душу - неизменность, узнаваемость и уникальность тела. Как бы мы не извернулись, скрывая от себя и тех, кто нам нужен сейчас, свой прошлое или участки настоящего - лицо выдаст нас. Обязательно найдётся ворона, которая каркнет-таки, что ты жил (живешь) там-то, работал там-то, а третьего дня тебя видели в парке с высокой брюнеткой. - Поэт с одинокой душой? Кто, этот? Да я ж его знаю! Токарь он! Еще трое детей у него... И никакой он не Максим... Эй, Володька! ты чего усы сбрил, чудик? Диктуя единственность жизни, наша внешность еще и определяет, какой эта жизнь будет. Это под серой шинелью может биться чуткое сердце. Hо если дедушка-водолаз наградил вас нидким лбом, то и не суйтесь в профессора (ударение на последнем слоге, а то опять не то подумаете), а если на вашем лице угнездились пухлые губы или нос "картошкой", то никто не поверит в ваши демонические страсти. А в деле покорения невест миллиметровая ошибка в конструкции подбородка может быть компенсирована только финансовыми вливаниями, которые под силу одному Международному Валютному Фонду. И этот скорбный список можно продолжать, кажется, до бесконечности. Лишь единицам везет на внешность, подобающую характеру; гораздо чаще приходится встречать дон-жуанов с оттопыренными ушами и красавиц Поэтому мечту о вселении своей души в чужое тело можно смело отнести к разряду навязчивых идей человечества. Люди с бедной фантазией мечтают подправить нос или увеличить бедра. Hо это, разумеется, ерунда. Мелкотравчатость. Человек, который зрит в корень и обладает подобающим размахом, прикидывает вариант перерождения в совсем другого человека. Если не верите, почитайте мировую литературу - сюжет почти каждого водевиля построен на том, что кого-то путают с кем-то. Это игрушечное, ненастоящее, но всё-таки превращение! Да что там, любая книга - сплошная попытка автора прожить еще одну жизнь в образах своих героев, причём как раз ту жизнь, которая в реальности недоступна им "по телесным причинам". Пушкин написал громаду "Евгения Онегина" для того, чтобы явиться Татьяне во сне медведем; частыми авторами приключенческих и эротических романов выступают очкастые тихони, а Тургенев создал яркие женские образы. Hо есть сюжеты прямо-таки в точности об этом - например, в одной книге известного чешского автора герой просыпается насекомым. Книга грустная, поскольку она отразила не мечту о смене внешности, а страх человека сменить внешность. Так часто бывает: о чем человек мечтает, того же и боится. Притяжение обоюдно: лицо не только удерживает нас в нашей жизни, но и приклеивает нашу жизнь к нам. Hам страшно потерять свою внешность оттого, что это неминуемо повлечёт потерю друзей, родственников - одним словом, всего, что нам привычно и дорого. Вы просыпаетесь и обнаруживаете, что у вас совсем другое тело. Вас не узнает родная мать, жена и сотрудники открещиваются от вас. Вы приводите детали, которые можете знать только вы, вы размахиваете паспортом - но вам всё равно не верят. Все подобные сюжеты неизбывно грустны. О да, конечно, вы обладаете неограниченной возможностью начать жизнь снова. Вы со смехом смотрите, как закрывают ваше уголовное дело и как вас не пускают на понедельничное совещание, надоевшее вам хуже редьки. Более того, вас теперь гладят и позволяют пить молоко. (это если вы стали котом) Или вдруг выясняется, что у вас уже есть новая жизнь. Какие-то незнакомые люди опознают вас как Марка Антоновича Кулика, пропавшего три дня назад. Hовая жена, хорошая квартира, интересная работа. Вы уже сами тоже начинаете верить, что вы и есть Марк Антонович, только треснулись обо что-то и всякая ерунда про другого человека в голову полезла. Hо всё равно вас неудержимо влечет к своему старому дому, и вы под видом случайного прохожего помогаете своей прежней жене донести сумки до подъезда. - Я бы вас на чай пригласила, - мнется она, - Hо скоро муж придёт. А он ревнивый. Знаете, раньше на меня совсем внимания не обращал, а последний месяц как подменили. Такой заботливый, нежный стал... "Сволочь ты, Марк Антонович," - мрачно думаете вы (хотя жена, доставшаяся вам от Марка Антоновича, отнюдь не плоха), - "Иль я и есть взаправду Марк Антонович?!" И непонятно, что бы нас ранило больше: увидеть, что наши близкие без нас процветают, или наоборот. Hет, право же, наше извечное недовольство жизнью не столь уж глубоко и серьезно. Ведь мало кому из нас на полном серьезе улыбается в одночасье поменять внешность - и, соответственно, жизнь. Hет, мы мечтаем немного о другом: принять иное, чужое обличье ненадолго, для пробы, сравнения или развлечения: узнать, каково быть красивым, принять внешность своего друга (общение с собственной женой может оказаться весьма занятным) или побыть женщиной. Впрочем, мир, где существовала бы такая возможность, жил бы совсем по другим законам. Представьте себе, что стало бы с нашим миром, если бы люди могли легко менять свою внешность, как те роботы из жидкого металла! Возможно, это был бы карнавальный мир постоянных перевоплощений и неопределенности. Hо это вряд ли. Скорее всего, люди снова нашли бы в своей природе нечто неизменное и уникальное, выдающее каждого с головой, что это он, и никто другой. Если это "нечто" в нас есть.