Воспоминания (Из книги «Острова отчуждения»)

Воспоминания (Из книги «Острова отчуждения»)
Автор:
Перевод: П. Скобцев
Жанр: Биографии и Мемуары
Год: 1988
ISBN: 5-05-002263-0

Временно поселившись в квартире Моники на улице Пуассоньер, я вернулся к своему давнему замыслу, который не раз обсуждал с Кастельетом и Еленой де ла Сушер: создать журнал, свободно публикующий материалы эмиграции и внутренней оппозиции, открытый литературным и политическим течениям Европы. Первой моей мыслью было организовать с помощью Масколо комитет французских интеллигентов-антифашистов, поддерживающих эту идею. Наш разговор состоялся пятнадцатого сентября пятьдесят шестого года. Тогда я еще не знал, что начиная с этого дня десятилетия, прожитые в Испании, в Барселоне, — недавнее прошлое — будут играть в моей жизни все меньшую роль. Вскоре меня и Монику вместе с несколькими писателями, которым Масколо уже рассказал о моих намерениях, пригласили поужинать на улицу Сен-Бенуа. Там мы встретились не только с Маргерит Дюра и другими близкими друзьями Масколо, но и с Эдгаром Мореном, а также с Роланом Бартом, чьи «Мифологии», регулярно публикуемые в «Леттр нувель», я с жадностью прочел в Гарруче незадолго до приезда в Париж. Однако, к моему величайшему сожалению, беседа сразу свелась к тому, как лучше организовать покушение на Франко. Пуля должна была настигнуть его во время боя быков: один из гостей Масколо побывал на корриде, где присутствовал Франко, и утверждал, что диктатор представляет собой прекрасную мишень. Полиция не обращает особого внимания на туристов, меткий стрелок с внешностью иностранца может, не возбуждая подозрений, занять место на одной из ближайших к ложе Франко трибун, выстрелить и скрыться в толпе, пользуясь всеобщим замешательством. Эта идея захватила и Жана Ко — секретаря Сартра. Через несколько недель в пылу политического спора, разгоревшегося на улице Пуассоньер, он с удивительной самоуверенностью, почти с вызовом утверждал, что способен один за два-три месяца разжечь в Испании огонь революции. Как бы то ни было, энтузиазм, мгновенно вспыхнувший (не без помощи горячительных напитков) во время застольных бесед на улице Сен-Бенуа, постепенно угас, а мой план так и не осуществился. История не стояла на месте — мир вступал в период, богатый событиями, и стрелка политического компаса Масколо и его друзей вскоре повернулась совсем к другим полюсам.

Другие книги автора Хуан Гойтисоло

Как сказал бы лукавый рассказчик из романа А. Белого «Петербург», попытки вывести генеалогию знатных родов чаще всего сводятся к тому, чтобы доказать их происхождение от Адама и Евы. Не оспаривая это глубокое суждение, стоит заметить, что ветвистое и густолистое генеалогическое древо — за исключением, пожалуй, родословных некоторых аристократов — обычно не уходит корнями столь глубоко, «во тьму веков», как пышно именуют те доисторические времена. Будучи по материнской и по отцовской линии потомком образцовых, добропорядочных буржуа я уже в детстве обнаружил, что имена моих самых далеких предков известны только начиная с прошлого столетия. Несмотря на это, отец в одном из приступов мании величия, которые предшествовали его начинаниям, чаще всего обреченным на провал, придумал семейный герб, где, насколько я помню, изображались цветки лилий на красном фоне. Отец сам начертил герб на пергаменте, и, вставленный в раму, он красовался на стене галереи дома в Торренбó, являя собой неоспоримое свидетельство знатности нашего рода. В те далекие летние вечера, располагавшие к откровенным разговорам и воспоминаниям, дядя Леопольдо со скептической улыбкой поглядывал на геральдические изыскания своего брата и, улучив момент, когда тот повернется спиной, сообщал нам свои подозрения о том, что путешествие прадеда из Лекеитьо на Кубу (он поехал туда совсем молодым, быстро разбогател и уже не вернулся в родной город), возможно, было вызвано необходимостью порвать с враждебным окружением — говорят, будто на нем всю жизнь лежало клеймо незаконнорожденного. А если это не так, то почему же, преуспев в делах и разбогатев, он поселился в Каталонии, а не у себя на родине — в Стране Басков? Это отчуждение и разрыв с семейством навсегда останутся загадкой. И уж во всяком случае — дядя спешил рассеять последние сомнения, — герб и знатность только плод безудержной фантазии отца: наши родственники из Бискайи были всего лишь нищими идальго.

Роман современного испанского писателя Хуана Гойтисоло посвящен судьбе интеллигенции, которая ищет свое место в общенародной борьбе против фашистской диктатуры. В книге рассказана история жизни и душевных переживаний выходца из буржуазной семьи Альваро Мендиолы, который юношей покидает родину, чувствуя, что в гнетущей атмосфере франкизма он не найдет применения своему таланту. Длительное пребывание за границей убеждает Альваро, что человек вне родины теряет себя, и, вернувшись в Испанию, он видит свой долг в том, чтобы поведать миру о трагической судьбе родной страны.

Арабы в постоянной борьбе с византийцами и берберами расширяют свои африканские владения, и еще в 682 году их военачальник Укба вышел к Атлантическому океану, но не смог взять Танжер и отступил в Атласские горы, а потеснил его человек, личность которого остается загадочной, мусульманские историки обычно называют его Ильяном, но настоящее его имя, возможно, было Хулиан, Урбано, Ульбан или даже Булиан, Правда, в легенду он сразу вошел как граф дон Хулиан, однако на самом деле мы не знаем, был ли он бербером, готом или византийцем; наместником Сеуты и подданным вестготского короля или же экзархом византийского императора, или же, что кажется наиболее вероятным, был вождем принявшего христианство берберского племени, населявшего Гомеру.

Самое поразительное явление нашей культурной жизни последних лет — это, несомненно, обращение интеллигенции к политике. Как-то мы уже указывали причины, по которым в государстве, официально изгнавшем политику из жизни своих граждан, стало возможным подобное брожение. Хотя стараниями министерства информации Испания за двадцать пять лет превратилась в одну из наиболее аполитичных стран мира, ее интеллектуальное меньшинство находится в непрерывном волнении. Как уже бывало в нашей истории, народ и писатели идут порознь. Их живительное взаимодействие, свойственное более передовым обществам, возможно лишь в весьма отдаленном будущем.

Хуан Гойтисоло

Перед занавесом

I

Много месяцев его мучила бессонница. Он давно уже пристрастился к снотворному и теперь принимал по три таблетки, но это не помогало. Друг-фармацевт предупреждал, что он привыкнет к лекарству и память ухудшится, но никакие уговоры не действовали на него: он-то как раз считал, что только потеряв память, и можно спастись. Он пробовал гулять перед сном; отправлялся пройтись и бродил, бродил, в потёмках среди осколков дневной жизни Площади до полного изнеможения. Дома принимал снотворное и без сил валился в постель, но сон не шёл, и он ворочался, пока не наступал неумолимый рассвет.

Герои романа Гойтисоло — подростки, почти дети. Война навсегда обожгла это поколение, оставила незаживающий рубец, лишив их детства. Детям из «Печали в раю», в подавляющем большинстве сиротам, рано довелось увидеть горе и смерть. Война вытравила в их душах сострадание, отзывчивость, доброту. С одной стороны, это обычные мальчишки, которые играют в «наших и фашистов», мечтают то убежать на фронт, то создать «Город ребят». Но война наложила на эти игры страшный отпечаток, стерла в сознании грань между игрой и реальностью. Ребята постоянно видят смерть, и, как все повседневное, она стала привычной и знакомой, вроде товарища по играм, их обязательного участника. И эти десяти-двенадцатилетние мальчишки спокойно срывают венки с могил, надевают их себе на плечи, пытаются сжечь заживо школьного учителя, кидают гранату в солдата Мартина, убивают своего сверстника Авеля. В мире детей отражен мир взрослых, пули становятся игрушками, развалины — местом игр; все дозволено в этой страшной жизни, где царит насилие.

Есть события, которых ожидаешь так долго, что, наступив наконец, они теряют всякое подобие реальности. В течение многих лет — со времени поступления в университет — ожидал я, как и миллионы моих соотечественников, этот день, День с большой буквы, что, как рождение Иисуса для христиан, должен был разделить мою жизнь, нашу жизнь надвое: на До и После, Чистилище и Рай, Деградацию и Возрождение.

Я не слишком злопамятный человек. Искренне думаю, что среди моих недостатков и отрицательных черт характера ненависть не значится. На протяжении своих дней я всегда старался, чтобы моральные или идейные конфликты, вызываемые любым моим участием в испанской культурной жизни, не приводили к личной вражде, а если это и происходило — в тех редких случаях, что имели место, — прощение неизменно оказывалось сильнее мстительности.

вглядись : ты увидишь знакомые лица : управитель собрал их перед жилищем хозяина, и звон колокола сзывает бедолаг, не поспевших вовремя, ибо они работали на плантации сахарного тростника : им выпало счастье увидеть собственными глазами диковинное событие : тропическое солнце отвесными лучами палит им головы, и они защищаются как могут, прикрываясь пестрыми платками и самодельными шляпами из листьев пальмы : женщины, которых поставили подальше от мужчин, обмахиваются кто чем может, движения исполнены женственности, и хоть все невольницы в пыли и грязи, хоть на них рваное тряпье для работы, они не утратили кокетства : надсмотрщики и стражники наблюдают за толпою со стороны помоста, они вооружены бичами, держат на поводке собак, а домашние рабы довершают приготовления, поправляют ковры и занавеси помоста, на коем, по всей вероятности, в назначенный час удобно расположится незапятнанно чистое и добропорядочное семейство : ты на мгновение переведешь взгляд с толпы рабов на убранство помоста : диванчики. кресла-качалки, гамаки, рояль для музицирующей барышни, горшки с декоративными папоротниками, корзинки с плодами, букеты цветов : церемониалом празднества будет заправлять овальный портрет какой-то властной прабабки, креольчик с ангельскими крылышками будет размахивать охапкой длинных листьев ярея, отгоняя мух : все прочие детали картины наличествуют в сочинениях бытописателей из времен Сесилии Вальдес[1]

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Давид Шраер-Петров: биографическая справка

Давид Шраер-Петров (David Shrayer-Petrov) родился в Ленинграде в 1936 году. В детстве был в эвакуации на Урале. Народная жизнь и незамутненная речь вошли в его прозу и стихи сюжетами, соприкасающимися с таинством воображения, и словарем, насыщенным фольклором. Рано войдя в литературу как поэт-переводчик, Шраер-Петров написал много стихов о любви, которые, преимущественно, были знакомы публике по спискам ("Ты любимая или любовница"; "Дарите девушкам цветы"; "Моя славянская душа"), постепенно входя в его книги стихов и антологии. В 1987 году Давид Шраер-Петров эмигриривал в США. Оставаясь приверженцем формального поиска, ввел в прозу жанр "фантеллы". Его эссе "Искусство как излом" развивает пародоксальность работы Виктора Шкловского "Искусство как прием". Шраер-Петров опубликовал девять книг стихов, прозы, мемуаров. В России стал известен его роман "Герберт и Нелли", изданный в 1992 в Москве и номинированный на Русского Букера в 1993. Роман Шраера-Петрова "Французский коттедж" и книга стихов "Питерский дож" вышли в 1999 году.

Штучкин Николай Николаевич

Над горящей землей

{1}Так обозначены ссылки на примечания. Примечания после текста.

Аннотация издательства: В книге рассказывается о славных боевых делах в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны летчиков брата и сестры Владимира и Тамары Константиновых, удостоенных высокого звания Героя Советского Союза. Для широкого круга читателей.

С о д е р ж а н и е

Альберт Швейцер

"...Я родился в период духовного упадка человечества"

(Из автобиографических сочинений А. Швейцера)

Перевод E. E. Нечаевой-Грассе

Из моего детства и юности

Я родился 14 января 1875 года в городке Кайзерсберге в Верхнем Эльзасе, в доме с башенкой, слева у верхнего выхода из города. Его занимал мой отец, священник и учитель небольшой евангелической общины в городе, где население было по преимуществу католическим.

Морис Семашко: об авторе

(18 марта 1924 - декабрь 2000), писатель на историческую тематику

Год назад ушел из жизни казахстанский писатель Морис Симашко. Человек, талант которого - "милостью Божьей". Он жил историей, а история жила в нем.

История звучала для него всеми голосами, перекликалась на языках древнего мира, представала живыми картинами давно ушедших эпох и событий. "Я ничего для себя не планировал, - читаем в его автобиографическом "Четвертом Риме", - вечером играл в преферанс, а утром почему-то сел писать повесть. Называлась она "Повесть Черных Песков". И как ни странно, удивляется автор, сам собою сложился сюжет, который, подобно орнаменту, мог бы повториться тысячу и две тысячи лет назад. Орнаментальной повтор событий. Этот ключ к прочтению истории был обнаружен Симашкр еще тогда, когда корреспондентом "Туркменской искры" приезжал он на раскопки к гениям археологии Массону и Толстову. Рассматривая как-то извлеченный из земли старинный кувшин, он с удивлением заметил, "то узор на одеждах работающих рядом в поле туркменок точь-в-точь повторяет тот самый орнамент, что наносил на свои изделия древний мастер. Прошлое и настоящее сошлись в руках Мориса я это было открытием. Со всей очевидностью он понял вдруг: такая связь не случайна. Она существует испокон веков, и она цементирует мир.

Краткая летопись жизни и творчества Вальтера Скотта

1771

15 августа.

В Эдинбурге в старом особняке на улице Колледж-уинд родился Вальтер Скотт. Вскоре после его рождения родители Скотта переселяются из этого мрачного и сырого дома в другой дом - на Джордж-сквер.

Отец писателя, также носивший имя Вальтер, выучившись на стряпчего, возглавил контору, где впоследствии начал свою юридическую карьеру его сын. Мать писателя, Анна Скотт, урожденная Резерфорд, была дочерью профессора медицины Эдинбургского университета. Она любила старинные шотландские легенды и баллады и сумела передать это пристрастие своему сыну, который был к ней горячо привязан. "У каждого шотландца имеется родословная, - писал Скотт в автобиографии, - это его национальная привилегия, столь же неотъемлемая, как его гордость и его бедность. Мой род не был ни выдающимся, ни захудалым. В нашей стране он считался знатным, ибо как по отцовской, так и по материнской линии я был связан, пускай отдаленно, с древнейшими фамилиями". Далее, рассказывая о своем предке - Старом Вате из Хардена, который в XVI веке совершал набеги на соседей, грабил скот, уводя его в неприступное ущелье возле замка Харден, и о его жене, которую называли "Цветком Йерроу", Скотт добавляет: "Не столь уж плохая родословная для певца шотландской границы".

И. Я. Славин

Минувшее - пережитое

СОДЕРЖАНИЕ

"Конец века"

Выборы 1901 года

Новый муниципальный режим

Разные события и происшествия

Выступая из пределов полномочий и компетенции

"Конец века" Какой год считать началом нового столетия? - Упущение городского головы. - "Легкая ревизия" министра юстиции. - Суд присяжных: расширять или упразднять?

- Граф Нессельроде Шли последние годы девятнадцатого столетия. По мере приближения к порогу двадцатого было пущено в оборот и получило широкое обращение выражение "конец века". Появились моды, духи, помады, папиросы и прочее с этикеткой и маркой "конец века". В печати возник спор - с какого года следует считать начало двадцатого века: с 1900 или 1901. Утверждали, что 1900-й является последним годом последнего десятилетия девятнадцатого века; поэтому началом двадцатого следует считать 1901-й; другие же доказывали, что раз в цифровом обозначении года появилась цифра "9", то этот год следует считать началом нового века.

Слоним Марк Львович

(23.3.1894, Нов-город-Северский - 1976, Болье-сюр-Мер, близ Ниццы) политический деятель, публицист, литературный критик, переводчик. Окончил классическую гимназию в Одессе, Петербургский университет и Институт Высших наук во Флоренции (историко-филологический факультет). Член партии эсеров, депутат Учредительного собрания. Покинул Россию в 1919, жил во Флоренции, Праге, Париже. В 1941 переехал в США, где преподавал русскую и европейскую литературу в американских колледжах,

Алексей Тарханов – журналист, архитектор, художественный критик, собственный корреспондент ИД «Коммерсантъ» во Франции. Вместе с автором мы увидим сегодняшний Париж – зимой и летом, на параде, на карантине, во время забастовок, в дни праздников и в дни трагедий. Поговорим о еде и вине, об искусстве, о моде, ее мифах и создателях из Louis Vuitton, Dior, Hermès. Услышим голоса тех, кто навсегда влюбился в Париж: Шарля Азнавура, Шарлотты Генсбур, Zaz, Пьера Кардена, Адель Экзаркопулос, Ренаты Литвиновой, Евы Грин.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

В этом сборнике:

1. Предисловие к рассказам

2. Встреча над Тускаророй

3. Эллинский секрет

4. Озеро горных духов

5. Путями старых горняков

6. Олгой-Хорхой

7. «Катти Сарк»

8. Голец подлунный

9. Белый Рог

10. Тень минувшего

11. Алмазная труба

12. Обсерватория Нур-и-Дешт

13. Бухта радужных струй

14. Последний марсель

15. Атолл Факаофо

16. Звездные корабли

17. Юрта Ворона

18. Афанеор, дочь Ахархеллена

19. Адское пламя

Тонино Бенаквиста получил множество премий в области литературы, завоевал половину цивилизованного пространства потрясающим чувством юмора, отличным языком и способностью находить сюжеты и крайне запутанные интриги там, где их, кажется, в принципе быть не может, написал знаменитый роман «Сага» — и в итоге стал одним из самых известных современных писателей не только Франции, но и всей Европы!

Перестать быть собой.

Целиком и полностью стать кем-то другим.

Бросить все — и все начать заново…

Дурацкое пари, заключенное по пьянке незнакомцами — случайными собутыльниками.

Проигравших не будет. А среди зрителей не останется равнодушных.

Десять сочных историй с горько-сладким привкусом иронии, легких, головокружительных, интригующих. Рассказы Бенаквиста — это романы в миниатюре, это экскурсии в дебри человеческого подсознания, это непредсказуемые повороты сюжета и необычные концовки. Бенаквиста строит увлекательные сюжеты на основе самых заурядных ситуаций, блистательно пародирует литературные и «жизненные» штампы и приглашает читателя взглянуть на обыденную жизнь с самой неожиданной стороны.

Рассказы в стиле «Посмертных записок Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса.