Век 'Свободы' не слыхать

Валерий Коновалов

Век "Свободы" не слыхать

Посвящается моим соратникам по перу,

русским офицерам

Игорю Морозову, Виктору Верстакову,

Валерию Борисенко, Александру Гурову,

Александру Маргелову, Валерию Чебану,

Геннадию Стефановскому и Владимиру Пластуну

ОТ АВТОРА

Первые шесть глав книги в 1998-1999-м годах были опубликованы в еженедельнике "Литературная Россия". В настоящее издание включена их дополненная и частично переработанная версия, лишенная каких-либо цензурных купюр. Я - русский. Как и генерал Альберт Макашов, я привык называть вещи своими именами, особенно когда речь идет о моей собственной жизни и о моем личном отношении к тем или иным событиям, очевидцем и участником которых я был. Книга эта - опыт мемуарного жанра. В ее основе - почти тринадцать лет моей работы в мюнхенской штаб-квартире американской радиостанции "Свобода" - "Свободная Европа". Последние пять лет существования радиостанции в Мюнхене я занимал должность военного редактора Русской службы РС. В книге рассказывается о воссозданном мною на новом уровне военно-политическом обозрении "Сигнал" - радиопрограмме Русской службы, собравшей на своих страницах русских офицеров-патриотов, которым небезразлична была судьба их раздираемой на куски Отчизны, обреченного на нищету и вымирание народа, оплеванной и преданной армии. Разумеется, на контролируемой американскими сионистами, русофобской по своей сути радиостанции, политика и вещание которой, теперь уже из Праги, ориентированы на развал и окончательное уничтожение России как державы и русских как нации, такая программа долго просуществовать не могла. Со дня моего ухода со "Свободы" прошло уже более семи лет - достаточный срок, чтобы осмыслить пройденный этап жизни и предложить его на суд российского читателя.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

С. П. Королёв – один из выдающихся ученых ХХ столетия, который по праву считается отцом советской космонавтики. Первый искусственный спутник Земли, запуски автоматических межпланетных станций на Луну, создание кораблей «Восток» и «Восход», полет первого человека в космос.

Блистательная и скандальная, яркая и бесстрашная, великолепная и вульгарная… Применительно к Алле Пугачевой любой самый сильный эпитет покажется слишком бледным и слабым.

Она — всегда в центре внимания. Она — королева российской эстрады. Ей давно уже не нужно ни петь, ни совершать провокационные поступки, ни давать интервью. Ее трон и так незыблем, потому что каждый человек, говорящий по-русски, знает, кто такая Алла Пугачева.

Но не все понимают, через что ей пришлось пройти и сколько пережить, чтобы взобраться на Олимп.

Алла Пугачева — путь от «смазливой бездарности» до Примадонны — в этой книге.

«Кабинет графа представлял собой уютное и до некоторой степени поэтическое гнездышко, всецело располагавшее к творческой деятельности. Два больших окна проливали обильный свет на письменный стол, обрамленный красивой деревянной решеткой…»

«Было бы крайней несправедливостью, сообщая хотя бы и летучие сведения о русских писателях, не упомянуть о таком крупном и выдающемся литературном деятеле, как Глеб Иванович Успенский, тем более что за отсутствием разного рода корифеев он и гр. Толстой украшают своими сильными фигурами опустевший Парнас, к вершине которого, как известно, ведет „дорога негладкая“…»

Объявленная в названии статьи тема является очень важной для понимания нашего великого русского мыслителя и эволюции русской мысли. Тема - не для спешащих, легковесных и глупых.

Владимир Сергеевич Печерин (1807–1885), поэт-романтик, демоническая фигура в «Былом и думах» Герцена, автор пародируемой Достоевским поэмы «Торжество смерти», «первый русский политический эмигрант» (Л. Каменев) и «один из первых русских интеллигентов» (В. С. Франк), русский католик, находивший опору в философии стоицизма, остался в памяти потомков, как он и мечтал, благодаря «одной печатной странице», адресованной России – автобиографическим заметкам, писавшимся в Ирландии в 1860—1870-е гг. и собранным в книгу «Замогильные записки. Apologia pro vita mea». В мемуарах Печерина отразилась история русской мысли всего XIX века, а созданный им автопортрет «лишнего человека» дополняет галерею образов классической русской литературы.

Настоящее исследование посвящено анализу сложного переплетения реального опыта Печерина с его представлениями о самом себе. Книга рассчитана на русского читателя.

Ю́рий Миха́йлович Ло́щиц (р. 1938) — русский поэт, прозаик, публицист, литературовед. Лощиц является одним из видных современных историков и биографов. Г. Сковорода — один из первых в истории Украинской мысли выступил против церковной схоластики и призвал к поискам человеческого счастья.

Книга посвящена жизни и творчеству замечательного болгарского живописца первой половины прошлого века Захария Христова Зографа. Внимательно прослеживая творческий путь мастера, художника сложной и драматичной судьбы, автор рассказывает о его работе над монументальными росписями в монастырях, о создании им первых в болгарском искусстве светских станковых портретов.

Яркая и своеобычная фигура Зографа воссоздается на широком фоне эпохи болгарского Возрождения.

Издание иллюстрировано.

Для широкого круга читателей.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Джозеф Конрад

География и некоторые исследователи

Перевод: И.М.Левидова

Можно с уверенностью сказать, что для большей части человечества превосходство географии над геометрией заключено в особой притягательности географических карт. Вероятно, это - следствие неисправимого легкомыслия, присущего человеческой натуре, но почти каждый из нас согласится, что куда увлекательнее разглядывать карту, чем рисунки в трактате о конических сечениях - во всяком случае, для простых умов, которыми наделено подавляющее большинство обитателей нашей планеты.

Джозеф Конрад

КАРАИН: ВОСПОМИНАНИЕ

I

Мы знали его в те дни, когда, подверженные различным опасностям, довольны были уже тем, что держим в руках и жизни свои, и имущество. Никто из нас, насколько мне известно, не владеет ныне имуществом, и многие, я слышал, по небрежению лишились и жизни; но я уверен, что малочисленным уцелевшим хватает зоркости разглядеть на полосах газет с их туманящей взор респектабельностью сообщения о вспыхивающих там и сям волнениях среди коренных жителей Малайского архипелага. Меж строк этих скупых абзацев сияет солнце - солнце и ослепительная морская гладь. Чужеземное имя или название растревоживает память; напечатанные буквы рождают в дымном воздухе нынешнего дня чуть ощутимый аромат, проникающий и тонкий, словно навеянный береговым бризом сквозь звездную тьму минувших ночей; вот сигнальный костер шлет алмазный луч с вершины крутого мрачного утеса; вот могучие деревья, точно высланные великими лесами в дозор, недвижно вглядываются в просторы уснувшего океана; вот белая гряда прибоя с грохотом рушится на пустой берег; вот мелководье вспенивается вокруг рифа; вот островки зеленеют посреди полуденного покоя гладко отполированных вод как горсть изумрудов, брошенная на стальное блюдо.

Джозеф Конрад

Письма

Перевод с английского М. Красновского

Эдварду Гарнету Кейпл-хаус, 27 мая 1912 г.

Дражайший Эдвард, Надеюсь, что ты не очень рассердился на меня за то, что я все еще не поблагодарил тебя за "Карамазовых " . Как хорошо, что ты обо мне вспомнил; я, конечно, был весьма заинтригован. Но это лишь несуразная глыба бесценного материала. Страшно неудачно, слишком эмоционально и раздражающе. Кроме того, не знаю, что отстаивает или разоблачает Д [ остоевский], но знаю твердо - для меня он чересчур русский. Во всем этом мне слышится некое подобие яростных воплей, идущих из глубины доисторических времен. Я понимаю, русские только что "открыли" его. Мои поздравления... Перевод твоей жены, вне всякого сомнения, великолепен. От одной мысли о нем дух захватывает. Какое мужество! Какое упорство! Какой талант - талант истолкования, если можно так выразиться. Слово "перевод" не годится для описания тех высот, которых достигла твоя жена. Однако в действительности творение этого человека не заслуживает такой счастливой судьбы. Только Тургенев (и, возможно, Толстой) по-настоящему достойны ее. Передай ей от меня поклон, преисполненный благоговения и восхищения. Я бесконечно ей благодарен за возможность думать о Д. и чувствовать его. Когда у тебя выдастся свободная минута, расскажи мне, как приняли твою испанскую пьесу. Из всего сказанного тобой заключаю, что она вот-вот пойдет. В газеты не заглядывал уже неделю. Пытаюсь начать повесть, а эти чудовищные события очень отвлекают меня. Знаю, что объявлена еще одна забастовка, и это все. Подобные события развиваются медленно и однообразно. Я же ни к одной из партий не испытываю уважения и чрезмерного волнения во время этой игры не ощущаю.

Джозеф Конрад

Предисловие к коротким рассказам

Перевод: И.М.Левидова

Не без больших сомнений отнесся я к мысли об издании тома избранных моих рассказов. Настолько велики были эти сомнения, что они даже побудили меня предпринять опасную попытку раскрытия тех чувств, с которыми я приступаю к этому пояснительному предисловию. Сомнения мои, надо сказать, носят сугубо личный характер, в том смысле, что они коренятся глубоко в личных моих свойствах и не очень-то легко донести их даже до таких хороших друзей, каких мне посчастливилось найти в лице американских читателей. Глубокие, сложные (а порой даже противоречивые) чувства, составляющие основу отношения писателя к собственному творчеству, - достаточно реальная вещь, и все же они могут быть, и часто являются, не более, чем отражением взлелеянных им иллюзий. Хрупкие растения - вы согласитесь с этим, выносящие только укромную тень одиноких размышлений. Драгоценные, быть может? Да. Но, по самой своей природе, драгоценные лишь для одного человека, в уме (или сердце) которого они пустили свои корни.