В рамках законной процедуры

Когда «Донна» вышла на орбиту, в ее цистернах оставалось всего полтонны воды – в обрез на посадку. Орбита была почти круговая, со средней высотой около двухсот километров, наклоненная к экватору на пятьдесят градусов. На втором витке локаторы корабля засекли маяк.

Была вахта Тома, поэтому он придвинул к себе микрофон, включил транслятор галактического кода и начал вызывать:

– Борт «Донна» к планете… Борт «Донна» к планете… Прошу аварийную посадку для заправки…

Рекомендуем почитать

Я подсек. Уклейка вылетела из воды, промелькнула серебряной искрой и шлепнулась в траву. Я поймал ее, вытащил крючок из верхней губы, пустил добычу в ведерко и накрыл сверху листом лопуха – чтобы она не выпрыгнула и чтобы не так быстро грелась вода.

И тут за спиной у меня раздалось:

– Вы ее будете есть?

«Что он имеет в виду? Что несолидно такую мелочь ловить? А кому какое дело? Ловлю для отдыха, для удовольствия. Нервы успокаиваю. Или он считает, что нехорошо ловить ради удовольствия? А кто вы, простите, такой, чтобы задавать вопросы?»

Свет начал меркнуть, униформисты скрылись за бархатным занавесом, стало почти темно. Голос шпрехшталмейстера объявил:

– Юрий Дедичев.

Просто имя и фамилия – без титулов, без жанра, без затяжного вздоха и положенной истеричности – без продажи, как говорят в цирке. «Странно, – подумал Саврасов. – Даже фамилия не парадная. Или это прием? Ладно, поглядим…»

Узкий луч прожектора-пистолета протянулся к форгангу, занавес раздвинулся, и в круге света возник артист. На нем был обычный костюм мима – гладкое черное трико без украшений. Только белый воротничок подчеркивал смуглость лица – спокойного сосредоточенного лица, какое бывает у занятого делом человека.

Ян Багер натянул скафандр на широкие костистые плечи и пошевелил корпусом, расправляя упругую ткань. Закрепил ремнями башмаки, прошелся по кабинету. Встал, как предписано инструкцией, между двумя зеркалами, укомплектовал наружные карманы проверенным и заправленным носимым оснащением: энергоблоком, блоками связи, жизнеобеспечения, перемещения в пространстве и времени, мимикроблоком, лингвоблоком… Присоединил шлем, защелкнул крепления, включил контроль герметичности, а сам тем временем вывел на экран монитора задание – нет ли изменений. Редко, но случается. Диспетчерской службе могут в последний момент сменить ранжирование. Да нет, все по-старому.

В динамике щелкнуло, зашипело и раздался голос диспетчера:

– Внимание! Приближается нерегулярный метеоритный рой! Всем укрыться по отсекам, задраить люки, доложить местонахождение!

Посыпалась разноголосица докладов.

– Первая бригада в машинном зале, все на месте!

– Вторая бригада на буксире Зеркала, снаружи никого!

«Ох и тесно ж им там!» – подумал Иван.

– Третья и четвертая бригады в оранжерее.

– Оранжерея, – флегматично отозвался диспетчер, – держитесь за металлическими стенками, подальше от стекол.

День был золотисто-седой. Кафе примостилось на краешке обрыва над широкой поймой ленивой реки, она серебрилась внизу, между ивами, а другой берег и далекий лес теряли цвет в легкой дымке. А золото было от охряных кленовых ладоней и латунных березовых сердец. И от густо-красной листвы небольших деревьев – я их не знал, но это они делали из охры и латуни золото.

Я сидел с сигаретой в руке и не решался закурить, чтобы не перебить особый аромат октября, теплый, свежий и покойный…

Другие книги автора Эрнест Хаимович Маринин

События стали нарастать подобно снежному кому, когда в офис преуспевающей фирмы вошел элегантный господин с легкой проседью… И безмятежная жизнь менеджера Аси круто изменилась. Она оказалась в центре кровавой разборки криминальных групп. Причем в качестве важного действующего лица, а не просто свидетельницы.

В грохоте и реве рвущейся атмосферы, заслоняя звездное небо взмывшим горизонтом, планета с маху обрушилась на корабль и помчалась дальше по орбите, унося на себе смятую жестянку с полураздавленным человеком в кабине.

Это была всего лишь неудачная посадка, но именно так воспринял Олег момент столкновения. Он был один в корабле, возвращавшемся на Землю. Остальные восемь звездолетов экспедиции еще работали в системе КЗГ-1862-2531С. И сотня с лишним космонавтов. А его отправили на Землю за трусость. Не в наказание, нет, просто трус в экспедиции – слишком большая потенциальная опасность. И командор Янсен был прав, когда утверждал решение экипажа. Действительно, лучше потерять корабль, чем рисковать всей эскадрой. Лучше подвергнуть опасности одного человека, чем сотню. Ошибался Янсен в другом: Олег не был трусом. Вернее, он не был просто трусом. Ему была свойственна осторожность, он предпочитал обойти опасность, а не преодолеть ее. Такое предпочтение еще не трусость. Когда другого выхода не оставалось, у него находились и смелость, и мужество. Олега подавляло не в меру богатое воображение. Оно было его главным талантом, источником идей и решений. Благодаря этому дару он и попал в состав Звездной. Но после посадки, в условиях реальных опасностей и риска, оно обернулось другой стороной, превратилось в источник страхов и подозрений, непрерывно отыскивало все новые и новые угрозы, в том числе и совершенно невероятные. А Олег по склонности характера старался этих опасностей избежать. Со стороны все выглядело трусостью, времени – да и желания – на глубокие психологические изыски не хватало, и его отправили на Землю. Дали корабль, рассчитали маршрут – все шесть нуль-переходов до Земли, но в космосе можно рассчитать не все… «Дельта» вышла из второго броска слишком близко к планете. Будь это первый бросок, Олег сразу ушел бы в подпространство, но после второго нужно было хорошо пройтись заборником по обычному пространству, чтобы возобновить запас вакуума, расщепление частиц которого давало энергию для нуль-переходов. Авария была действительно тяжелой, но воображение Олега превратило ее в непрекращающийся кошмарный катаклизм.

Повезло ли мне? Не знаю. По крайней мере, я не должен круглый день ползать, чтобы отыскивать под снегом пищу. Мне ее приносят – жалкие крохи, но приносят, чтобы я не тратил времени и обучал детей. Утром и днем я учу их, зато вечер мой, и даже часть ночи – все же моя работа не так выматывает, как бесконечное рытье туннелей, я могу сократить ночной отдых – и размышлять.

Я учу детей считать и иногда, если выкрою время, учу думать. А надо бы наоборот… Впрочем, и думать-то они будут нечасто, жизнь их пройдет в непрестанных поисках пищи, но если они научатся думать, то, может быть, исхитрятся чуть быстрее находить мох, прозябающий под толщами снега, чуть быстрее сообразят, как, найдя один гриб, проследить нити грибницы и добраться до следующего, чуть раньше отличат старый ход снежного червя от свежего… И тогда, затратив чуть меньше времени на поиски дневной порции пищи, они, может быть, хоть на минуту задумаются о чем-то, не связанном с едой…

С юга донесся нарастающий гул. Павел нехотя приподнялся, посмотрел, защищая глаза рукой от солнца, и со вздохом опустился обратно на траву.

– Опять колбаса…

Колбаса чуть сбавила скорость, плавно изогнулась на кольцевом съезде, несколько секунд тянулась мимо, подрагивая раздутым лоснящимся боком, наконец кончилась, фыркнула и умчалась под мост, на запад, удовлетворенно дорыкивая на басах. Павел перевалил голову налево и покосился на часы.

«Корсет» вздрогнул и устремился (вообще-то полагалось ему именоваться «Корвет», но когда-то робобаба-машинистка на верфи сделала опечатку, идиотское словечко влетело в регистратор – и кранты; с тех пор мой кораблик страдал комплексами и хронической невезучестью). Я рванул рычаг тяги. Печь гневно загудела. Только тут я вспомнил, что нахожусь в кухонном отсеке и бросился было прочь, но стукнулся коленом о дверцу поддувала. Зашипел от боли и, отчаянно бранясь, хромая и подпрыгивая, заторопился в рубку. «Корсет» все еще стремился, как будто его невольно влекла неведомая сила, я ударил носовыми дюзами, пульт ударил меня по той же коленке, я перелетел через панель экранов и завис в матерой паутине между пультом и передней переборкой. Дюзы грохотали, перекрывая несущееся из кухни шкварчание, но не запах подгоревшей яичницы (на сале). «Корсет» с грохотом ударил в неведомую преграду и остановился.

– Юрис Якобович! – наконец заговорил Казарян, тщательно умостившись в кресле.

– Слушаю вас, Альберт Тамразович, – так же корректно и торжественно отозвался Альтманис и сдвинул брови.

Обычно Тамразович врывался в кабинет пулей, прямо с порога вопил: «Юра, дорогой!» и тут же начинал выкладывать жалобы и предложения. Но если уж начинаются китайские церемонии, жди беды. Предохранительный клапан залип, пар не стравливается, давление растет, и когда наконец рванет – полетят клочки по закоулочкам. Так, кажется, это формулируется в русском фольклоре.

В восемнадцать тридцать двери НИИФПа захлопнулись за Шустеровым. В ушах еще звучали оскорбительно-вежливые голоса лощеных профессоров и наглые реплики из зала. Он не помнил, как спустился по мраморным ступеням, как прошел вдоль стриженых кустов и пересек улицу. Перед глазами что-то блеснуло, он остановился и, прикрыв глаза, продолжал считать про себя – уже третью тысячу.

– Ну что, решитесь вы наконец? – прозвучало над ухом.

– Что, простите? – не понял он.

Саврасову досталось неудобное кресло – спинка не откидывалась. И лицом против хода. Это действовало на нервы, и без того напряженные. За окном неслась мокрая ночь, чиркая дождем наискосок по стеклу. Время от времени поезд сбавлял ход, проплывали мимо высокие пригородные платформы с рябыми от ветра лужами под сиреневыми ртутными лампами на столбах. Потом платформы стали низкими – сюда уже не добегали от Москвы электрички. В Стогове поезд остановился на минуту. Захлопали двери, потянулись по проходу в поисках свободных мест лохматые парни в блестящих куртках под кожу, мужики постарше в синих тяжелых плащах, бабы в мокрых болоньях, с затянутыми мешковиной и выцветшим ситчиком плетеными корзинами… Лязгнули буфера, вагон качнуло, плеснулась скопившаяся в выщербленной оконной раме вода, сбежала прерывистой струйкой по темному линкрусту…

Популярные книги в жанре Рассказ

«Все живое на Земле имеет право на жизнь.

Если оно хочет жить, конечно…»

Австралийский писатель описал тяжелую жизнь ракетчиков полигона Вумера, ракеты которых сбивают бумерангами аборигены. Журнал «Вокруг света» 1961 г., № 6

Это рассказ о женщине, которая пережила Отечественную войну, разруху и многое другое. Но, несмотря на все трудности, она не утратила оптимизма и своей поистине неиссякаемой жизненной энергии. Для меня эта женщина - символ ушедшей советской эпохи. 

Сверкающий на солнце идеально вымытыми стеклами, карбонно черный Mercedes SL 500 медленно и осторожно припарковался возле шикарного торгово — развлекательного центра в самом сердце Таллинна. Из приоткрывшейся двери автомобиля показалась сперва черная трость, а за ней и обутые в Ллойды ноги водителя. Опираясь на трость, из машины вылез суховатый, но еще бодрый старик, в дорогом английском костюме, обошел автомобиль и взял с заднего сиденья объемный, но легкий пакет.

Дайвер Егор со своей семьёй покупает квартиру в городе Анапа и неожиданно сталкивается с некоторыми археологическими фактами, которые приводят его к весьма интересным открытиям.

Для широкого круга читателей, а также всем интересующимся историей и археологией Краснодарского края.

Это была пустая, просто нелепая затея. Заведомо пустая. Как же так случилось, что я дала согласие? Ума не приложу.

Произошло это прекрасным летним вечером, в воскресенье. Я села в троллейбус в центре города и отправилась в самый конец двенадцатого маршрута. Вот уже год, как там поселилась одна моя старая знакомая. Но я никогда не была в этой ее квартире. Да и старую помнила смутно — давно не виделись. Адрес я записала на клочке бумаги, теперь клочок этот лежал в моей сумке. Никаких поисков: мне нужна была как раз та самая улица, по которой сейчас шел троллейбус, только дальний ее конец. Насколько мне было известно, там в настоящее время сносились хибарки и строились новые многоэтажные дома.

…И по этому городу наугад, ощупью, и все-таки страстно, почти уверенно, не страшась ни звуков своих шагов, ни вольного, спортивного дыхания, идут, несутся двое: она и муж.

Она смотрит только вниз, на асфальт, где, пробиваясь ритмом сквозь темноту, с пружинящей легкостью мелькают мужские ноги. Четкий, как на плакате, рисунок черных мужских брюк. Мужа самого почему-то не видит. Да и незачем ей смотреть, они слиты в беге воедино, намертво.

Летом прошлого года в «Аврору» зашел американец, который предложил нам рассказ, написанный по-русски и, мало того, на питерскую, «василеостровскую» тему.

Из разговора выяснилось: Джордж Мещерский родился на острове Антигони, рядом со Стамбулом, в семье русских беженцев. Приемный отец вывез его с матерью в Россию — сначала в Астрахань, а потом в Ленинград, где отец директорствовал на заводе «Политкаторжанин» (после 1937 года — Витаминный). После блокады молодой Мещерский несколько лет работал в цирке, затем много учился: на биофаке ЛГУ, в Институте имени Лесгафта и заочно — в Институте имени Репина.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Повесть «Третья правда» (1979), опубликованная впервые на родине в журнале «Наш современник» в 1990 году, послужила причиной для большой дискуссии, развернувшейся в печати. Уже само название повести заставляет обратиться к понятию «правда». В «Толковом словаре» дается следующая трактовка этого понятия: «Правда — 1. То, что существует в действительности, соответствует реальному положению вещей. 2. Справедливость, честность, правое дело» (Ожегов 1999: 576). В «Новейшем философском словаре» это же понятие имеет такое толкование: «Правда — в русской народной и философской культуре — узловое синтетическое понятие, обозначающее абсолютную истину, дополнительно фундируемую предельной персональной убежденностью его автора. Конституируя дополнительные „измерения“ к истине, „правда“ в русскоязычной традиции выступает синонимом слов: „закон“, „справедливость“, „правосудие“, „обет“, „обещание“, „присяга“, „правило“, „заповедь“ и т. п.» (НФС 2001: 89).

Леонида Бородина называют несломленным романтиком. В «Русской современной прозе» его творчество представлено книгой «Посещение», включившей в себя произведения, написанные в разные годы. Без пафоса, не бия себя в грудь кулачищем, но с мудрым сердцем говорит писатель о своем постижении России — и сквозь смуты и шатанья, сквозь стужу лагерей и диссидентские раздоры проступает Россия глубинная, где существуют любовь и верность, где все подлинное, как в рассказе «Лютик — цветок желтый» и в «Повести о любви, подвигах и преступлениях старшины Нефедова». Герои заглавного рассказа «Посещение» и повести «Расставание» жаждут веры и прочной нравственной опоры в этой непростой жизни.

«Для счастья мужчине нужна женщина, а для полного счастья – полная женщина», – убеждена московская журналистка Люся Лютикова. Вот только немногие с ней согласны – девушки изводят себя новомодными диетами, а все прекрасные принцы давно женились на худющих барби. Тем удивительнее было признание старой подруги Вари: жених не просто доволен ее пышными формами, он настрого запретил худеть, мол, все тощие барышни – закомплексованные истерички. Но недолго Люся завидовала Варвариному счастью. Похоже, возлюбленный попросту откармливает бедняжку, как гусыню на День благодарения. Может, он задумал что-то страшное? Вскоре Варя пропадает при крайне странных обстоятельствах, а все попытки выйти на след ее странного кавалера приносят шокирующие результаты…

Леонид Бородин мало знаком советскому читателю, так как его произведения, написанные в последние два десятилетия, издавались лишь за рубежом, а сам писатель судом «брежневской эры» был отторгнут от общества.

В 1978 в издательстве «Посев» во Франкфурте-на-Майне вышла первая книга Л. Бородина «Повесть странного времени».

Произведения Л. Бородина отмечены многими нашими и зарубежными премиями — итальянской премией «Гринзане Кавур» («Расставание»), премией французского Пен-клуба («Повесть странного времени»), премиями журналов «Юность», «Наш современник», «Роман-газета», премией правительства Москвы.

В предлагаемую книгу включены пять повестей («Повесть странного времени», «Встреча», «Третья правда», «Гологор», «Женщина в море»), в какой-то степени автобиографичных, их объединяет одна мысль — в любые, самые тяжелые времена человек остается человеком, если он верен нравственной Правде.