Я верую – Я тоже нет

Знаменитый скандалист и бунтарь, звезда современной французской литературы, Фредерик Бегбедер, оказывается, в детстве получил религиозное воспитание. Теперь он снова и снова встречается с епископом Жан-Мишелем ди Фалько, чтобы поговорить на вечные темы. Из записей их страстных споров и родилась эта книга.

«Я верую – Я тоже нет» (отсылка к песне французского шансонье Сержа Генсбура «Я тебя люблю – Я тебя тоже нет») – это увлеченный, живой разговор, к которому участники возвращались в течение трех лет, с 2001-го по 2004 год, обсуждая самые важные, животрепещущие темы человеческого бытия на фоне мировых катаклизмов и столкновений разных цивилизаций. Писатель-атеист и священнослужитель искренне и откровенно делятся своими переживаниями, попутно обсуждая все, чем дышит окружающий их мир.

Отрывок из произведения:

Истоки этой книги уходят в глубь тысячелетий, во времена, когда человек стал задумываться о Боге: что делаю я на земле? Зачем нужна моя жизнь? Для чего я здесь живу? И просто – почему я существую?

Ответов на эти вопросы искали и на уроках в парижской школе Боссюэ, где в 1974 году ученик Фредерик Бегбедер встретился с новым заведующим начальными классами – отцом ди Фалько.

Увы, религиозное воспитание не удовлетворило внутренних запросов ученика. И вот в марте 2001 года возникло обоюдное решение возобновить неоконченный разговор с того самого места, где он был когда-то прерван, и в свете событий последних лет поразмышлять о других и о самих себе.

Рекомендуем почитать

Появившись на прилавках в сентябре 2001 года, «Поправки» мгновенно вывели 42-летнего Джонатана Франзена в высшую лигу американского романа. Это ироничное и глубокое осмысление извечного конфликта отцов и детей в эпоху бравурного «конца истории», непробиваемой политкорректности и вездесущего Интернета собрало множество наград (включая престижнейшую «Национальную книжную премию» США) и стало, согласно Википедии, «одним из наиболее продаваемых произведений художественной литературы XXI века». Следя за грустными и смешными жизненными коллизиями семьи бывшего инженера-путейца Альфреда Ламберта, медленно сходящего с ума, автор выстраивает многофигурный роман о любви, бизнесе, кинематографе, «высокой кухне», головокружительной роскоши Нью-Йорка и даже о беспределе на постсоветском пространстве. Нелицеприятная обычно газета Village Voice объявила книгу «первым великим романом XXI века». Выход основанного на «Поправках» фильма Роберта Земекиса намечен на 2009 год.

Маленький университетский городок в Альпах охвачен ужасом: чудовищные преступления следуют одно за одним. Полиция находит изуродованные трупы то в расселине скалы, то в толще ледника, то под крышей дома. Сыщик Ньеман решает во что бы то ни стало прекратить это изуверство, но, преследуя преступника, он обнаруживает все новые жертвы…

Разговоры с незнакомцами добром не кончаются, тем более в романах Нотомб. Сидя в аэропорту в ожидании отложенного рейса, Ангюст вынужден терпеть болтовню докучливого голландца со странным именем Текстор Тексель. Заставить его замолчать можно только одним способом — говорить самому. И Ангюст попадается в эту западню. Оказавшись игрушкой в руках Текселя, он проходит все круги ада.

Перевод с французского Игорь Попов и Наталья Попова.

В творчестве Джона Ирвинга — выдающегося американского классика, автора знаменитого бестселлера «Мир глазами Гарпа», обладателя двух «Оскаров» и Национальной книжной премии — роман «Молитва об Оуэне Мини» (1989 г.) занимает совершенно особое место.

История о не ведающем сомнений мальчишке, который обретает странную власть над людьми и самим ходом вещей, полна мистических событий и почти детективных загадок, необъяснимых совпадений и зеркальных повторов, в свою очередь повторяющих — подчас иронически — сюжет Евангелия. Как получилось, что одиннадцатилетний Оуэн Мини, нечаянно убив мать своего лучшего друга, приводит его к Богу? Почему говорящий фальцетом щуплый, лопоухий ребенок, подобно Христу, провидит свою судьбу: ему точно известно, когда и как он умрет?

По мнению Стивена Кинга, «никто еще не показывал Христа так, как Ирвинг в своем романе». Виртуозное мастерство рассказчика и фантастическая изобретательность сюжета делают книгу Джона Ирвинга настоящим явлением большой литературы.

«Мир глазами Гарпа» — лучший роман Джона Ирвинга, удостоенный национальной премии. Главный его герой — талантливый писатель, произведения которого, реалистичные и абсурдные, вплетены в ткань романа, что делает повествование ярким и увлекательным. Сам автор точнее всего определил отношение будущих читателей к книге: «Она, возможно, вызовет порой улыбку даже у самого мрачного типа, однако разобьет немало чересчур нежных сердец».

Ник Хорнби – один из самых читаемых и обласканных критикой современных британских авторов – определяет свое творчество как «попытку заполнить пустоту, зияющую между популярным чтивом и литературой для высоколобых».

«Hi-Fi» – смешная и печальная, остроумная и порой глубокомысленная, трогательная и местами циничная история любви симпатичного тридцатипятилетнего увальня. Музыка и любовь наполняют его жизнь смыслом, но и ставят перед ним множество проблем, которые он пытается разрешить на страницах романа, названного критиками «...великолепным и виртуозным синглом».

Сатурнина, молодая преподавательница искусствоведения, наткнувшись на объявление о сдаче внаем жилья, приходит по указанному адресу и обнаруживает, что попала в настоящую сказку: старый дом расположен в самом центре Парижа, комната огромная, мебель роскошная, а платить за все это великолепие придется сущие гроши. Однако о хозяине дома ходят жутковатые слухи, поговаривают, будто все его прежние квартиросъемщицы исчезли неведомо куда. Но Сатурнину мрачная репутация хозяина скорее интригует, чем пугает. Впрочем, девушки нередко отличаются излишним легкомыслием…

Алессандро Барикко — итальянский писатель, журналист и музыкальный критик, лауреат престижных литературных премий Виареджо и «Палаццо аль Боско», а также знаменитой французской «Премии „Медичи“», один из самых ярких европейских романистов нашего времени. Миллионы читателей во всем мире стали поклонниками Барикко после того, как его короткие, но необыкновенно поэтичные и изысканные романы «Шёлк» и «Море-океан» (в России впервые изданы в 2001 году) были переведены на десятки языков, стали основой для множества театральных постановок и аудиоспектаклей. «Такая история» — последний из опубликованных романов Барикко. Судьба его главного героя нерасторжимо связана с европейской историей первой половины XX века и наполнена подлинной страстью — увлечением автомобилями, скоростью, поэзией дороги. Между историческим автопробегом Париж — Мадрид 1903 года, увиденным глазами ребенка, и легендарным ралли «Милле Милья» 1950-го, умещается целая жизнь: разгром итальянской армии в Первой мировой войне, переворачивающий сознание молодого человека, доля эмигранта в Америке и Англии, возвращение на родину…

Другие книги автора Фредерик Бегбедер

Любовь живет три года – это закон природы. Так считает Марк Марронье, знакомый читателям по романам «99 франков» и «Каникулы в коме». Но причина его развода с женой никак не связана с законами природы, просто новая любовь захватывает его целиком, не оставляя места ничему другому. Однако Марк верит в свою теорию и поэтому с затаенным страхом ждет приближения роковой даты.

Роман «99 франков» представляет собой злую сатиру на рекламный бизнес, безжалостно разоблачает этот безумный и полный превратностей мир, в котором все презирают друг друга и так бездарно растрачивается человеческий ресурс…

Роман Бегбедера провокационен, написан в духе времени и весьма полемичен. Он стал настоящим событием литературного сезона, а его автор, уволенный накануне публикации из рекламного агентства, покинул мир рекламы, чтобы немедленно войти в мир бестселлеров.

Герой нового романа Фредерика Бегбедера уже не тот, каким мы видели его в «99 франках» или «Любовь живет три года». Он известный тележурналист, отец двух прелестных дочек и… очень хочет остаться молодым — если не обрести бессмертие, то уж во всяком случае продлить жизнь до бесконечности. Лично для него это сверхактуально, особенно учитывая, что жена у него юная и красивая. И вот в возрасте, когда прочие уже начинают подумывать о душе, новый Дориан Грей устремляется к вечной молодости. Смерть, по его мнению, всего лишь проблема, которую нужно технически отрегулировать. Цель поставлена, и главный герой, его десятилетняя дочка Роми и их спутник робот по имени Пеппер пускаются в странствие. Париж, Женева, озеро в Альпах, Иерусалим, Нью-Йорк… Неужто ему и впрямь удастся продлить себе жизнь лет этак до трехсот?… Поживем — увидим!

Спустя год после теракта, уничтожившего Всемирный торговый центр в Нью-Йорке, Фредерик Бегбедер мучительно ищет слова, способные выразить невыразимое – ужас реальности, которая превзошла самые мрачные голливудские фантазии, – и одновременно стремится понять, как могла произойти самая чудовищная катастрофа в истории Америки и как нам всем жить в том новом мире, что возник на планете 11 сентября 2001 года.

Перед самым прыжком Джерри посмотрел мне прямо в глаза. Остатки его лица искривились в последний раз. Кровь из носа больше не шла.

– Мама очень расстроится?

– Не думай об этом. Надо быть сильным. Я люблю тебя, сердце мое. Ты чертовски славный парень.

– I love you daddy. А знаешь, папа, я не боюсь падать, смотри, я не плачу и ты тоже.

– Я никогда не встречал человека мужественнее тебя, Джерри. Никогда. Ну, ты готов, малыш? Считаем до трех?

– Раз, два… три!

Наши рты перекашивались от скорости. Ветер заставлял нас дико гримасничать. Я до сих пор слышу смех Джерри, нырнувшего в небо, сжимая мою руку и руку братишки. Спасибо за этот последний смех, oh my Lord, спасибо за смех Джерри. На какой-то миг я и вправду поверил, что мы улетаем.

«Каникулы в коме» – дерзкая и смешная карикатура на современную французскую богему, считающую себя центром Вселенной. На открытие новой дискотеки «Нужники» приглашены лучшие из лучших, сливки общества – артисты, художники, музыканты, топ-модели, дорогие шлюхи, сумасшедшие и дети. Среди приглашенных и Марк Марронье, который в этом безумном мире ищет любовь... и находит – правда, совсем не там, где ожидал.

Фредерик Бегбедер — самая скандальная и шумная из действующих литературных звезд сегодняшней Франции, автор мировых бестселлеров “99 франков”, “Любовь живет три года”, “Каникулы в коме”, “Windows on the World”.

“Романтический эгоист” Бегбедера — это, по его собственным словам, “Лего из Эго”: под маской героя то исповедуется сам автор, то наговаривает на себя выдуманный писатель, пресыщенный славой. Клубы, где флиртует парижская литературная богема, пляжи и дискотеки модных курортов, “горячие кварталы” и престижные отели, светская и художественная жизнь крупнейших мегаполисов, включая Москву, — детали головоломки мелькают вперемешку с остроумными оценками нашей эпохи и ее героев на фоне смутного осознания надвигающегося краха.

Перевод: Мария Зонина

Фредерик Бегбедер, встав на защиту бумажных книг в борьбе против электронных, составил список произведений XX века, которые, по его мнению, непременно должен прочесть каждый — причем именно на бумаге. В этом списке представлены разные литературные жанры, выбор автора порой спорен, а порой не вызывает ни малейших сомнений. Это список образованного и зрелого читателя, страстно любящего книгу.

Фредерик Бегбедер, всеевропейская литературная звезда, актор мировых бестселлеров «99 франков», «Любовь живет три года», «Windows on the World», «Романтический эгоист», прославился за эти годы своими скандальными визитами в Россию — с бурными похождениями по ночным клубам и модным барам обеих столиц. Именно о России он и написал свой новый роман. Выход его во Франции обернулся колоссальным скандалом.

Бегбедер возвращает на сцену своего собственного двойника — героя романа «99 франков» по имени Октав Паранго. Успешный и циничный рекламист приезжает теперь в Россию: он ищет новое «рекламное лицо» для мирового гиганта косметической индустрии. Закружившись в вихре снега, красавиц и кокаина, Октав неожиданно для себя беззаветно влюбляется. В минуты отчаяния он исповедуется знакомому священнику в храме Христа Спасителя, попутно комментируя свои похождения. «Идеаль» — вывернутый наизнанку роман-исповедь в «русском» ключе, парадоксальный и ироничный текст о мире, подчиненном диктатуре моды, гламура и утонченного разврата. А еще — о любви: по Тургеневу и по Бегбедеру.

Популярные книги в жанре Публицистика

Владислав Рейдеp

Сольная паpтия

Когда в очеpедной pаз в pусскоязычной пpессе начинают муссиpоваться обиды по поводу обвинений нашей алии в мафиозности, меня это уже не удивляет, а pаздpажает.

Мафия - это тайное сообщество, действующее исключительно в интеpесах своих членов, используя любые, в том числе пpотивозаконные, методы pеализации своих меpкантильных устpемлений. Кому не известно, что обособленность и закpытость во все вpемена была сеpдцевинной основой существования и выживания евpейства во всех стpанах галута? Освященная идеей избpанности наpода, эта обособленность диктовала методы мышления и стиль жизни, заставив евpеев отказаться от пpозелитизма, обеспечив соблюдение обета молчания о своих внутpенних пpоблемах и сомнениях... В этом нет ничего необычного и свеpхъестественного. Hа той же "мафиозной" основе постpоили свою жизнь во всех стpанах и цыгане, сохpанившие за счет этого, как и евpеи, свой генофонд и свой стиль жизни. Hе знаю, пpавда, какой тип избpанности они исповедуют в своей сpеде. Можно вспомнить также аpмян, да и многих дpугих... Идея тайной вседозволенности по отношению к гоям позволяла не только выживать, но и буpно pазвиваться, если гои оказывались "лохами" и не огpаничивали экспансию "евpейской мафии" на жизненно важных напpавлениях своего pазвития. Евpеи, выходившие за pамки "мафии", успешно служившие иным наpодам и людям в целом, мягко говоpя, не пpиветствовались, если не использовали свои возможности во благо "своего наpода". Это вызывало ответную pеакцию тех, кто был "сначала гpажданином, потом евpеем", поpодив множество "евpеев-антисемитов", отвеpгавших, по существу, не столько "избpанность", сколько мафиозность, паpазитизм.

Евгeний РЫСС

Фантастика и наука

Фантастика всегда предвосхищала науку. А наука, в масштабах истории, очень быстро превращали в реальность фантазии, совсем недавно казавшиеся несбыточными. Ста лет не прошло с тех пор, как Жюль Верн написал "Вокруг Луны", а люди уже зашагали по нашему спутнику и умные аппараты стали ощупывать камни и кратеры на его поверхности. Ста лет не прошло со времени создания фантастического "Наутилуса", а атомные подводные лодки облазили бесконечные пространства океанов. Если дальность действия современного вертолета пока еще меньше дальности действия могучего корабля, созданного Робуром-завоевателем, то, во-первых, преодоление этого отставания дело очень небольшого времени, а во-вторых, летательные машины другого типа-самолеты летают уже сейчас гораздо быстрее и дальше.

И.А.Сац

Рассказы и повести Сенкевича

Послесловие к книге

Г.Сенкевич. Повести и рассказы

Генрик Сенкевич - один из самых читаемых прозаиков не только в Польше, но и во всем мире. В польской литературной истории и критике, а также в читательском мнении Польши он - признанный (хотя и не так безусловно, как Мицкевич и Словацкий) классик.

Он был весьма популярен и в свое время. Фельетоны, рассказы, путевые очерки первых лет, последовавшие за ними исторические романы читались всеми, и ни одно из его произведений не осталось незамеченным Наибольшую известность ему дали написанные в 1889 и 1892 годах романы на современные темы - "Без догмата" и "Семья Поланецких", но как раз отзывы об этих романах показывают, что слава Сенкевича была более широка, чем тверда, и что не много можно найти писателей, которых так разно понимают и за столь различные качества ценят или осуждают различные читатели. Выяснилось, что некоторые читатели считают его сочинения более занимательными, чем значительными, и что, с точки зрения этих читателей, Сенкевич - писатель, не всегда остающийся в границах здравых понятий и хорошего вкуса.

Hаталья ШЕХОВЦОВА

Что дала Россия XX веку

ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

ВРЕМЯ, наверное, единственное, что заставляет человека задуматься. Заканчивается тысячелетие, заканчивается век, подходит к концу год. Деяния политиков, вражда, ошибки постепенно стираются из памяти. Остаются вещи вечные, о которых будут помнить долго, - то, что по-настоящему движет жизнь вперед. Один их героев Гессе "был умен и многому за свою жизнь научился". Hе научился он только одному: быть довольным собой и своей жизнью. Давайте под конец этой эпохи вспомним все хорошее, что дала Россия XX веку. И улыбнемся, довольные собой.

Сергей Шилов

Философия Союзного государства. Тезисы

1. В XIX веке возникает философия мирового государства.

Настоящая философия во многом явилась реакцией на всемирно-историческое явление всей совокупности французских революций, завершившееся явлением революционной империи Наполеона и ее крушением. Кант определяет понятие мирового государства прежде всего как "союз свободных европейских государств". Гегель фактически выводит понятие мирового государства в форме "абсолютной идеи мировой истории", практической идеи разумной организации власти. Маркс продвигает философию мировой революции, разрабатываемую в качестве фундаментального отрицания философии мирового государства.

Сергей Шилов

Мысль

Хроноцентрический мир

"Земля (Вселенная) есть лента мебиуса (солиптическая лента)". Знание есть сила, производящая мир. Знание есть также путь. Началом настоящего пути является геоцентрическая система мира. Геоцентрическая система мира есть первое знание, до этого первого знания был миф, ничто, из которого появилось первое знание. Геоцентрический мир как мир геоцентрического знания есть первое сознание. Первое человеческое сознание - это геоцентрический мир сам по себе, в чистом виде. Геоцентрический мир существует вместе с геоцентрическим знанием как его (первое) человеческое сознание. Геоцентрический мир тождественнен первому человеческому сознанию. Геоцентрическая система мира есть генезис системы как таковой. Геоцентрический мир, вопреки обычным представлениям науки, не только не "разрушился" (не "опровергнут"), но является одним из неизменных оснований сознания как человеческого сознания, присутствует как фундаментальная структура сознания, формирующая повседневность. Сущностью повседневности является геоцентрический мир сознания. Коперник не изменил тех реальных представлений, которыми образуется, удерживается повседневность как нечто одно, действительное. Эффекты, в результате которых геоцентрическая система мира постепенно, а затем одним рывком была сменена в истории познания гелиоцентрической системой (смена дня и ночи, линия горизонта, "возвращение в ту же точку при движении по прямой по поверхности Земли", доказывающие, что "земля есъм шар") - суть эффекты самоописания геоцентрического сознания, изменяющего это сознание. Гелиоцентрический мир - это геоцентрический мир, существующий во времени. В таком виде, он есть уже у Аристотеля в его учении о перводвигателе. Вышеописанные эффекты идентичны современным эффектам теории относительности, квантовой механики и астрофизики именно в качестве эффектов сознания, примыкающего к знанию, производящему мир. Иначе говоря, гелиоцентрический мир также постепенно, а скоро, очевидно, одним рывком сменится. Децентрация геоцентрического мира привела к образованию "нового центра" - "Гелиос". Децентрация есть, вообще говоря, язык. Язык есть то, чем в действительности является жизнь. Центр, децентрация, периферия есть "тик" ("течь") времени как составляющие, образующие структуры. То, как схватывается время, - есть то, как производится бытие. Геоцентрическое знание есть первое знание о времени. Геоцентричность есть первая сущность, первое явление времени. Время есть замысел мира, замысливающий, производящий мир. Гелиоцентрическое сознание есть середина пути знания, но никак не его конец. Гелиоцентрическое сознание принципиально не завершено, это сознание переходного периода - современное сознание западноевропейской цивилизации. Гелиоцентрическое сознание есть вторая сущность времени, открытое бытие, многообразие действительности времени. Децентрация гелиоцентрического мира вызывает попутно рецидивы, солипсические призраки геоцентрического мира, вытаскиваемого не на свое место и образующего "тоталитаризм", когда побочный продукт децентрации занимает место ее действительного результата. Есть, таким образом, окончательное знание, которое знает конец пути знания, после которого прекращается путь знания и открывается бытие знания как истины. Попросту говоря, время есть. Истинным результатом децентрации гелиоцентрического мира является, образуется, становится хроноцентрический мир. Собственно говоря, децентрация хроноцентрического мира есть универсальная структура акта творения - таково истинное представление мировой религии как сквозного истинного представления всех мировых религий. Человеческое представление о времени ("неискоренимая иллюзия времени", по Эйнштейну) и есть, собственно говоря, то единственное представление о времени, которое мы разбираем. Помимо этого представления есть, вероятно, еще какие-либо нечеловеческие представления о времени, не известные нам сегодня, и есть само время. Таким образом, мы выявляем истинное человеческое представление о времени, которое скрывается за делимостью времени на прошлое, настоящее и будущее. Время человеческого бытия - Сознание - делимо на геоцентрический мир, гелиоцентрический мир и хроноцентрический мир в том смысле, что оно особым (человеческим) образом неделимо и непрерывно в том, что геоцентрический мир, гелиоцентрический мир и хроноцентрический мир есть все новые сообразные имена все новых моментов времени для одного и того же солиптического мира. Делимость времени есть, собственно говоря, Вселенная. Посредством же человека, образуя самость человека, время делится на геоцентрическое время, гелиоцентрическое время и хроноцентрическое время (время собственное). Солиптический поворот, таким образом, разрушает иллюзию времени. Делимость времени на прошлое, настоящее и будущее оказывается лишь первым приближением к истинному представлению о делимости времени. Делимость сама по себе стала основой птолемеевского поворота, в котором возникла геоцентрическая система мира. Делимость как идея преодолевала иллюзию тождества делимости и разрушения (уничтожения). Первой теорией делимости была Великая теорема Пифагора. Делимость пространства стала основой коперниканского поворота, в котором возникла гелиоцентрическая система. Знание об истинной делимости пространства преодолевало иллюзию неделимости "абсолютности" пространства - "гео". Второй теорией делимости стал математический анализ. Делимость времени становится основой совершающегося посредством нас солиптического поворота, в котором возникает хроноцентрическая система мира. Знание об истинной делимости времени преодолевает представление о времени как о составе прошлого, настоящего и будущего. Теория делимости времени выражается Великой теоремой Ферма. Птолемеевский поворот, Коперниканский поворот, солиптический поворот - как один Поворот - есть всеобщая форма времени человеческой истории. Поворот показывает с необходимостью действительную форму мира, Вселенной, Земли это солиптическая лента (лента мебиуса). Довольно странно, что геометры не заметили, что лента мебиуса является не только непосредственным доказательством пятого постулата Евклида, но столь же необходимо и отменяет необходимость евклидовой геометрии (аксиоматики) не через ее дополнение искусственными идеями пространства Минковского и геометрии Лобачевского, а через открытие-введение одной простой всеобщей (безопорной) формы солиптической ленты. Впрочем, догелиоцентрические ученые также постоянно имели дело с "естественными опровержениями" геоцентрической системы, но возникновение гелиоцентрической системы все не происходило до поры до времени. Солиптическая лента должна быть интерпретирована, раскрыта как исчисление, как естественное сквозное исчисление действительного числового ряда. Децентрация геоцентрического мира, образующая существо гелиоцентрического мира, есть сущность техники, развернувшаяся в гелиоцентрическую эпоху. Децентрация гелиоцентрического мира, влекущая за собой переход к хроноцентрическому миру, есть сущность риторики (проявившаяся на завершающей фазе гелиоцентрической эпохи в виде политики, идеологии), которая, безусловно, раскроется в хроноцентрическую эпоху. Бытие (Вселенная) раскроет свои законы именно как Слово, формирующее мир из материи языка. Геоцентрический мир совершенно религиозен, гелиоцентрический мир совершенно политичен, хроноцентрический мир совершенно риторичен, это мир чистого разума. Геоцентрическое и гелиоцентрическое знания выступают, институционализированы как две критики чистого разума, таким образом присутствуют, образуют сознание.

Борис Шлецер

Секретный доклад

(пер. с франц., вступ. заметка и коммент. М. Гринберга)?

Борис Федорович Шлецер (Boris de Schloezer) принадлежит к числу не столь редких для минувшего столетия людей науки и искусства, чей талант раскрылся не на родине, а на чужбине, - если это слово в данном случае можно применить к Франции, ставшей для него, без сомненья, вторым родным домом. У нас он известен прежде всего как друг и переводчик Шестова, меньше - как музыковед и литературный критик, и, кажется, совсем не известен как оригинальный писатель.

Юрий Шмаков

Знаки Амауты

Заметки о творчестве Евгения Сыча

Как я мечтал написать рецензию на первую книгу Евгения Сыча - двадцать лет назад, когда мы познакомились в Хабаровске на краевом семинаре молодых литераторов! Его парадоксальные рассказы-притчи, написанные отточенным языком, мгновенно - после первого прочтения - покорили меня. И вот, наконец, эти рассказы опубликованы, и я могу воспользоваться читательским правом высказать свое мнение о творчестве Сыча, о странной судьбе странного автора странных рассказов и повестей, что является (перефразируя подзаголовок сборника "Параллели", вышедшего в Красноярске в 1987 г) историей фантастической, почти фантастической и совсем не фантастической. ...Вообще-то первым опубликованным рассказом Сыча был "Микроб Вася" микро-сюжет о том, как некий алкоголик случайно освободил из бутылки сказочного джинна, готового исполнить любое желание. Перебрав варианты нехитрых потребностей (ящик водки, "некончающаяся" бутылка, "неиссякающий источник" - сами понимаете чего), Вася с подачи волшебника выбрал беспроигрышный. И отныне жизнь Васи будет вечной, и вина будет море, правда, дешевых сортов, вот только человеком Вася быть перестал, превратился в бактерию, перерабатывающую вино в уксус. Ну что, казалось бы, - пустячок, анекдот, юмореска под рубрику "ненаучная фантастика". Позднее я понял, что пустячков у Сыча нет. Все написанное Сычом условно делится на два цикла: проза сугубо реалистическая (независимо от использования автором приемов гротеска, отстранения и т. п.) и проза - ну, скажем так, - фантастическая: о жителях государства Инка, в каком-то другом, параллельном мире доживших доразвивавшихся - до наших дней, даже в будущее заглянувших. ...В повести "Знаки" (сборник "Румбы фантастики", 1988 г.) ученый Амаута изобрел письменность. Взяли Амауту ночью. Черт его знает, что он там наизобретал, лучше без рекламы, чтобы не привлекать лишнего внимания". Амаута объяснил следователю, в чем суть изобретения. "Следователь сделал вывод, что изобретение велось с целью, выяснить которую конкретно не удалось, но по аналогии вещественных доказательств можно предположить: с целью вызвать эпидемию холеры..." Картинка средневекового мракобесия? Если бы. Ведут неторопливые разговоры Инка - отец народа и Верховный жрец. И мы узнаем, что письменность уже была изобретена - задолго до Амауты, но была запрещена Инкой - основателем династии, а ее изобретатель сожжен. Верховный жрец объясняет Инке причину: Этот Амаута наглядно доказал, что любой человек может научиться записывать и расшифровывать буквы-знаки. Царедворец, раб и простолюдин перед лицом этого метода равны. Мы не сможем контролировать все, что пишут и читают люди в нашей стране, а значит, не сможем управлять людьми так, как делаем это сейчас. Если сегодня народ слышит правду только от наших глашатаев, воспринимает ее на слух и принимает к сведению, даже не очень размышляя о ней - все равно мысли скоро забываются и особого значения не имеют, - то, узнав письменность, они смогут фиксировать информацию, обмениваться ею и мыслями по ее поводу, фиксировать и эти мысли, и свои наблюдения, и мнения, пусть даже ошибочные. Устная история, хранителями которой сейчас являются наши жрецы, отсеивает все лишнее, отделяет злаки от плевел и уже в таком виде передает следующему поколению. Мы бережем чистоту истории и ее соответствие авторитету династии. Мы должны быть уверены, что народ пользуется только этим, чистым знанием, а никаким иным. Следовательно - на костер Амауту. Так о чем же повесть? О гении, опередившем свое время? О власти, сознательно и безжалостно тормозящей прогресс, ибо видит в нем угрозу для себя?. О стойкости Учителя и предательстве Ученика? Или о десяти добровольцах, вызвавшихся поджечь костер, на котором гореть Амауте? Обо всем этом и о многом другом. Это еще гимн Слову - главному инструменту и оружию писателя, объяснение в любви к Делу, которому служишь - литературе, - объяснение самого себя, в конце концов! Автор входит в повесть (или выводит из нее Амауту?) для того, чтобы сказать очень важную вещь. "- Убери эту штуку, - сказал Амаута. - Нет, - ответил я. Фотоаппаратом я гордился. Он был очень новый, самый современный, а значит, и самый хороший, так все считают. Я почти не расставался с ним. - Дай! - Он взял фотоаппарат и засунул свои тонкие сильные пальцы внутрь, прямо в середину. И смешалось время, как земля в горсти. Я вижу это, но не властен исправить. Я по-прежнему делаю все, как надо: ставлю выдержку, диафрагму, дальность - светофильтры почему-то не одеваются. Светофильтры, отсекающие тот свет, который не нужен, и пропускающие тот, который необходим, спадают с аппарата, не закрепляются - и все. Это не только неудобно, это меняет все дело". Да, это меняет все дело - на что бы ни обращал свой "объектив" писатель: на ожидающего казни Амауту или на соседа по лестничной клетке. Метод един, и причем тут фантастика?! Главный персонаж реалистического цикла Сыча - так называемый "маленький человек", наш с вами современник - коллега по работе, случайный попутчик (удобнее думать, что это не мы сами). В традициях русской литературы всегда было сочувствие такому персонажу, Акакию Акакиевичу всех времен, жалкому, забитому "винтику". Но те, кто повторяет известное "все мы вышли из гоголевской "Шинели", как-то, забывают, что вышли же, не остались. И традиции живы и плодотворны лишь тогда, когда они обогащаются, развиваются, соотносятся со временем - а сегодняшнее наше знание о человеке и мире иное, чем в прошлом веке, и мы знаем, какой страшной силой могут стать "маленькие человеки" - если одеть их в одинаковую форму и дать в руки автоматы. К "маленькому человеку" Сыч относится без сочувствия. Его Акакий Акакиевич - не зачуханный чиновник, а крепкий, спортивный мужик, у которого есть все, кроме одного - умения думать и принимать самостоятельные решения. В конце XX века, имея за спиной миллионы "знаков" - зафиксированные в книгах мучительные раздумья писателей и философов всех времен и народов о смысле жизни и предназначении человека и человечества, "маленький человек" Сыча остается на уровне "добровольцев", шагнувших с факелами к костру Амауты. И взобравшийся в поднебесье по фантастическим параллелям Семен из рассказа "Параллели" размышляет: "Так сходятся они или расходятся"? Точнее, сходиться они должны или расходиться? Точнее, черт бы с ними, с линиями, сказать-то что нужно, чтобы премию получить?" Обычно проблема выбора ставилась писателями как выбор между добром и злом, правдой и неправдой, честью и бесчестьем. Сыч показывает, насколько сместились понятия у сегодняшнего человека, который уже вполне естественно готов выбрать между двумя правдами, вопрос лишь в том, какая выгоднее. Ценен ли для общества такой человек? Нет, отвечает Сыч рассказом "Не имеющий вида" (сборник "Миров двух между", 1988 г.) - о человеке, превратившемся в телевизор. Исчезновение Егора, как и микроба Васи, осталось для человечества незамеченным, в мире не прибавилось добра и не убавилось зла. Отвергая традицию сочувствия к "маленькому человеку", Сыч продолжает традицию иную - человек должен осознавать себя не "винтиком", но личностью - самостоятельной в делах и мыслях, нашедшей свое, пусть скромное место в поступательном движении истории.. ...Знакомство мое с Сычом после того, 77-го года, семинара продолжалось, и я, читая очередной его рассказ, с радостью убеждался, что Сыч - настоящий писатель. И дело было не только в его прозе, приобретавшей все большую философскую глубину, не только в растущем литературном мастерстве, освоении все новых и новых образных средств. В условиях полной "непубликабельности" Сыч вел себя достойно - не суетился, не пробивал рукописи в печать, а когда все же эти рукописи попадали на редакторские столы, спокойно выслушивал предложения "убрать это и это, тогда можно подумать о публикации" - и забирал рассказы. Убрать он мог только лишнее, а лишнего у него в рассказах не было ни словечка, ни запятой. Его коллеги по молодежным семинарам публиковались в журналах, издавали книжки, писали ему дарственные надписи... но я ни разу не слышал от него слов зависти или обиды. Он просто работал - закончив одну вещь, отходил от нее, а сознание уже начинало мучиться следующим сюжетом. Я все думаю - в чем же причина упорного непечатания Сыча в Хабаровске? Ну, были, конечно, среди писателей и издателей активно не принимавшие прозу Сыча (что ж, это тоже позиция!). Но больше было других - доброжелательных, дававших положительные (устные, разумеется) отзывы. Дело, наверное, в том, что, при понимании прозы Сыча как явления литературы, никто не хотел рисковать. Прозу Сыча не с чем было сравнивать, чтобы сослаться - вот, мол, и в центральных издательствах подобное публикуют. Парадокс: если бы Сыч использовал свой талант для описания столь любезных сердцам наших редакторов банальных житейских историй и таежных приключений, у него давно бы вышла книжка - и не одна. Но тогда он не смог бы прийти к Амауте со своим фотоаппаратом. Были; однако, случаи, когда кто-то на самой нижней (по рангу) ступеньке шел на риск - и плотину "непубликабельности" тотчас прорывало. "Микроб Вася-с" впервые увидел свет в вузовской многотиражке. Затем его перепечатала газета "Дальневосточный Комсомольск". Затем он вошел а сборник "Дальневосточная юность". Рассказ "Параллели" был опубликован в "Молодом дальневосточнике" (хабаровская молодежка), потом в "Уральском следопыте" - и вот я читаю его в авторском сборнике. В этом - еще один парадокс издательского мышления: вместо того, чтобы бороться за право открыть талантливого писателя, первыми издать оригинальную рукопись, наши редакторы предпочитали брать вещи апробированные - но не мог же Сыч всю свою толстую папку рассказов и повестей пропустить через студенческую многотиражку! Да ведь об этом-то он и писал - о тех самых васях, семенах, егорах, боящихся - да и разучившихся - мыслить самостоятельно. О тех, кто, столкнувшись с уникальным явлением, уходящими в небо параллелями, например, думали лишь об одном - черт с ними, сходятся они или расходятся, как сказать-то нужно, чтобы, премию получить (а не выговор)? Ну а если установки нет, так лучше вообще делать вид, что и "параллелей" никаких нет. Но, впрочем, не исключаю и ситуацию с Амаутой и Верховным жрецом принципиальным противником подобных "знаков". Проза Сыча обладает высокой степенью "приложимости", может служить ключом для понимания времени и человека в нем. Было бы неправдой сказать, что Сыч не мечтал о книгах, признании, даже славе - это вполне естественное желание для человека, знающего цену своему труду. Были, наверное, и минуты отчаяния - время идет, написано много, а он все еще участник молодежных семинаров". Но, к счастью, Амаута изобрел знаки - и рукописи Сыча были включены в литературный процесс последних десятилетий - их читатели друзья по Литинституту, семинарам, просто по хабаровскому житью. И была вера в будущее. В "Интервью из будущего" ("Литературная газета", 09.10.85) гипотетический директор несуществующего издательства "Фантастика" говорил о том, что в 2000 плюс-минус икс году в активе издательства произведения хабаровчанина Евгения Сыча. Этим можно было утешаться... Будущее наступило раньше, чем мы его ожидали. "Приметы живительных перемен" - так назвал Александр Рекемчук предисловие к сборнику Евгения Сыча "Параллели". Сейчас немало говорится и пишется о тех потерях, которые понесла наша литература в те годы - в пору общественного застоя, скованности мысли и активного действия личности, - говорит Рекемчук. Нынче в статьях некоторых критиков даже появился жупел потерянного поколения". С этим термином, однако, нужно обходиться осторожно. Ведь именно это изречение Гертруды Стайн ("Все вы - потерянное поколение") использовал в качестве эпиграфа к своему роману "Фиеста" Эрнест Хемингуэй - великий представитель той плеяды, которая не только создала эпоху в литературе, но и стала гражданской совестью прогрессивного движения антифашистской борьбы на Западе". С этим высказыванием А. Рекемчука нельзя не согласиться. Молодые писатели с трудной литературной судьбой - никакое не "потерянное" поколение, напротив, сохранившееся, сохранившее верность тем ценностям и идеалам, без которых немыслим настоящий писатель. "Годы застоя" - удобная формулировка для микробов семенов и вась, но не для Амауты, изобретающего знаки независимо от того, "какое сегодня тысячелетие на дворе", просто потому, что их надо изобрести - чтобы вернуть микробу Васе нормальный человеческий облик. Да и какой застой может быть у мысли, боли, правды? Правда, заключенная в жестких конструкциях и гибких метафорах прозы Сыча, существовала, поскольку была написана, и вышла к читателю. Нам остается лишь сделать шаг навстречу писателю и войти в его странный, фантастический - и такой реальный мир.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Знаменитый режиссер Стэнли Рот – убийца своей жены, кинодивы Мэри Маргарет Флендерс?!

В этом убеждены полиция и голливудские звезды, рассказывающие много любопытного об отношениях Стэнли и Мэри…

За защиту Рота берется известный адвокат Антонелли. Поначалу он и сам не верит в невиновность режиссера.

Однако постепенно у него возникают сомнения в искренности главного свидетеля обвинения – частного детектива «богатых и знаменитых» Крэншо.

Возможно, детектив лжет? Но почему и зачем?!

Ответ на этот вопрос решит судьбу обвиняемого…

Менеджер Джейсон Стэдман – свой в доску парень, любимец всего офиса, но карьера ему почему-то не дается. Все изменяется, когда он встречает Курта, – только что вернувшегося из Ирака бывшего офицера спецназа. Благодаря Курту фортуна поворачивается к Джейсону лицом, но одновременно он попадает под влияние своего нового знакомого: становится таким же крутым и безжалостным, как он, ибо это единственный путь к вершинам корпоративной власти.

Однако вскоре новый приятель Джейсона становится его врагом – самым опасным, какого только можно себе вообразить.

С этим человеком опасно связываться – Тим Рэкли, судебный исполнитель, делает свою работу на сто процентов. Но однажды все, во что он верил, разбивается в щепки. Зверски убита его дочь. Судебная система, за принципы которой он боролся, предает его, и Рэкли вынужден беспомощно наблюдать за тем, как убийца выходит на свободу. Устав от собственного бессилия, он оставляет работу, дом, женщину, которую любил, и с головой окунается в водоворот мести, в сумрачный мир между правосудием и законом, попадая в темные коридоры засекреченной организации – «Комитета»…

Роман «Дона Флор и два ее мужа» переносит в солнечную Баию — место действия почти всех произведений писателя. Автор дает широкую панораму баиянской жизни, картину обычаев, нравов условий и условностей, окрашенную колоритом Сальвадора, города, в котором смешались все расы. История двух замужеств доны Флор — основная сюжетная линия романа.

«История о нравственности и любви» — повествование, в котором автор высмеивает мелкую буржуазию, ее неспособность к полнокровной жизни, ее нелепые и смешные предрассудки.