Ворота в сказку

Л.Богданова

Ворота в сказку

***

В серебристой гавани

корабли ветра;

небо раскрашено

голубой краской;

облаков перья,

сосновая ветка

вот и ворота,

что открылись в сказку.

Ты, кляновы лiсточак...

Песня.

Лезвием трещина стену прорезала,

на рисунке древнем сон смешан с былью.

Почему один дух вычерчивает бездну,

а другой дух вынашивает крылья?

Другие книги автора Людмила Богданова

Богданова Людмила

Биннор

Город белыми стрелами рвался в небо. Белый мрамор, золотой на изломе; разноцветные крыши с вкраплениями смальты - бьющие наружу алые, желтые праздничные тона, - витые решетки балконов, галереи с деревянной резьбой, серебряные водостоки и флюгера, ковры через перила наружных лестниц и цветы вперемежку розы всех тонов и оттенков; лохматые и толстые, как кочаны, пионы, рыже-пятнистые тигровые лилии, желтые и синие ирисы, пучками незабудки, маттиолы, анютины глазки, белые, розовые, лиловые вьюны, почти черная зелень плющей, красные огоньки фасоли, оранжевые ниневии, белые калы, и еще бог весть какие цветы без названий, рвущиеся сквозь вязь балконов, с карнизов и между плитами внутренних дворов. Узорчатые арки и мосты над темной водой каналов, разогретый гранит набережных - и над всем этим солнце - Бин-нор!!

Людмилa Богдaновa

(Нaстaсья Крушининa)

Зеркало

И мир видит себя,

и изумляется себе, и

себя ненавидит.

Книга Кораблей

В утреннем парке плакала девочка. Плакала давно и устало, как охрипший от собственного крика котенок, и оттого тихий плач этот казался еще более безнадежным. И более важным, чем очереди за хлебом и грозящее повышение цен, как важно все искреннее. Девочка сидела на скамейке не первый час, она замерзла и проголодалась, но не уходила. Слезы выкатывались из бледно-голубых глаз, ползли по щекам, падали на колени, едва прикрытые мятым териклоновым платьем. У босоножка оторвался ремешок и был привязан веревочкой. А на скамейке лежали гроздья рябины.

Людмила Богданова

Путешествие королевны

Просто Северный ветер

стучался в дом.

Просто мы открыли ему.

Я подарю тебе терновый венец...

Оконная наледь стала оранжевой от восходящего солнца. Скоро затопят печи, и она подернется дымкой и станет сползать в пространство между рамами. Тогда сделаются видны заснеженные крыши Хатана, закопченные трубы, украшенные жестяными арабесками, и тянущиеся из труб розовые дымы. Хель решительно отбросила укрывавшие ее одеяла и шкуры и начала одеваться. Тихо взвизгнула, ступив на каменный пол; поверх плотной верхней рубахи застегнула расшитую цветами и подбитую мехом локайской лисы длинную душегрею. Хель была такой же худой, как в юности, и алая с голубым ткань плотно и красиво облегла стан и высокую грудь. Крючки сошлись без усилия. Хель радостно оглядела себя и, взяв со столика у кровати гребень, стала расчесывать волосы. Потом, задумчиво сжимая гребень в руке, подошла к окну. Глядела сквозь граненое стекло на заиндевелые деревья и оранжевое небо за ними, на границе которого, где пламень переходил в лимонную зелень, сияла большая зеленая же звезда. Башня подымала женщину к этой звезде, а внизу у костра на площади топтались стражники, и нерожденное солнце обливало розовым острия их копий.

Кухта Татьяна,

Богданова Людмила.

СТРЕЛКИ

Были души чистые, как хрусталь,

тоньше кружев, угольев горячей.

Их обидеть жаль, покоробить жаль,

а ушли они в перестук мечей...

Н.Матвеева.

Сказка на рассвете.

Мы неизвестны, но нас узнают,

нас почитают умершими,

но мы живы.

В великом терпении,

под ударами,

в темницах,

в бесчестии,

в изгнании...

Людмила Богданова

Часовщик Карой

- А что это у тебя на руке? - спросила однажды утром моя дочь Женька, которая тогда была еще маленькой.

- Часы.

- А почему у них стрелок нет?

- Потому что они электронные.

- А кукушка в них живет?

Я засмеялась.

- В электронных часах кукушки не живут. Не помещаются.

Женька затопала ножками:

- А я хочу, чтобы жила!

- Так Кароя нет. Был бы Карой...

Людмила Богданова

Поросенок

Август. Утро. Спросонок

Дождик совсем окосел.

Звaть меня поросенок,

И я бреду по росе.

Нет у меня ни шпaги,

Ни гaсты, ни ржaвых лaт.

Но доблести и отвaги

Хвaтит нa всех подряд.

Я нaпрaвляюсь в гости.

Глaзa изучaют дaль,

Мой блaгородный хвостик

Зaкручен в тугую спирaль.

Но лишь душa встрепенулaсь,

Окрaсив скулы зaрей,

Людмила Богданова

Справка, что я псих

- Получил! - Юлька ворвался в комнату общежития, потрясая желтой бумажкой стандартных размеров и буквально захлебываясь от счастья. Был Юлька низкий и худой, но голос звучал ого-го, как у известного оперного баса с неросской фамилией. - Получил!!

Студенты бросили все и столпились вокруг.

- Отойдите, отойдите! - голосил староста группы Камышкин. - Дышать не видно.

Ага, разбежался. Всем хотелось пощупать счастливчика, почти именинника. Не каждому на курсе удавалось получить справку, что он является государственным психом. Можно сказать, за последние десять лет никто не добивался подобной чести. А вот Юлька добился. На него смотрели сверху вниз, но с уважением.

Кухта Татьяна, Богданова Людмила.

С К А З К А.

Лето 3700 от Сотворения света

основание Вольного Ясеня.

Лето 3936 - появление Незримых.

Лето 3966 - исход дружины Винара.

Лето 4156 - Ясень начинает приносить

жертвы Дракону.

Лето 4186 - в Ясень пришла Золотоглазая.

Глава 1.

Желтые языки пламени лениво колыхались над землей. С реки тянуло резкой прохладой. Вдали, в темноте, пронзительно закричала ночная птица. Люди, сидевшие у костра, невольно вздрогнули.

Популярные книги в жанре Современная проза

Борис Василевский

Череп и молния

Из юношеских тетрадей.

Тетрадь ЧЕТВЕРТАЯ

Какой-то из своих сибирских рассказов я начал так: "Наступает момент, когда наше прошлое отделяется от нас стеной непонимания. Мы помним наши поступки, но не можем их объяснить. Тогда мы становимся для себя людьми как бы посторонними и вспоминать о себе начинаем как о посторонних. В 57-м году в Братске я еще не знал этого, а потому мне и в голову не приходило вести дневник или просто стараться запомнить, как мы жили тогда на поляне..." Действительно, вспоминаешь как о постороннем. А насчет дневника я лукавил дневник был. Но мне понадобилось в том рассказе изобразить процесс припоминания. Однако и не лукавил, потому что - что это был за дневник? В нем нет почти никаких реалий той жизни. Из Москвы в Сибирь я потащил здоровый и тяжеленный чемодан, набитый целиком книгами, с этими книгами в основном и разбирался. Доучивался и переучивался после школы. Моя сибирская тетрадь открывается стихами Сергея Чекмарева "Размышление на станции Карталы" - был такой молодой поэт, погиб в начале 30-х годов где-то в зауральских степях. Или замерз, или убили. "Кулацкие недобитки"... О нем вспомнили в середине 50-х, его жизнеутверждающий пафос, его пример безвестного трудового героизма и самоотверженности очень совпали с нашими тогдашними настроениями и порывами. Начинались целина и великие стройки. "Я знаю: я нужен степи до зарезу, / Здесь идут пятилетки года..." Еще тетрадь полна всякими прочими выписками - например, из "Диалектики природы" Энгельса, из "Тропической природы" Альфреда Уоллеса, был такой единомышленник Дарвина. И посреди Сибири, в окружении тайги, в каком-нибудь хлипком, шатающемся от ветра строительном вагончике, ночью, при свече мне очень зачем-то понадобилось узнавать про тропическую природу... Из Плеханова - о Толстом. Из самого Толстого. Прочитав "Казаков" и проанализировав, я пришел к выводу, что эта повесть "по художественному исполнению выше "Войны и мира". Конечно, еще стихи: Пушкин, Лермонтов, Блок. Уитмен - "Песнь Большой дороги". И свои собственные пробивались вдруг - довольно мрачные, безысходные, надо сказать. "Я давно уж не тот, что полгода назад / Спустился легко с подножки вагона. / Как я был тогда солнцу весеннему рад, / Сколько песен сложил я о соснах зеленых. / Но проносятся дни, / Как ночные огни / Пассажирского Лена - Москва. / Под осенним дождем / Ничего мы не ждем / И иные шепчем слова..." И т. п.

Юсиф Везиров

Рассказы

Это было Завтра.

Однажды я был в Завтра. И не просто был, а жил в нём. И жил хорошо.

Я жил в Завтра вполне активно. Был не сторонним наблюдателем, а конкретным свидетелем многих вопросов, ответы на которые таятся в будущем.

Я жил в Завтра достаточно протяжённо. Несколько лет кряду. Успев раствориться во времени и устремиться в даль. Прекрасно осознавая необходимость возвращения к исходной точке отсчёта, возмещения затянувшегося отсутствия.

Александр Владимирович Викорук

ХРИСТОС ПРИШЕЛ

Россия. 1991 год. Роман о смысле жизни

Я пришел. Такой же, как вы. Мою мать звали Мария, отца - Иван. Имя мне дали Елисей. Как брошенное в землю зерно, оно росло вместе со мной. От детского Лися, что еще звучит во мне нежным звуком материнского голоса, до многоликого, странного существа: тихого или грубого, истертого, тусклого, как старый пятак, или дорогого, как последняя надежда. Наступит день - я предчувствую - имя мое отделится от меня и придет иное...

Михаил Вишняков

Забайкальские болтомохи

Михаил Евсеевич Вишняков родился в 1945 году в Читинской области. Автор двенадцати книг стихотворений, изданных в Иркутске и Москве. Известен также как публицист, переводчик "Слова о полку Игореве", поэт-песенник, прозаик. Член союза писателей России.

Живет в Чите. Работает пресс-секретарем губернатора Читинской области.

Откуда пошли забайкальские болтомохи

Жил-был в Чите, в главном городе Забайкалья, поэт Михаил Вишняков. Умный не умник, дурной не дурак, в общем, как все поэты в России - неделю стихи пишут, в субботу в баню ходят, отмываются, в воскресенье деньги за стихи получают. Нагребут тысяч в мешок, домой несут. А в том мешке дырка есть; пока доберутся до квартиры, деньги-то пачка за пачкой порастеряются. За такое растяпство поэты своих жен ругают: почему иголку не купили, дырку не зашили? Жены поэтические встают в оборонительную диспозицию и возмущаются:

Павел Вязников

Мемуары зайчика

Когда я был зайчиком...

Hет, право же. Я действительно был зайчиком! Hо не я один. Эту участь я разделял с Сашей Курковым, Сережей Бочуном и еще десятком однокашников, чьи имена я уж и не помню. Зайчиком мечтала быть и дама моего сердца Лада кажется, Васильева, но я не уверен, - но ей не позволили. Быть зайчиком это привилегия мужчины. Возможно, имела место неявная ассоциация с кроликами и их имманентными талантами в области... гм... впрочем, я не вполне уверен, что в присутствии дам, а также... э-эээ... юношества... В общем, у Лады зато был выбор между снежинкой и белочкой. Правда, снежинкой она могла быть только в зимний период, да и выбор между снежинкой и белочкой осуществляла не она...

Илья Войтовецкий

Maestro

Светлой памяти

Музыканта,

Мастера,

Друга.

Вечерние сеансы в кинотеатре имени Калинина начинались в четыре, шесть, восемь и десять. За полчаса до начала каждого оркестранты рассаживались на небольшой приземистой эстраде. Минута безмолвного ожидания, чуть слышное касание палочки о край барабана, шёпот "р-раз-два-три-четыре" - и тишину вспарывал жизнерадостный марш Исаака Дунаевского. Последующие двадцать пять минут оркестранты работали.

Криста Вольф

На своей шкуре

Повесть

Перевод Н. Федоровой

Больно

Что-то жалуется, без слов. Словесный напор разбивается о немоту, которая неуклонно ширится, вместе с беспамятством. Сознание то всплывает, то снова тонет в фантастическом первопотоке. Память - как островки. Теперь ее уносит туда, куда слова не достигают, - кажется, это одна из последних отчетливых ее мыслей. Что-то жалуется, плачет. В ней, о ней. И нет никого, кто бы мог принять эту жалобу. Лишь поток и дух над водами. Странная идея. По давней привычке к вежливости она шепчет, едва ворочая опухшим непослушным языком: Какие же скверные рессоры у машин "скорой помощи". Врач, сидящий на откидном сиденье возле носилок, с жаром, до странности возбужденно, подхватывает эту фразу. Позор, твердит он, сущий позор, сколько ни протестовали, все без толку. Потом просит ее не двигать левой рукой. Из прозрачной овальной емкости, которая в ритме санитарной машины трясется над головой, капля за каплей сплывают по трубкам в ее локтевую вену. Эликсир. Жизненный эликсир. Правой рукой она поневоле цепляется за рукоятку, свисающую с потолка, иначе можно скатиться с жесткого ложа. Боль в ране усиливается; а что удивляться, в таких-то условиях, сердито бросает врач. Дорога долгая. Подъемы и спуски. Провалы. И ведь именно тогда жалобы становятся громче. Ухожу. Новая, высокая волна того же потока увлекает меня за собой. Тону. Даю себя утопить. Темнота. Безмолвие.

Шломо Вульф

На своей земле

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. АЛЬТЕРНАТИВА *

Глава первая. Миролюбище поганое

1.

Замирая от предчувствия беды, я бежал к своей мастерской. Осколок пробил тонкую стену и пролетел над мачтами "Арабеллы". Боюсь, что я обрадовался этому больше, чем если бы он на глазах миновал мою голову. Ракета могла влететь и в спальню, где по случаю жары мы c Изабеллой спали под одними протынями. Более того, в любой момент следующая может попасть куда угодно, коль скоро позволено обстреливать наше поселение, как фронтовую полосу. С той только разницей, что, по моим пред-ставлениям, там все-таки должны быть "землянки наши в три наката", населенные вооруженными мужчинами, способными ответить на огонь, а не мирными жителями в детских садах, теплицах, синагоге. Никому не пришло бы на ум разместить на фронте и мою мастерскую с моделью для участия в аукционе в Париже. На нее ушло восемь лет кропотливого ювелирного труда. Все свои надежды я связываю с "Ара-беллой"... Если ее достойно оценят, то я - доктор Зиновий Мрым стану в один ряд с лучшими морскими моделистами мира. Даже мои рутинные крейсера и галеры пользуются устойчивым спросом. Эта моя работа не только худо-бедно кормит нас все эти годы, но и позволяет жить в относительном душевном комфорте на своей еврейской земле. Самое страшное в Израиле, по-моему, - разочарование в Стране и евреях. Жители поселений хоть от этого гарантированы.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Эжен Богдашкин

Глазунья

Сравнительно недавно произошел неприятный случай - летнее кафе "Луиса", что на углу улицы Вара, сгорело по неосторожности молодого повара Сенаша. Он поскользнулся на мраморном полу кухни и, пытаясь удержаться на ногах, опрокинул все, что было на плите. Масло вспыхнуло мгновенно. Теперь только темное пятно асфальта осталось от моего любимого кафе. Она. Я встретил ее совершенно случайно. Как только это случилось, я немедленно изменил образ жизни. Поскольку появилась Она, многое пришлось выкинуть из головы. Я хотел, чтобы Она не чувствовала себя неловко в моем захламленном и тесном мире. Освободив достаточно пространства, я сам почувствовал себя гораздо лучше. Я стал способен на решительные шаги. С другой стороны, я стал уязвимым для окружающих меня людей. Повышенная внимательность к Оне, и полное невнимание к себе. Чтобы мой мир оставался чистым, я прятал глаза темными стеклами очков. Каждое утро я начинал с того, что заходил в кафе с черного входа. Белые булочки дышали ароматным жаром пекарни, а мои мысли были заняты Оной. И так каждый день. Я сменил стекла очков. Гораздо темнее, спокойнее. Я никуда не отходил от ее образа. В каждом лице я видел Ону. Женщины, мужчины, дети. Она. Мы любили гулять по ночам. Всюду звучала музыка. Именно эту музыку я когда- то пытался сочинить. Потом, утратив способность читать ноты, я делал разметку на треснувшей стене. Получалось не совсем красиво. Теперь эта музыка рождалась в наших ночных прогулках. Теперь красиво. Мы оба любим сигареты и вино. До нашей встречи я и так все это любил, но сейчас это не праздный образ жизни, а самые обычные день и ночь. Мне даже показалось, что я их стал путать, эти постоянно противоборствующие стороны перестали занимать меня. Иногда мне казалось, что я волшебник, правда, не настоящий. Когда я хотел, чтобы что-то появилось или исчезло, этого не происходило. Моя работа, требующая внимания и аккуратности перестала интересовать меня, я путал элементарные вещи, мои клиенты перестали благодарить меня. Некоторые даже ругали. Однажды, я вместо телятины Кальбс - Брис с соусом из сливок с грибами, подал гостю жареную свинину с апельсиновым соусом, после этого он потребовал моего увольнения. Мой хозяин с большим трудом сумел уговорить его не делать дурных записей в книге отзывов. Мне же пришлось очень долго выслушивать его нарекания по поводу моей работы. Бедный хозяин, он всю жизнь прожил на окраине города со своей увядшей женой. Он давно забыл то время, когда был влюблен так как я. Хотя, он никогда не был таким, как я. В результате нашей беседы, я остаюсь работать. Работая, я по-прежнему продолжал думать об Оне. Чтобы сократить время до нашей встречи, я стал отражать ее образ в приготовленных мною блюдах. Теперь лицо Оны мог видеть каждый посетитель. Я специально добавлял в блюдо по две маслины, а вместо волос я искусно нарезал свежий салат. Со временем появились почитатели моих новых блюд. Один из них - старый, некогда известный художник по имени Ридье. Как-то после обеда он зашел на кухню и подарил мне карманные часы. У вас очень красивая девушка, сказал он, - вы не должны опаздывать ни на минуту, собираясь на свидание с ней. Позже оказалось, что художник никто иной, как ее отец. Это показалось волшебством, но кто на этот раз был волшебником я не знал, скорее всего, волшебным оказалось то чувство, которое я испытывал к Оне. Выключая кухонные плиты, проверяя чистоту сковородок и кастрюль, я завершал рабочий день и спешил вниз по улице к нашему излюбленному с Оной месту. В этот вечер играли джаз. Она очень любит эту музыку. Мы купили две бутылки вина и сели прямо на траве, перед музыкантами. К нам дважды подходил полицейский, он спрашивал у нас сигареты. Она предлагала ему сигареты, а я спички, всем было весело и хорошо. Я рассказал Оне, как в детстве мечтал стать музыкантом, но потом стал поваром. Она спросила, почему я никогда не приглашаю ее в свое кафе. Я действительно ни разу не пригласил ее, зато я предложил ей в следующий раз пойти ко мне домой, и там я смогу приготовить что-нибудь вкусное. Так, совершенно неожиданно, я пригласил Ону к себе. Это была Суббота. Перед приходом Оны, я купил на рынке копченое мясо и много разной зелени. Я решил приготовить свой любимый кремовый суп с кусочками копченого мяса. С тех пор как мы познакомились, в моем доме появились небольшие запасы вина, поэтому покупать его мне не пришлось. К полудню Она пришла. Она выглядела так, как будто жила в соседнем доме - лакированные сандалии, черные легкие бриджи, обтягивающая, с нарисованными аквариумными рыбами майка. Все это заканчивалось солнцезащитными очками и рыжими волосами. Я же с утра по привычке надел форменную куртку и поварской колпак. Мы сразу пошли на кухню, и пока я готовил обед, Она щебетала как воробей о том, что вечером можно пойти в музей кино и там наверняка покажут интересный фильм. Она говорила, что в музее недорогие билеты, и фильмы показывают специально для людей, которые относятся к кино не как к конвейерному бизнесу, а как к работам художников. Еще, она говорила, что по своей сути все творческие люди - художники, не важно, что они делают и чем занимаются. Она сказала, что я тоже художник, поскольку приготовление блюд является искусством. Я рассказал Оне, как принимал участие в конкурсе на приготовление глазуньи и даже выиграл этот конкурс и что главный приз, комплект первоклассных ножей, достался мне. Она сказала, что не представляет, как можно устраивать такие конкурсы, вернее она представляет, но вот работу жюри, она точно не понимает. И что на самом деле, приготовить глазунью не сложно, главное не пересолить ее и не сжечь. Можно, конечно, в нее добавлять всякие специи и еще что-нибудь, но все равно, простора для фантазии не так уж и много. Я рассказал ей о том, что только в нашей стране существует сто десять способов приготовления глазуньи при помощи яиц и соли, и это не используя приправы. Если же пользоваться приправами, то можно добиться еще такой же цифры вкусовых оттенков. Мне показалось, что это произвело на Ону впечатление. Потом мы опять заговорили про кино. Мы так увлеклись беседой, что я чуть не порезал палец. Впрочем, когда я отмыл руки от свекольного салата, оказалось, что порез все-таки был. После обеда, забрав остатки вина, мы отправились с Оной в музей. Рассчитывая на дешевизну билетов, мы не стали брать с собой много денег. По дороге Она увидела свое любимое пирожное. Конечно, мы его купили, а мне купили слоеный пирожок с грибами. Придя в музей, мы поняли, что денег хватает только на один билет. Тогда Она пригласила меня заглянуть в гости к ее знакомой, которая жила недалеко от музея. Знакомой не оказалось дома, а пригласить Ону обратно ко мне домой я уже не осмелился, поэтому мы пошли просто гулять по городу. Иногда мне приходится работать по выходным. В это воскресенье мне пришлось пойти в кафе. В пустом зале сидел художник Ридье. Увидав меня, он сказал, что погода еще вчера испортилась и часть его картин промокла под дождем. Просто чудеса - я совершенно забыл о погоде, оказалось, что пока я шел в кафе, дождь вымочил всю мою одежду. Я предложил Ридье выпить немного коньяку. Принеся из бара бутылку старого Отарда, я составил ему компанию. Художник ругал погоду, а я думал об Оне. Вскоре появились гости, и я ушел на кухню. Сегодня салат из баклажанов, обжаренных во фритюре с томатным соусом и сыром, просто фотографически отображал Ону. Жалко, что бледный человек не стал его пробовать, он заказал его своей спутнице. Женщина долго ковырялась вилкой в глазах Оны, так и не попробовав салат. Оказалось, что у нее аллергия на томаты. Теперь у меня аллергия на таких женщин. Не снимая очков, я улыбнулся ее спине - у нас в кафе достаточно посетителей, и эта женщина не из их числа. Мадам, как ее там, я сразу же забыл ее имя. Зато авокадо с маринованными мидиями, медом, соевым соусом, кукурузой и яблоком явно пришлось по вкусу немецкому господину. Официантка Ланда украдкой показала мне крупную купюру чаевых. Теперь Ланда купит себе самые дорогие духи, я знаю, что она это любит. Ближе к вечеру появились постоянные посетители нашего кафе. Забавный господин в старомодных очках заказал карпачио из говяжьей вырезки. Подобно аллергичной женщине, он долго смотрел в тарелку, потом словно почувствовав мой взгляд, посмотрел на меня и моментально все съел. Мне показалось, что он где-то Ону уже видел. Позже выяснилось, что именно так все и было. Забавный господин был фотографом и как-то раз предложил нам с Оной посетить его салон. Он говорил, что мы идеально подходим друг другу. К сожалению, мы ни разу к нему не пришли предпочитаем картины. Тогда я еще не знал, что художник Ридье рисует мои блюда, как оказалось потом, у него их было очень много. В понедельник хозяин решил поменять в кафе мебель и дал мне небольшой отпуск. Всю неделю мы провели вместе с Оной. Мы расставались только к ночи. Днем, не созваниваясь, мы встречались на главной площади города и спешили в старинные районы. Нам все было интересно. Мы изучали каждый переулок и, естественно, не пропускали ни одного лестничного пролета. Чем больше мы проводили времени в месте, тем чаще я становился растерянным без Оны. Иногда мне казалось, что я схожу с ума. Мой мир был заполнен Оной. Когда я это понял, я, словно стал ангелом. Я любил каждого, кого встречал по дороге на работу, я любил углы домов и провисшие бельевые веревки на балконах. Я вслух здоровался с электрическими плитами и большими алюминиевыми кастрюлями. Я желал здоровья каждому пролетающему на ветру газетному обрывку. Я люблю Ону, и я вновь почувствовал себя маленьким ребенком, переходящим из зимы в лето и потом в осень, туда, где встретил художника, рисующего деревья. Я заново опускался на колени, чтобы заглянуть в круглое окно дома, чтобы увидеть огромного черного кота на белой кафельной лестнице. Я возвращался в то чистое, еще не тяжелое от осознанности мира и его скучных объяснений, состояние. Опять воскресенье, и опять я иду на работу в кафе. После замены мебели стало гораздо уютнее. Каждый стол был накрыт скатертью с красными квадратами, и в центре стола обязательно стояла ваза с живыми цветами. Ланда каждое утро следила, чтобы цветы не увядали. Я же вспомнил, что никогда не дарил Оне цветов. Я вообще никому не дарил цветы. Когда я рассказал об этом Оне, она сказала, что не думает, что я должен ей что-то дарить. Я, конечно, могу сделать ей подарок, но если этого не случится, то она совершенно не обидится. В кафе неизменно сидел Ридье. Он как обычно пригласил меня за свой столик и предложил выпить. На этот раз мы пили белое шардонэ и ели тонко нарезанный сыр. Казалось, что Ридье очень в хорошем расположении духа. Художник рассказал мне, что вчера он продал несколько своих картин русскому эмигранту. Получив неплохую сумму, он решил отметить это событие, потому как такого давно уже не было. Признаться, я очень подружился с художником за то время, как познакомился с Оной, поэтому с радостью согласился присутствовать на празднике. Он назначил время, дал мне свой адрес и, оставив недопитую бутылку вина, ушел. Забрав бутылку на кухню, я, время от времени, наливал себе вина и как мог, торопил время. Мне очень хотелось пригласить к художнику Ону. Получив заказ, я приготовил ломтики маринованного лосося с горчичным соусом и суп с красным вином и бренди под шапкой из крутонов с сыром. В самый разгар работы, на кухню зашел хозяин и положил на стол белый конверт. Это означало, что наступил тот день, когда весь персонал получал деньги за работу. Вот это как раз, кстати, я давно уже хотел угостить Ону своим любимым блюдом из запеченных креветок под чесночным маслом с шампиньонами. Пожалуй, я сегодня вечером приготовлю это блюдо прямо в гостях у художника Ридье. Собственно, за этими мыслями, мой рабочий день подошел к концу. Проходя мимо здания пожарной службы, я увидел огромную лужу. Удивительно, что в такой замечательный вечер, когда огромное солнце едва касается крыш самых высоких домов, прямо у меня под ногами эта лужа. Словно зеркало, она отражала небо. Разбежавшись, я разбил небо на тысячи капель и потом долго смотрел, как лужа восстанавливает его копию. Она долго смеялась, глядя на мои мокрые брюки, оказывается, я так и пришел к нашему месту встречи. При упоминании похода в гости к художнику, Она оживилась и принялась опять щебетать про художников и творческих людей. Разумеется, мне тоже досталось несколько приятных слов. Заглянув в магазин, мы купили нужные продукты и пешком пошли к дому Ридье. Иногда мне казалось, что Она знает дорогу куда лучше меня. Она безошибочно поворачивала в переулки, говоря, что так короче. Через десять минут мы стояли перед домом художника. Перед дверью, Ридье поставил комнатную этажерку, на полках которой лежали пригласительные билеты. Мы скромно начали поиск своих имен с нижней полки, и нашли их на самом верху. Она хлопала в ладоши как ребенок, когда я нашел ошибку в слове воскресенье. Неожиданно с неба посыпались лепестки цветов, оказывается, Ридье давно наблюдал за нами в окно. Пока мы считали ступени, художник разливал вино. На цифре шестьдесят, Она осторожно взяла меня за руку. Все, мы пришли, огромные двери открылись, и мы попали в квартиру художника. В комнатах было немного темно и мне пришлось снять очки. Ридье, отдал распоряжение слуге, а сам, взяв поднос с бокалами, увел нас в глубину квартиры. Он был в прекрасном расположении духа, поэтому глаза его блестели от выпитого вина и шампанского. По дороге в его мастерскую, он рассказывал о новой технике рисования, о новых сюжетах и прочих премудростях своего ремесла. Еще он сказал, что моя работа способствовала ему для создания совершенно потрясающих картин. Он так и сказал - совершенно потрясающих. Неожиданно Она остановилась. Если бы мне предложили умереть, так как я хочу, я бы умер именно сейчас. Оказывается хитрый Ридье был в заговоре с Оной, и первой не выдержала Она. Ридье отец Оны. Не отпуская моей руки, Она поворачивала меня из стороны в сторону, и всюду я видел салаты, первые и вторые блюда моей кухни. Теперь я понял коммерческий успех картин художника. Весь оставшийся вечер, мы были веселы как никогда. Я знаю, что со временем забудется эта история, и как только это случится, исчезнет темное пятно с асфальта. Сегодня я вышел из дома пораньше, для того чтобы нарисовать это проклятое пятно.

Светлана Богина, Татьяна Кириченко

Революционер-народник Порфирий Иванович Войноральский

Книга рассказывает о жизни и деятельности революционера-народника П.И. Войноральского, одного из активнейших организаторов "хождения в народ". В ней раскрываются характер и особенности движения народников 70-х годов XIX века, их роль и место в революционном движении России.

ОТ АВТОРОВ

Революционное народничество 70-х гг. XIX в. -- одна из самых ярких страниц в истории российского и мирового революционного движения. Бескорыстная самоотверженность, нравственная красота отличали настоящих революционеров на всех этапах освободительной борьбы в нашей стране -- от декабристов до народников, от народников до большевиков. Всем им были присущи благородство чувств, самостоятельность мысли, чистая совесть, уважение человеческого достоинства, преданность идеалам добра и справедливости.

Александр Богоявленский

Мои первый рассказ.

Hадеюсь на отзывы. И, да, я знаю, что классическая фэнтези глуповата. Hо так уж вышло, что этот антураж подошел мне больше всего.

Хочу быть...

Десятки длинных черных змей тянутся, пытаются взобраться вверх по доспехам, алые точки, змеиные глаза, окружили, шипение и свист над болотом, и, кажется, сейчас, вот сейчас, самой удачливой пасти удастся, наконец, добраться до горла или до глаз дерзкого, посмевшего потревожить, явившись в логово, но нет, взмах-удар, взмах-удар, взмах-удар, скорость немыслима для простого смертного, и падают в болото отрубленные головы гидры, есть несколько мгновений, меч пронзает черную тушу, вонючая, из раны течет какая-то слизь, тоже черная, или зеленая, какая разница, ночью все черное, главное, что новые головы не отрастают, туша хрипит (интересно, а чем? хотя нет, не интересно), уходит, исчезает в болоте, кажется, все...

Александр Богоявленский

Жизнь Hикогда-Hикогда

Часть первая. Страна Hикогда-Hикогда.

До тридцати трех лет Дерябка выделялся разве что своим именем. Кто ж знал, что у него врожденный генетический дефект, который проявит себя как раз в тридцать третий день рождения и ровно в полночь превратит рефлексирующего интеллигентика в собранного, волевого политика?

В тот год в королевстве объявился дракон. Тварь вела себя безобразно: ежедневно сваливалась на какой-нибудь городок, жрала мелкий и крупный рогатый скот, домашнюю птицу; гадила, зачастую в полете, и до чего же метко! точно на голову либо мэру, либо сборщику податей, либо мельнику; портила девок (правда, ходили упорные слухи, что девки возражали только для вида или из чувства противоречия); непотребным ревом доводила домовых до обморока; плевалась огнем, и почему-то всегда именно в том месте, где опасность возгорания была наиболее велика; игнорировала многовековые традиции и духовное наследие страны, совершая все описанное выше в любое время суток, независимо от времени года и погодных условий. Ситуация усугублялась тем, что дракон был один, это знали точно, но видели его в разных местах по-разному. От города к городу варьировались цвет и форма чешуек, количество голов и хвостов, прочие физиологические признаки, не считая степени наглости и деталей поведения (всегда хамского).