В войну за такие вещи ставили к стенке. Я не пью

В войну за такие вещи ставили к стенке

*

*

- Я однажды чуть не взорвал всю Полтаву, - так он рассказывает истинную быль о коротком замыкании на атомной бомбе.

В большом зале он делал свою обычную работу – проверку радиодатчика, установленного на бомбе. (Радиодатчик взрывает бомбу над землей, так погибает больше людей). Открыл нос бомбы – поворотную четверть сферы. Толовый шар бомбы находится за носовой частью, то есть прямо перед ним. Он подвез аккумулятор и стал подключать к радиодатчику кабели. Один кабель упал на аккумулятор, его разъем попал прямо на плюсовую клемму. В этом месте возникла мощная искровая дуга. В долю секунды он ударил ногой по кабелю и прекратил разряд.

Другие книги автора Игорь Оськин

Честь имею!

*

Говорят, что мужики, то есть мужчины, морально неустойчивы. Готовы, мол, на каждую вагину бросаться.

Колесов всю молодость провел в мужских компаниях: в мужской школе, в военном вузе, пять лет в воинской части.

Насчет морали он припоминает несколько эпизодов, которые дают несколько иное представление о мужиках. Когда они имели право сказать: «Честь имею!»

2года.

Бабушке Алле: Красивая шляпа!

Дедушка Веня: Поля, вот я сделал то, что ты просила.

Поля: Молодец.

*

3 года.

Андрей: Тебе же волосы мешают, почему ты их не причешешь?

Автор дает историю жизненного пути советского русского – только факты, только правду, ничего кроме, опираясь на документальные источники: дневники, письменные и устные воспоминания рядового гражданина России, биографию которого можно считать вполне типичной. Конечно, самой типичной могла бы считаться судьба простого рабочего, а не инженера. Но, во-первых, их объединяет общий статус наемных работников, то есть большинства народа, а во-вторых, жизнь этого конкретного инженера столь разнообразна, что позволяет полнее раскрыть тему.

Жизнь народных людей не документируется и со временем покрывается тайной. Теперь уже многие не понимают, как жили русские люди сто или даже пятьдесят лет назад.

Хотя источников много, но – о жизни знаменитостей. Они и их летописцы преподносят жуткие откровения – о падениях и взлетах, о предательстве и подлости. Народу интересно, но едва ли полезно как опыт жизни. Политики, артисты, писатели живут и зарабатывают по-своему, не так как все, они – малая и особая часть народа.

Автор своим сочинением хочет принести пользу человечеству. В то же время сильно сомневается. Даже скорее уверен – не было и не будет пользы от призывов и нравоучений. Лучшие люди прошлого уповали на лучшее будущее: скорбели о страданиях народа в голоде и холоде, призывали к добру и общему благу. Что бы чувствовали такие светочи как Толстой, Достоевский, Чехов и другие, если бы знали, что после них еще будут мировые войны, Освенцим, Хиросима, Вьетнам, Югославия…

И все-таки автор оставляет за собой маленькую надежду на то, что его записи о промелькнувшей в истории советской эпохе когда-нибудь и кому-нибудь пригодятся в будущем. Об этом времени некоторые изъясняются даже таким лозунгом: «У нас была Великая Эпоха!»

Колесов задумался: что-то многовато нелепостей происходит в последнее время. Развод с начальником, абсурдный аукцион, еще кое-что… Кутерьма какая-то.

Кутерьма по Далю – суматоха, беспорядок, неразбериха, бестолочь.

В 1996 году он говорил своему шефу, директору брокерской фирмы Бондареву:

— Миша, пора менять сферу деятельности, здесь уже все пенки сняты, обглоданная кость. Надо искать новые приложения.

Этот разговор повторялся не раз, иногда шеф сам начинал его с этих же слов. Акции приватизированных предприятий, облигации проскочили пик высокой доходности. Внешние заказы на эти работы иссякали, хозяин фирмы перестал загружать их своими заданиями, в любой момент мог попросить выйти вон. Все они, и даже Бондарев – наемные работники (чтоб ты жил на одну зарплату).

Приступая к жизнеописанию русского человека в советскую эпоху, автор старался избежать идеологических пристрастий.

Дело в том, что автор с удивлением отмечает склонность историков и писателей к идеологическим предпочтениям (ангажированности). Так, после революции 1917 года они рисовали тяжелую, безрадостную жизнь русского человека в «деспотическом, жандармском» государстве, а после революции 1991 года – очень плохую жизнь в «тоталитарном, репрессивном» государстве. Память русских о своем прошлом совершала очень крутые повороты, грубо говоря, примерно так:

Рюриковичи – это плохо, Романовы – хорошо,

Романовы – это плохо, Ленин-Сталин – хорошо,

Ленин-Сталин – это плохо, Романовы – хорошо.

В этом потоке случаются завихрения:

Сталин – это плохо, Ленин – хорошо,

Ленин – это плохо, Сталин – хорошо.

Многие, не вдаваясь в историю, считают, что Брежнев – это хорошо.

Запутаться можно.

Наш советский русский вовлекался во все эти варианты, естественно, кроме первого, исчезнувшего до его появления на свет.

Автор дает историю его жизненного пути – только факты, только правду,

Вожди стали помирать ежегодно. Интеллигентский анекдот: "Открыт новый элемент таблицы Менделеева – политбюролеум, с периодом полураспада полгода».

ГОРБАЧЕВ НАЧАЛ ПЕРЕСТРОЙКУ: «Перестройка – это революция. Нами движут идеи Октября, идеи Ленина. Страна в предкризисном состоянии. Нравственная деградация, взяточничество. Бюрократизм, коррупция. Незаконные привилегии. И всё это проявления ненавистного старого. Поэтому – только вперед! Маховик Перестройки набирает обороты!»

Любовь с первого взгляда

*

*

Романтическая любовь разразилась за три дня до Нового года. В этот день они познакомились. Культурно познакомились – в Полтавском театре. Там был такой хороший обычай – танцы после спектакля. Фильтр выбора для культурной публики. Танцевали почти без слов, она склонила голову в смущенной улыбке. «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…»

Договорились встретиться на следующий день у парка Перемоги (Победы). Она не пришла. Потом уверяла, что приходила и не застала. Он ездил к ее техникуму, но не встретил.

В этой группе произведений представлены эпизоды из документальной повести «Советский русский». Тексты частично преобразованы в случае объединения нескольких эпизодов из разных частей.

*

*

Питерские одноклассники

Ленинград, послевоенная мужская школа

*

Комсомольскую жизнь десятого класса оживил комсорг Рэд. Однажды он попросил всех остаться после уроков.

Популярные книги в жанре Рассказ

«Однажды я решил стать писателем.

Слышал, что наибольшим успехом пользуются детективы.

Решил написать детектив.

Придумал сногсшибательный сюжет…»

Летом прошлого года в «Аврору» зашел американец, который предложил нам рассказ, написанный по-русски и, мало того, на питерскую, «василеостровскую» тему.

Из разговора выяснилось: Джордж Мещерский родился на острове Антигони, рядом со Стамбулом, в семье русских беженцев. Приемный отец вывез его с матерью в Россию — сначала в Астрахань, а потом в Ленинград, где отец директорствовал на заводе «Политкаторжанин» (после 1937 года — Витаминный). После блокады молодой Мещерский несколько лет работал в цирке, затем много учился: на биофаке ЛГУ, в Институте имени Лесгафта и заочно — в Институте имени Репина.

Цвели крокусы, когда советские танки вошли в этот маленький восточнопрусский городок, превращенный английской авиацией в дымные развалины. Над дорогами, тесно обставленными липами, летал пух из перин, брошенных беженцами, уходившими к Кенигсбергу и Данцигу. С трудом взобравшись по деревянной приставной лестнице к большим часам на уцелевшей кирхе, инвалид с негнущейся ногой перевел стрелки на московское время. На маленькой площади у разбитого фонтана командир головного Т-34 обнаружил в плетеной корзине собаку, к соскам который приникли два полузамерзших младенца. Кто была их мать — немка? полька? литовка? — выяснить не удалось.

Школа дураков была одной из достопримечательностей городка. В конце августа сюда со всей округи, главным образом из деревень, свозили странно похожих друг на дружку туполицых мальчиков и девочек, которые, цепляясь за своих матерей и непрестанно жуя булки, толпились в магазинах, где им наскоро покупали одежду и обувь подешевле, и осаждали парикмахерскую — По Имени Лев, каменея лицом, быстро остригал их наголо, после чего они тянулись за реку, к двухэтажному зданию возле Гаража, где и располагалась школа-интернат для умственно отсталых детей — олигофренов. Жили они обособленно, но иногда их выводили погулять на луг, тянувшийся до Детдомовских озер, и у нас появлялась прекрасная возможность вволю подразниться и пострелять из рогаток по дуракам. Поскольку их воспитатели не очень-то бдительно следили за стрижеными, ребята постарше умудрялись отбить от стада дурочку помиловиднее — такая обычно за конфетку-другую охотно соглашалась утешить терзания юной плоти.

Дождь шел за ним по пятам, и если человек останавливался, дождь повисал за его спиной серебряным шелестящим занавесом, смывая с асфальта кровавые пятна. Передохнув, человек продолжал свой путь — медленно, выписывая ногами кренделя и не глядя по сторонам. Его заметили возле Гаража, видели на последнем мосту, напротив Белой столовой, несколько минут он отдыхал, прислонившись к стене парикмахерской, — По Имени Лев выключил свою машинку, опустил влажную ладонь на недостриженную макушку клиента и с неизбывной печалью в голове проговорил: «Из-за этих дождей я уже забыл, когда ел спелые помидоры», — но на человека, который нетвердым шагом направился к площади, никто, конечно, не обратил внимания. В центре площади он упал навзничь, широко раскинув руки. Возвращавшийся с рыбалки дед Муханов замер, глядя из-под ладони на разверстую в груди незнакомца рану, и неизвестно, сколько бы он так простоял, если бы не аптекарша, чей визг переполошил людей на скамейках под каштанами. Двое ребят из компании Ируса помчались за Лешкой Леонтьевым. Не успели они нырнуть в заросли бузины, откуда начинался кратчайший путь через стадион на Семерку, как на площадь обрушился дождь. Люди молча стояли вокруг мертвого, и на их глазах дождевые струи смыли с его груди кровавую рану, потом волосы с головы, немного спустя — глаза и губы, а когда примчался на мотоцикле участковый, затихающий дождик уже только весело барабанил по отмытым до блеска плоским камням, на которых еще десять минут назад лежал труп.

Первое, что пришло в голову Виолетте — это теракт. С использованием отравляющих газов. Как в японском метро, вот только забыла, кто этот лохматый сукин сын, потравивший людей прямо в вагонах. Кажется, он был проповедником и вроде бы его повесили. Или дали пожизненное, как там у них принято?

Третий год Виолетта Барбу работала кондуктором в кишиневском троллейбусном парке № 1, но такой, просто–таки убийственный запах, почувствовала впервые. Только не подумайте, что троллейбусный кондуктор — это кто–то вроде консультанта в магазине парфюмерии.

— Левее! Лицо влево поверни! Выше! Да не морду! Молоток выше!

Человек в пыльном комбинезоне заметно нервничал — цифровой фотоаппарат в его руках ходил ходуном. Человек не то чтобы опасался неудачного кадра или — еще чего — что цифровик выскользнет из трясущихся рук. Звали человека Ионом и проявлять волнение в присутствии четырех молодых людей, с недоумением взиравших на него, ему было никак нельзя. Ион был бригадиром строительной бригады, а четверо парней в еще более поношенных комбинезонах — его подчиненными, укладывавшими брусчатку перед зданием молдавского Парламента.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Лекция «О волшебных историях» («On Fairy Stories») стала манифестом художественных принципов Толкиена. Он выступает против бытующего мнения о том, что сказки предназначены для детей, доказывая, что взрослые должны воспринимать их как естественную ветвь литературы. Сказка дарует людям радость счастливого финала, она отрицает полное и окончательное поражение человека.

«Удовольствие от языка… Эта мысль преследует меня с детских лет. Невольно напрашивается сравнение с курильщиком опиума, который ищет любых оправданий — этических, медицинских, творческих — для своего пагубного пристрастия. Впрочем, я себя таковым не считаю. Приверженность лингвистическому изобретательству вполне рациональна, в стремлении сопоставлять понятия с комбинациями звуков так, чтобы их сочетание доставляло удовольствие, нет и малой толики извращенности. Удовольствие от изобретения языков гораздо острее, нежели удовольствие от выучивания иностранного языка — во всяком случае, для людей с определенным складом ума; оно — более свежее, более личное, ибо в нем в полной мере осуществляется пресловутый метод проб и ошибок. Вдобавок оно способно перерасти в творчество: изобретатель языков творит, шлифуя очертания символов, совершенствуя комплекс понятий…

Удовольствие способно доставить и слово само по себе, лишенное связи со смыслом, то есть бессмысленная, на первый взгляд, комбинация звуков; эта комбинация звуков обладает особой красотой, вызывающей в памяти красоту игры света и тени на зеленой листве, или плавных линий гряды холмов, или многоцветья радуги.»

Статья, озаглавленная «Осанве-кента», «Исследование передачи мыслей», содержит восемь страниц машинописного текста, пронумерованных Толкиеном от i до 8. Она представлена как «резюме» или «реферат», написанный безымянным редактором по другой работе с тем же названием, которую эльфийский ученый Пенголод поместил в конце своей книги «Ламмас» или «Структура языков». Несмотря на то, что это отдельный документ, статья тесно связана с большей по объему статьей, которую Толкиен озаглавил «Квенди и Эльдар» (основная часть которой опубликована в книге «Война Камней»), и вместе с которой она находилась среди бумаг Толкиена. В сноске на титульном листе «Квенди и Эльдар» сказано, что Осанве-кента должна была стать приложением к большей статье. Далее Кристофер Толкиен замечает, что под заголовком «Квенди и Эльдар» его отцом подразумевалась не только большая статья, но и «Осанве-кента» и еще одна короткая заметка о происхождении Орков (последняя опубликована в «Кольце Моргота»). Все три статьи существуют в машинописном варианте и «идентичны по внешнему виду».

Когда просыпаешься под звон будильника, какая твоя естественная реакция? Полежу немного и встану.

Полежала. Подскочила через полчаса, вспомнив-таки, что мне надо на работу. Вовремя, однако. Еще пять минут, и можно было совсем про нее не вспоминать.

— А чего я собственно ношусь, как бешеный таракан после ударной дозы дихлофоса? — философски поинтересовалась я у собственного отражения. — Мне же не особо-то важно, вовремя я успею или нет. Главное, что приду. И отчеты со всех стрясу. Чего волнуешься, будущая принцесса?