Возмутители глубин

Каждый выход советской подводной лодки на боевую службу был секретной операцией. Но случались и такие походы, о цели которых экипажи кораблей узнавали только в море. Автор книги, известный российский писатель-маринист Николай Черкашин, служивший на подводных лодках Северного флота, рассказывает о самых секретных операциях некогда мощнейшего в мире подводного флота СССР. В книгу включены походные дневники подводников, участвовавших в прорыве морской блокады США острова Куба в 1962 году, а также рассказы участников секретных операций — командиров атомных подводных ракетоносцев стратегического назначения, командующих флотилиями и флотами. Книга открывает еще одну страницу летописи "потаенного флота" России, полную драматизма и мужества советских моряков-подводников.

Отрывок из произведения:

О действиях советских подводных лодок в годы холодной войны написаны специальные научные труды. Но они не стали достоянием широких читательских кругов. Впервые за эту непростую работу взялся писатель-моряк, капитан 1-го ранга Николай Черкашин. Надо сказать, что ему удалось раскрыть тему и системно, и живо. Возможно, будущие историки, располагая всей полнотой информации, определят более точно периодизацию холодной войны, ее пики и спады, военно-морские замыслы обеих противостоящих сторон. Но вряд ли кто-нибудь из них сделает то, что удалось автору этой книги — донести до современников живой голос подводников, творивших историю в глубинах Мирового океана, передать атмосферу героизма и самопожертвования во имя высших интересов Родины, в которой проходили труднейшие и опаснейшие походы наших подводных лодок.

Другие книги автора Николай Андреевич Черкашин

В книге рассказывается о судьбах «нелегала из Кёнигсберга» – советского военного разведчика, работавшего под оперативным псевдонимом «Лунь», его боевого соратника – фотокорреспондента Сергея Лобова, их друзей и близких, опаленных безжалостным пламенем Великой войны. А контрразведчики – герои повести «Знак Вишну» – вступают в смертельно опасную схватку с отрядом террористов-«вервольфов», оставленных фашистами в небольшом городке Альтхафене, расположенном на берегу Балтийского моря…

Действие остросюжетного военно-исторического романа известного российского писателя Николая Черкашина начинается накануне Второй мировой войны. Главный герой — военный разведчик-нелегал Николай Лунь проходит через множество испытаний, но сохраняет верность своему делу и своему Отечеству. В неожиданных поворотах его судьбы раскрывается мужественный характер разведчика-патриота. Автор дает свою трактовку начального периода Великой Отечественной войны, рисует картины героической обороны Брестской крепости.

Перед выходом на боевое патрулирование стратегического подводного ракетоносца «Архелон» - офицеры и матросы в парадной униформе уже строились за рубкой на корпусе - из-за штабеля пустых торпедных пеналов, сложенных на причале, вдруг выскочил бритоголовый человек в желтом хитоне и с ловкостью канатоходца перебежал по туго натянутым швартовам на широкий нос атомарины. Это случилось в тот момент, когда головы всех, кто стоял на палубе и причале, были задраны и взгляды устремлены вверх - туда, где басовито рокотал тяжелый президентский вертолет. Все произошло так быстро, что даже вездесущие фоторепортеры не успели перенацелить свои камеры на нос «Архелона». Бритоголовый выхватил из-под хитона термос, облил себя бензином и чиркнул зажигалкой. Огненный факел вспыхнул на носу корабля, словно фальшфейер - сигнал бедствия. Пылающий человек извивался и корчился, не издавая ни звука. Коммодор Рейфлинт с ужасом уставился на него с высоты рубки. Он оцепенел и только мысленно торопил бегущих - медленно, как в дурном сне, - матросов носовой швартовой партии. И хотя швартовщикам - дюжим ловким парням - понадобились считанные секунды, чтобы столкнуть клубок пламени в воду, Рейфлинт был уверен, что бритоголовый сгорел и обуглился, как тот буддийский монах, который предал себя огню на главной площади Сайгона в день прихода в порт атомного авианосца «Колумб». Но коммодор ошибся, и он отметил это про себя с невольной радостью, глядя, как карабкается на гладкий скат борта этот псих, фанатик, монах - черт его разберет! - не устрашившийся огня, но убоявшийся воды. Бритоголового - живого! - втащили на нос в тот самый момент, когда колеса президентского вертолета коснулись бетонных плит причала и оркестр морской гвардии грянул государственный гимн. Командир «Архелона» взял под козырек и повернулся лицом к парадному трапу, но прежде чем сделать это, он успел заметить, что носовая швартовая партия тесно сомкнула плечи, загородив спинами распростертое на палубе тело в желтых лохмотьях. Усилием воли Рейфлинт заставил себя забыть о нелепом происшествии, собраться и целиком отдаться начавшемуся церемониалу…

Капитан милиции Еремеев в поисках сексуального маньяка по стечению обстоятельств оказывается втянутым в мафиозную группировку, занимающуюся похищением людей, продажей наркотиков и ядов для тех, кто желает уйти из жизни. Герой попадает в чудовищный мир насилия, убийств и шантажа. И кажется, вырваться из этого мира невозможно…

В этой книге скопилась неизбывная боль российского флота — потери боевых кораблей.

«Императрица Мария», «Пересвет», «Новороссийск», «Комсомолец», «Курск» — мощнейшие и совершеннейшие для своего времени корабли… Все они нашли свой печальный конец либо во время войны вдали от морских сражений, либо в мирное время.

В книге известного писателя-мариниста, лауреата Всероссийской литературной премии им. Александра Невского Николая Черкашина собраны наиболее характерные факты чрезвычайных происшествий, случавшихся на советском Военно-морском флоте в годы Холодной войны. Автор анализирует причины нештатных ситуаций, рассказывает о мужестве и героизме моряков в экстремальной обстановке.

Книга иллюстрирована уникальными фотографиями.

Повесть из сборника «лучших произведений советских писателей о сегодняшнем дне Советских Вооруженных Сил, о воинской службе в мирное время». Посвящена подводникам.

Николай Черкашин

ОПЕРАЦИЯ

"ДЖЕНИФЕР"

(Повесть-версия)

Что вы делали 8 марта, в пятницу, 1968 года? Припомните, если сможете, если вели дневник... Право, это очень важно.

В этот праздничный день в Тихом океане погибла советская ракетная подводная лодка, бортовой номер 574. Враз оборвались жизни девяноста восьми человек. Правда, в тот день об этом не знал еще никто, даже те, кто отмечал ее путь на секретных картах. Просто в назначенный срок, когда подводный ракетоносец должен был сообщить о прохождении поворотной точки маршрута, лодка на связь не вышла. И хотя это был весьма тревожный факт, никто не произнес страшного слова "погибла". Мало ли что бывает в море вышел из строя передатчик, залило антенну...

Популярные книги в жанре Документальная литература: прочее

<10–18 июля 1850. Васильевна.>

Ваше сиятельство милостивый государь.

Скажите мне откровенно, можно ли и прилично ли ввести государя наследника в мое положе<�ние>. Признаюсь, никогда бы не посм<�ел> я просить о каком-либо вспомоществов<�ании>, если бы не жило во мне твердой уверенности, что я долг заплачу и что не будет <2 нрзб.>. [Две первые фразы вписаны над зачеркнутой: покуда к вам прибегаю более за советом, чем с просьбой] Обстоятельства мои таковы, что я должен буду просить позволенья и даже средств проводить три зимние месяца [В подлиннике: месяцы] в году в Греции [Дальше над незачеркнутым текстом вписано: обстоятельства мои такого рода, что мне нужно жить] или на островах Средиземного моря, или где-нибудь [Дальше над незачеркнутым текстом вписано: так же, как осенние и летние внутри России] на Востоке невдали от России. Это не прихоть, но существенная потребность моего слабого здоровья и моих умственных работ. Я пробовал переломить свою природу и, укрепившись пребываньем на юге, приехал было в Россию с тем, чтобы здесь заняться и кончить свое дело, но суровость двух северных зим расстроила снова мое здоровье. Не столько жаль мне самого здоровья, сколько того, что время пропало даром. А, между тем, предмет труда моего не маловажен. [Сочинение мое вовсе не маловажно. ] В остальных частях «Мертвых душ», над которыми теперь сижу, выступает русский человек уже не мелочными чертами своего характера, не пошлостями и странностями, [не каким<�и>-ни6удь пошлостями и странностями, случайно к нему приставшими] но всей глубиной своей природы и богатым разнообразьем внутренних сил, в нем заключенных. Если только поможет бог произвести всё так, как желает душа моя, то, может быть, и я сослужу службу земле своей не меньшую той, какую ей служат все благородные и честные люди на других поприщах. Многое нами позабытое, пренебреженное, брошенное следует выставить ярко, в живых, говорящих примерах, способных подействовать сильно; о многом существенном и главном следует напомнить человеку вообще и русскому в особенности. Поэтому мне кажется, что я имею некоторое право поберечь себя и позаботиться о своем самосохранении. Принужденный поневоле наблюдать за своим здоровьем, я уже заметил, что тот год для меня лучше, когда лето случалось провести на севере, а зиму на юге. Летнее путешествие по России мне необходимо потому, что на многое следует взглянуть лично и собственными глазами. Зимнее пребывание в некотором отдаленьи от России, на юге, тоже необходимо (не говоря уже о потребности для здоровья): точно так же, как тому, кто бы хотел обозреть выстроенное в равнине войско, необходимо подняться на возвышенье, откуда бы всё видно было, как на ладоне, точно так же писателю, приобыкшему созерцать, бывает необходимо временное отдаленье от предмета, который он видел вблизи, затем, чтобы лучше обнять его. У меня же это преимущественная особенность моего глаза. [у меня это в особенности важно: я уже испытал природу своего глаза] Присоветуйте, придумайте, как поступить мне, чтобы получить беспошлинный пашпорт и некоторые средства для проезда. Состоянья у меня нет [Я состоянья не имею] никакого; жалованья не получаю ниоткуда; небольшой пенсион, пожалованный мне великодушным государем на время пребыванья моего за границей для излеченья, прекратился по моем возвращеньи в Россию. Конечно, я бы мог иметь средства, если бы решился выдать в свет мое сочинение в неготовом и неконченном виде — но на это не решусь никогда. Есть слава, богу, совесть, которая не позволит мне этого даже и в таком случае, если бы я очутился в последней крайности. Всякому человеку следует выполнить на земле призванье свое добросовестно и честно. Чувствуя, по мере прибавленья годов, что за всякое слово, сказанное здесь, дам ответ там, я должен подвергать мои сочиненья несравненно большему соображенью и осмотрительности, чем сколько делает молодой, не испытанный жизнью писатель. Прежде мне было возможно скорее писать, обдумывать и выдавать в свет, когда дело касалось только того, что достойно осмеянья в русском человеке, только того, что в нем пошло, ничтожно и составляет временную болезнь и наросты на теле, а не самое тело, но теперь, когда дело идет к тому, чтобы выставить наружу всё здоровое и крепкое в нашей природе и выставить его так, чтобы увидали и сознались даже не признающие этого, а те, которые пренебрегли [бросили] развитие великих сил, данных русскому, устыдились бы, — с таким делом нельзя торопиться. Такая работа не совершается скоро. Много нужно для этого созреть и умом и душой и быть в отдаленьи от всего, возмущающего высокое настроение духа, много нужно тайных молитв, сокровенных сильных слез… словом, много того, чего я не могу объяснить, что и объяснять мне неприлично.

Что требуется от критики? вот вопрос, которого решение слишком нужно в наши времена, когда благородная цель критики унижена несправедливыми притязаниями, личными выходками и часто обращается в позорную брань — следствие необразованности, отсутствия истинного просвещения. Первая, главная принадлежность, без которой критика не может существовать, это — беспристрастие, но нужно, чтобы оно правилось умом зорким, истинно просвещенным, могущим вполне отделить прекрасное от неизящного. Критика должна быть строга, чтобы тем более дать цены прекрасному, потому что просвещенный писатель не ищет безотчетной похвалы и славы, но требует, чтобы она была определена умом строгим и верно понявшим его мысль, его творение; она должна быть благопристойна, чтобы ни одно выражение оскорбительное не вкралось, через то уменьшающее достоинство критики и заставляющее думать, что рецензентом водила какая-нибудь вражда, злоба, недоброжелательство. Следственно, отсутствие личности также необходимо для критики. Наконец, последнее: нужно, чтобы пером рецензента или критика правило истинное желание добра и пользы, оно должно одушевлять все его изыскания и разборы и быть всегда его неизменным водителем, как высокий, божеский характер души просвещенного мыслителя.

1. durchfall

2. [Вишневый сад.]

3. для пруда: рыба-кошка или американский сом.

Оборот форзаца

1. M. E. Змиенко. Рассказы и очерки. Петербург.

2. Мери Миль матовая английская.

Стр. 1

1. [Бажаев Владимир Гаврилович «Лувр».]

2. [15 ф<�евраля>. Обед. Блины у Солдатенкова. Поехали к Левитану. Купили картин на [1100] 1110 р.]

[13-го обед у В. А. Морозовой.]

[Иваненке марок на 2 р. 7 к.]

[16-го февр<�аля> вечером в ред<�акции> Р<�усской> м<�ысли> совещание о народном театре.]

1. Человечество понимало историю как ряд битв, потому что до сих пор борьбу считало главным в жизни.

2. X. не уважает женщин, ибо он непосредственная натура и принимает их такими, какие они есть. Если пишешь о женщинах, то поневоле должен писать о любви.

3. Соломон сделал, как говорят, большую ошибку, что попросил мудрости.

4. Обыкновенные лицемеры прикидываются голубями, а политические и литературные — орлами. Но не смущайтесь их орлиным видом. Это не орлы, а крысы или собаки.

Зачем придумана эта книга? Видимо, не для того, чтобы читатель полюбил сильнее собранных здесь знаменитостей. И уже конечно не затем, чтобы после чтения хотелось повторить за Чеховым: «Скучно вы живете, господа!» Зачем они вообще — эти или всякие другие интервью? Не рождаются ли они желанием перелить из пустого в порожнее?

И все же, сравним эту книгу с несбывшимся сном, в котором некая правда выступает вперед и с детской уверенностью, что ее услышат, негромко говорит нечто умное и ясное и тебе, и всем, и каждому Я. Только шумно вокруг, а голос негромкий, вот так никогда и не узнаешь, в чем, собственно, дело и чем оно кончилось… Даже начало книги (венчающее несуществующее дело) — странное. Сей парад должен был возглавить Фазиль Искандер. Но в какой-то гиблой деревне от столкновения с непросыхающим тридцать лет Виталием Никитовичем…

Дело в том, что добрая невменяемость нашего пьяницы соперничает с отрешенностью Искандера (и даже по очкам ее побеждает). К тому же нам почудилось, что Виталий Никитович единственный среди персонажей книги, кто инстинктивно и всем проспиртованным сердцем следует совету знаменитого священника: «Когда считаешь себя вправе осудить какое-нибудь возмутительное явление или чей-то поступок — проверь, нет ли в тебе личной злобы, раздражения, ревности, зависти, враждебности к людям, желания унизить, осмеять: почти всегда найдешь, что есть».

Так или иначе, но нам кажется, что чем абсурднее назначение этого сборника, тем скорее он «коснется позвоночника» читателя, тоскующего об осмысленности человеческого существования. И нам остается произнести: «Верую, ибо абсурдно».

Книга иллюстрирована художниками И.Салатовым, А.Назаретяном.

В начале прошлого века дома терпимости Петербурга были укомплектованы девушками из Азии, Африки, Южной Америки, и можно было увидеть разнообразные сцены, изображающие порок с экзотическими лицами…

При нашей извечной тяге к празднованию круглых дат мы в 1999 году вполне могли справить солидный юбилей – 500-летие появления сифилиса на Руси.

Специальное сообщение заместителя НКВД УССР Савченко от 4 декабря 1941 года о положении в занятом немецкими войсками городе Киеве. Адресовано Секретарю ЦК КП(б)У Н.С.Хрущеву.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Недалеко от Можайска пропал человек во время грозы. А через несколько месяцев "нашёлся" и рассказал на телевидении о существовании… параллельных миров. Оказалось, что в Подмосковье растёт напряженность пространственно-временного континиума и в ближайшие месяцы произойдёт перенос части территории в один из параллельных миров. ТВ-передача неожиданно вызвала огромный резонанс и обьявилось множество кандидатов на добровольное переселение. Подальше от нашего мира, от общества, да и от своих проблем тоже… К сеттлерам присоединяются два бывших сотрудника Службы Ликвидации Ватикана. Люди, для которых посещение параллельных миров не новинка, а бывшая работа. В новом мире даже у них возникают сложности, а что уж говорить о паре тысяч фактически изнеженных демократией, наших современников. Тех, кто давно привык к тому, что "ответственные дяди должны…" и пытаются жить по-своему в обществе с совершенно другим менталитетом. Там, где нет прав человека, где за воровство рубят руки, а демагогов сажают на кол! В мире, где магия всего лишь хайтек, а "малые народы" такие же представители ноосферы, как и люди. Где сохранились драконы, честь и ответственность, а бесконечная болтовня и пустые обещания остались в прошлом…

Книга известного специалиста по программированию (Югославия), содержащая основы языка Пролог и его приложения для решения задач искусственного интеллекта. Изложение отличается методическими достоинствами — книга написана в хорошем стиле, живым языком. Книга дополняет имеющуюся на русском языке литературу по языку Пролог.

Для программистов разной квалификации, специалистов по искусственному интеллекту, для всех изучающих программирование.

В книге объединены рассказы о советских разведчиках и партизанах, сражавшихся в глубоком тылу врага в период Великой Отечественной войны. Об их храбрости и находчивости в столкновении с хорошо вооруженным и опытным противником; о том. как наши разведчики разгадывали и расстраивали планы противника, разоблачали предателей и шпионов, засланных врагом.

Автор рассказывает о боевой дружбе наших разведчиков с польскими, французскими, немецкими патриотами-антифашистами, о братстве, которое крепло в огне войны против общего врага — фашизма. фамилии действующих лиц изменены.

На сигнальном аппарате маленькой телеграфной конторы разъезда Мурдок Большой Северной дороги раздался звонок. Дежурный чиновник, выпустив газету из рук, с удивлением посмотрел на часы.

— Пора придти Гуронскому экспрессу, — пробормотал он в раздумье, подойдя к аппарату и отзываясь на сигнал.

Он получил следующее извещение:

«Задержать тринадцатый, ждите дальнейших приказаний. Кэз».

Тринадцать — это был номер паровоза Гуронского экспресса, того самого, который через полминуты должен был пройти мимо Мурдока. Кэз — фамилия начальника станции. Дежурный чиновник станции Мурдок сознавал, что надо поторопиться, чтобы еще остановить на разъезде приближавшийся экспресс, и потому он схватил маленький красный фонарь, который всегда стоял зажженный наготове, и выскочил на железнодорожный путь.