Я ожил - и вот се мертв

Людмила Богданова

Я ожил - и вот се мертв

... Но каждый, кто на свете жил, любимых убивал. Один - предательством, другой - отравою похвал. Трус - поцелуем, тот, кто смел кинжалом наповал. О.Уайльд. Баллада Рэдингской тюрьмы.

Гонцы. Юлиана Сиберг. Оттенки ноября. Князь набросил на женщину все шкуры, которые нашлись в комнате, и отвернулся к огню. Кубок так накалился, что даже через кожу перчаток обжигал ладони. - Пейте, - сказал князь повелительно. - Я положил в вино перец и мед. - И немного каменной ромашки, и дикой гвоздики, и слегка тмина, что растет в расщелинах... - лукавым речитативом аптекарки дополнила Юлиана старинный рецепт. - Пейте! - повторил он хмуро, чтобы не засмеяться. Ему было не до смеха. Она опять раскашлялась. Кубок тряхнулся, разбрызгивая на белое одеяло красные капли, похожие на кровь. - Госпожа Юлиана Сиберг, - продолжил князь, - если вы действительно та, за кого себя выдаете... - Разве между мной и Олайне нет фамильного сходства? Антон посмотрел на нее и покачал головой. - Вы кажетесь мне неглупой женщиной, - сказал он мягко. - А дело гораздо серьезнее, чем вы, возможно, себе предполагаете. - А, эти бумаги... - Юлиана повела рукой, высвободив ее из-под груды меха. Антон обреченно вздохнул, присел на скамью около постели. - Да, они были похищены здесь. Мало того, госпожа Олайне, ваша сестра, везла их генералу Армады. И теперь, благодаря вашему попустительству, они попадут по назначению. Вот видите, я даже не пытаюсь узнать, кто помог вам совершить подмен... - Если вас волнуют только бумаги, - Юлиана привстала, и в ее глазах отразился алый огонь, - они там, за зеркалом. Князь шагнул к зеркалу над очагом так стремительно, что синий, подбитый мехом лемпарта плащ соскользнул с плеч. Он сорвал красный шнур с печатями и наспех просмотрел - да, все бумаги были здесь. За спиной послышался тихий звук. Госпожа Юлиана сидела, наклонясь вперед и зажимая рот ладонью. Кашель снова душил ее. - Та-ак. Что это с вами? И разве можно в таком состоянии заниматься... он чуть было не сказал "интригами". - Выбора не было, - огрызнулась она. - Все ли пленницы так дерзки? - Все ли тюремщики так заботливы? Князь наконец рассмеялся. - Пленница ли вы, решать стану не я. И что с вами делать - тоже. - Не бойтесь за мои нервы, - сказала на это сухо Юлиана. - Я знала, что принимаю на себя вину сестры и вместе с ней приговор. - Здесь не действуют законы Джайна. - Вот как? Неужели вы женаты не на его принцессе? Пленнице не стоило задевать Нури. Антон резко встал. Разговора не получилось. - Где теперь ваша сестра? - В надежном месте. Конечно, не признается. Даже под пыткой. И вовсе не похожа на Олайне. - Я выслал погоню. - Зачем вы сообщаете мне это? Антон пожал плечами. Когда он был уже на пороге, Юлиана окликнула его: - Харм! 1 Антон, бледнея, обернулся к ней: - Вы не можете этого знать! На этот раз она выиграла.

Другие книги автора Людмила Богданова

Л.Богданова

Ворота в сказку

***

В серебристой гавани

корабли ветра;

небо раскрашено

голубой краской;

облаков перья,

сосновая ветка

вот и ворота,

что открылись в сказку.

Ты, кляновы лiсточак...

Песня.

Лезвием трещина стену прорезала,

на рисунке древнем сон смешан с былью.

Почему один дух вычерчивает бездну,

а другой дух вынашивает крылья?

Богданова Людмила

Биннор

Город белыми стрелами рвался в небо. Белый мрамор, золотой на изломе; разноцветные крыши с вкраплениями смальты - бьющие наружу алые, желтые праздничные тона, - витые решетки балконов, галереи с деревянной резьбой, серебряные водостоки и флюгера, ковры через перила наружных лестниц и цветы вперемежку розы всех тонов и оттенков; лохматые и толстые, как кочаны, пионы, рыже-пятнистые тигровые лилии, желтые и синие ирисы, пучками незабудки, маттиолы, анютины глазки, белые, розовые, лиловые вьюны, почти черная зелень плющей, красные огоньки фасоли, оранжевые ниневии, белые калы, и еще бог весть какие цветы без названий, рвущиеся сквозь вязь балконов, с карнизов и между плитами внутренних дворов. Узорчатые арки и мосты над темной водой каналов, разогретый гранит набережных - и над всем этим солнце - Бин-нор!!

Людмилa Богдaновa

(Нaстaсья Крушининa)

Зеркало

И мир видит себя,

и изумляется себе, и

себя ненавидит.

Книга Кораблей

В утреннем парке плакала девочка. Плакала давно и устало, как охрипший от собственного крика котенок, и оттого тихий плач этот казался еще более безнадежным. И более важным, чем очереди за хлебом и грозящее повышение цен, как важно все искреннее. Девочка сидела на скамейке не первый час, она замерзла и проголодалась, но не уходила. Слезы выкатывались из бледно-голубых глаз, ползли по щекам, падали на колени, едва прикрытые мятым териклоновым платьем. У босоножка оторвался ремешок и был привязан веревочкой. А на скамейке лежали гроздья рябины.

Людмила Богданова

Путешествие королевны

Просто Северный ветер

стучался в дом.

Просто мы открыли ему.

Я подарю тебе терновый венец...

Оконная наледь стала оранжевой от восходящего солнца. Скоро затопят печи, и она подернется дымкой и станет сползать в пространство между рамами. Тогда сделаются видны заснеженные крыши Хатана, закопченные трубы, украшенные жестяными арабесками, и тянущиеся из труб розовые дымы. Хель решительно отбросила укрывавшие ее одеяла и шкуры и начала одеваться. Тихо взвизгнула, ступив на каменный пол; поверх плотной верхней рубахи застегнула расшитую цветами и подбитую мехом локайской лисы длинную душегрею. Хель была такой же худой, как в юности, и алая с голубым ткань плотно и красиво облегла стан и высокую грудь. Крючки сошлись без усилия. Хель радостно оглядела себя и, взяв со столика у кровати гребень, стала расчесывать волосы. Потом, задумчиво сжимая гребень в руке, подошла к окну. Глядела сквозь граненое стекло на заиндевелые деревья и оранжевое небо за ними, на границе которого, где пламень переходил в лимонную зелень, сияла большая зеленая же звезда. Башня подымала женщину к этой звезде, а внизу у костра на площади топтались стражники, и нерожденное солнце обливало розовым острия их копий.

Кухта Татьяна,

Богданова Людмила.

СТРЕЛКИ

Были души чистые, как хрусталь,

тоньше кружев, угольев горячей.

Их обидеть жаль, покоробить жаль,

а ушли они в перестук мечей...

Н.Матвеева.

Сказка на рассвете.

Мы неизвестны, но нас узнают,

нас почитают умершими,

но мы живы.

В великом терпении,

под ударами,

в темницах,

в бесчестии,

в изгнании...

Людмила Богданова

Часовщик Карой

- А что это у тебя на руке? - спросила однажды утром моя дочь Женька, которая тогда была еще маленькой.

- Часы.

- А почему у них стрелок нет?

- Потому что они электронные.

- А кукушка в них живет?

Я засмеялась.

- В электронных часах кукушки не живут. Не помещаются.

Женька затопала ножками:

- А я хочу, чтобы жила!

- Так Кароя нет. Был бы Карой...

Людмила Богданова

Поросенок

Август. Утро. Спросонок

Дождик совсем окосел.

Звaть меня поросенок,

И я бреду по росе.

Нет у меня ни шпaги,

Ни гaсты, ни ржaвых лaт.

Но доблести и отвaги

Хвaтит нa всех подряд.

Я нaпрaвляюсь в гости.

Глaзa изучaют дaль,

Мой блaгородный хвостик

Зaкручен в тугую спирaль.

Но лишь душa встрепенулaсь,

Окрaсив скулы зaрей,

Людмила Богданова

Справка, что я псих

- Получил! - Юлька ворвался в комнату общежития, потрясая желтой бумажкой стандартных размеров и буквально захлебываясь от счастья. Был Юлька низкий и худой, но голос звучал ого-го, как у известного оперного баса с неросской фамилией. - Получил!!

Студенты бросили все и столпились вокруг.

- Отойдите, отойдите! - голосил староста группы Камышкин. - Дышать не видно.

Ага, разбежался. Всем хотелось пощупать счастливчика, почти именинника. Не каждому на курсе удавалось получить справку, что он является государственным психом. Можно сказать, за последние десять лет никто не добивался подобной чести. А вот Юлька добился. На него смотрели сверху вниз, но с уважением.

Популярные книги в жанре Современная проза

Очевидцы этого происшествия, как ни тужились после и как ни наморщивали лбы, ничего не могли сказать определенного. Несмотря на то что дознание велось по свежим следам, спустя всего лишь полчаса после случившегося. Можно было подумать, что все свидетели каким-то образом сговорились и пытаются устроить дурацкий розыгрыш, но слишком взволнованный был у них вид, слишком бестолково и горячо они галдели и кудахтали, перебивая и отталкивая друг друга, слишком уж простодушно путались в показаниях.

«Попадется тебе в драке очкастый – первым делом бей по очкам! – так учил меня в школьные годы один старшеклассник. – Собьешь очки с носа – он опешит, половину силы потеряет, тут и бери его голыми руками».

В ту пору я не носил очков и не придал большого значения этому совету, но впоследствии, когда мне пришлось обзавестись ими, до меня дошел весь смысл слов того парня. И в самом деле, без очков теряешь всякую уверенность, собьют их в драке – дрожишь, как бы их не растоптали. Очки – вещь недешевая! Другое дело, заранее самому снять их и положить в карман, тогда и в драку ввязаться можно. Вот почему я стараюсь спрятать очки, чуть запахнет дракой. Конечно, действуешь не так уж ловко, но зато не волнуешься за них.

Повесть

Мишеньке

…И тогда босые ножки его приятно топотали в коридоре. Мадам

Дора, не причесанная по обыкновению, простоволосая, как девушка, выглядывала из двери и смотрела вслед. Она улыбалась. Он шел, как хозяин, заложив руки за спину. И тельце, и мордочка толстенькие, как у хозяина. Он любил притворяться маленьким. Он знал, что за ним наблюдают, хитрец. Его вполне устраивало, что мадам Дора проснулась. Он ждал оклика и дожидался.

Скептические интеллектуальные эксперименты в жанре романа, призваны доказать, что доказать нельзя ничего, что истина множественна, а жизнь парадоксальна и трагична.В центре страдающий герой-идеолог, занятый интеллектуальной эквилибристикой и жалобами на незадавшуюся жизнь, а также некая глобальная философско-экзистенциальная оппозиция. Оппозиция духа и тела, оппозиция реальности и воображения. Все картины убедительно пластичны, объемны и выпуклы. В композиционном плане роман представляет собой сплошной поток воспоминаний-размышлений. Герой, ничего не делает. Ходит и бухтит на тему. Бухтит твёрдо и литературно. Это настоящая русская проза очень высокого качества.» (Александр Агеев, "Русский журнал")

роман

Кажется, я и проснулся от душевной боли, от тоски, неотступной, как застарелый геморрой. К черту поэтичности, меня уже давно не пьянят красивые слова, душевная боль, тоска, отчаяние – все это лишь породы страха. Ужаса. И я, еще не успев открыть глаза, заледенел с новой силой: так вот, значит, как я умру /на самом деле/…

И все же я не настолько избалован, чтобы позволить себе истерические надрывы в духе “да не все ли равно, как умирать!” – дьявольская разница, доставят тебя к месту казни на автомобиле или, привязавши к конскому хвосту, за ноги приволокут по заплеванному булыжнику, отхватят голову с одного удара или сначала вспорют живот и сожгут разноцветную требуху у тебя на глазах. Я не стану сбрасывать с весов даже такую пылинку, храпит кто-то на соседней койке или не храпит, а если храпит, то один или двадцать.

Вечером у директора была назначена репетиция. В сумерках он вышел в коридор на охоту. Новая жертва появилась, повиливая тазом, точно под юбкой у нее был руль.

– Зайди ко мне, Лиза.

Он запер обе двери – и свою, и секретарскую.

– Я хочу тебе спеть. Послушаешь?

Лиза пришла в смятенье, но преодолела себя. Села, как отличница, сложив на коленях руки, и приклеила к лицу ожиданье. В скорости перевоплощений ей мало равных.

Певец выложил ключи на подоконник и поглядел вниз. Машины разъехались, здание опустело, охрана не услышит. Он набрал воздуху.

Повесть

Двадцатилетию Нового угорского моста посвящается

И он видел ее своими глазами, видел от начала до конца, во всех подробностях и даже, как ему показалось, в несколько замедленном темпе, врастяжку. То есть она произошла перед ним так подробно и так близко, что непонятно до сих пор, как не зацепила его самого. Хотя – что значит не зацепила? Зацепила, конечно, но зацепила лишь своим откровенным присутствием, своим действием, своей необъяснимой фантазией. Именно фантазией, и я бы даже сказал – изобретательностью. Причем изобрести она, оказывается, может не только общий, так сказать, сюжет, но и массу мельчайших мелочей, деталей, нюансов – нюансов, без которых не бывает настоящей литературы, настоящей музыки, настоящей жизни и настоящей смерти. И никаких сомнений в том, что это была она, самая что ни на есть настоящая, у него тогда не возникло. И позже не возникло. Поскольку не нашлось для такого возникновения ни веских причин, ни поводов.

Да вы садитесь, ребята. Садитесь, садитесь, не робейте. С виду такие огневые… Что, ожидали сказочного богатыря увидеть, а, признайтесь?.. И поговорим поосновательнее. Согласны? А то мне с молодыми теперь нечасто приходится беседовать. Значит, просите научить? Ну, хорошо, пусть не каратэ, а всего лишь нескольким приемам. Так?

И отказывать-то неловко!.. Я, безусловно, мог бы научить, и вы бы почувствовали себя уверенней. Даже сумели бы начистить рожу какому-нибудь негодяю. Мне, знаете, льстит, что меня, одного, можно сказать, из патриархов нашего каратэ, еще кто-то помнит. И вы вот не поленились, отыскали… Но послушайте, что я отвечу, и поймите правильно — очень хочу, чтобы вы меня поняли.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Людмила Богданова

Как писать пиратские повести

Возьмите ручку и бумагу (если они у вас есть), сядьте в тихий уголок и сделайте вид, что вы ничего не делаете (вариант: умное лицо). Никого поблизости нет? Тогда вперед!

Все очень просто. То есть, конечно, непросто. Ручка не пишет, а бумага пугает. Повестью хочется осчастливить все человечество. А вдруг как оно не осчастливится? Слова не идут на бумагу. И как писать, пока не очень понятно. Но оставим пока человечество в покое. Моря! Приключения! Паруса! Вот тут-то самое время заглянуть в наше пособие.

Людмила Богданова

Ода Бабе Яге

Любого, кому захочется это прочитать, сразу предупреждаю, что пишу с позиции женщины.

И дилетанта: поскольку в основу очерка кладу не выверенные научные данные касательно фольклорного (?) образа, а то, что слышала, читала, надумала. Вот и все с преамбулой. А сказка впереди.

- Страшная?

- Других не зна-аем...

Еще с детства меня удручала несправедливость, по какой бабу Ягу, Кащея там... приходилось считать отрицательными персонажами. Уже тогда возникала мысль статьи "Баба Яга как зеркало русской революции". Статья, долженствующая особу эту обелить и всем воздать по серьгам. Подозреваю, что досталось несчастной с позиций патриархата и христианства, которое патриархат этот оправдывает. Ставит во главу угла. На Еву и сестер оной, должно быть, по недостатку толерантности (или, скорее, мозгов) вешают всех собак доблестные мужчины в рясах и без да еще и требуют, чтобы там блюла семейный очаг... короче, как говорил один знакомый, должна быть любовницей, ломовой лошадью и боевым соратником в едином лице. Ладно, не будем пока углубляться ни в психологию, ни в теологию, вернемся к фольклору. Точнее, к детским сказочкам.

Людмила Богданова

Сила воображения

Из навесного шкафчика у Игорька пропала банка кофе. Взять его было некому - в доме третий день они были втроем: Игорек, сибирский котяра Паштет и домовой Кататиныч. Пристрастия кота были ясны из его имени; а домовой, конечно, приворовывал, но в основном шкурки от сала и цветные скрепки: домовые кофию не пьют.

Игорек потеребил бритую голову и отправился в магазин.

Вторая банка пропала через полчаса столь же таинственным образом: Игорек из кухни не удалялся, а ключ от шкафчика висел у него на груди.

Людмила Богданова

Снег вершин

Ей было шестнадцать. Ее звали Лоиль - Снег Вершин, - она любила свое имя. То ли она скользила, как луч, то ли мозаика пола скользила под ее башмачками. Мех у щиколоток, золотой браслет у локтя и на шее - мерцание благородного орихалька: цепочка со щитом - больше на Лоили ничего не было. Да еще плащ из волос цвета высохшей соломы, но Лоиль называла их золотыми; им немного удивлялись - ни в мать, ни в отца, у тех черные. Говорили, в бабку. Лоиль никогда не видела ее, та умерла давно, даже мать помнила ее смутно. Скользя по зале, наткнулась Лоиль на укоризненный взгляд Светлой Матери, согбенной над прялкой, и подумав, что грешно кружиться вот так, без ничего, перед богиней, бросила ей на голову голубую тряпку: не подглядывай. Потом застыла перед зеркалом в гаснущем солнечном луче. Овалом выступала из колонны отполированная стальная поверхность с завитками из ниневий и повоя в вершине и изножии, точно рождалась из темного камня, и в ней чудесным образом проступали другие колонны, тьма галереи, лиловые и алые стекла витражей - и она вся, Лоиль, от темени до маленьких ножек, нагая дева с телом белым, как снег, и глазами, похожими на аквамарин. Она выгнула ногу; закинувшись, кончиками пальцев коснулась мыска, и кожа заструилась, как матовый шелк. Лоиль знала, что прекрасна.