В ожидании полуночи

Ветер дул стылый, пронизывающий, плотная ледяная стена, и одновременно узкий, верткий, со множеством коротких тупых и вертких щупалец, что забираются под одежду, выдувают, высасывают самые маленькие комочки тепла, что еще гнездятся в промороженном насквозь теле, хватают жадно, давясь и толкаясь. Но тепла не так много, на всю стылую застывшую поляну явно не хватит. Тепло рассеется по ней сверкающим золотым, но невидимым ворохом, раствориться без следа в ледяной темноте, сгинет, как сгинет и человек, случайно забредший в эти темный дебри. о есть еще лес, суровый тяжелый, хвойные деревья, с потрескивающими на холоде ветвями и крошечными капельками твердой как вар смолы, что когда то текли, веселились янтарной живицей, пахучей кровью деревьев. Впрочем, и сам бор тогда смотрелся повеселее, когда по краям пробивалась молодая зеленая травка, сочная и упругая, когда в лесу пели птицы, а по утрам солнечные лучи падали сквозь кроны как сверкающие острые копья, что несут свет и жизнь каждой мелкой и не очень твари. Хороший был тогда лес, и иногда можно было увидеть даже молодого барсука, худого, но бодрого после долгой зимы, бредущего по своим делами по ковру прошлогодних листьев. Барсук — редкий зверь и не встретишь его вот так в Подмосковных лесах. Впрочем, это было не Подмосковье с его населением в три человека на пол квадратных метра. То было летом, в Июне, Июле и августе, когда трав а уже темнеет, а кое где желтеет раздавая по ветру семена и одуряющие, накопленные за знойную пору запахи. А сейчас был октябрь, последние числа его истекали и скоро придет следующий месяц, а потом бор-тайгу надолго укроет снежная тяжелая пелена, придавит, скроет следы летнего разгула, скует. о в лесу будет также тихо, как и сейчас. Есть особенность у этого леса: За последний год в него ни разу не ступала нога человека. А посему и зверь здесь не пуганный. Была поляна, та пустошь, по которой нагуливал себе силу тяжелый ветер, охотясь за жизнью как высшее выражение энтропии. Голая круглая поляна, а вокруг черной изгородью ледяной бор, черный настолько, что кажется монолитным как массивная видимая даже в полночь скала. Кстати полуночь была недалече, девять часов, но уже смерклось, схолодились октябрьские сумерки, и все затянула тоскливая звенящая тишина, не такая, какая давит, а та, что царит в могилах, полная, всеобъемлющая, которой уже не надо ни на кого давить, а только хранить покой павших. Даже ветер не гудел, лишь чувствовалось легкое, но холодное давление на кожу, покалывало крохотными коготками. Хорошо хоть небо звездное, да полная луна как яркий фонарь висит в небесах, маленькая, яркая, скрывающая щербатый рот и разрушенные ямы глаз. Посреди поляны стояли камни, и если где ветер и мог выдать себя, то только на них, но воздушные струи бессильно прокатывались по отполированной за века глади серого гранита. Камни стояли в сложном узоре, поблескивающие монолиты, чередуясь, и образуя не очень ровный полукруг вокруг исполинской, бросающей блестками плиты, с квадратными когда-то гранями, сейчас источенными и выщербленными. Главный монолит чуть покосился, оброс мхом, сейчас твердым и ломким как стекло, но простоять еще мог годы и годы, главенствовал, кидал свою неровную тень на пожелтевшую мертвую траву у подножья. Странные был камни, чем-то напоминали, может быть Стоунжедж, чем то древнее языческое капище, чем то древних египетских Коллосов, а может быть все это вместе, одновременно узнаваемое и чуждое, так что мороз по одубелой коже при одном взгляде на эти валуны. о капища здесь никогда не было, это сооружение было древнее пирамид, да и люди никогда не имели к нему отношения. Больше того, люди вообще появлялись здесь лишь два раза. Восемьсот лет назад. И сейчас. Посреди этой мертвой поляны, в тени от главного монолита, угрюмого, налитого тяжестью лет, прямо на ледяном, пронизывающим ветру, сидел человек. Крепкий старик, с твердым морщинистым лицом, длинной седой бородой, что не вилась, а лежала окладистой, длинной, тщательно расчесанной. В простой полотняной рубахе, почти в рубище, он сидел на голой земле, сложив под себя ноги, с босыми ступнями, и не двигался, словно был белыми и странным отражением монолита. Таким же угрюмым, старым, берегущим последние капли жизни. Подле него на земле лежало теплое кашемировое пальто, и клетчатой шерстяной шарф, а рядом — роговые очки с перетянутой изолентой дужкой. Смотрелись странно, но эти вещи напоминали о том, что этот человек не всегда был таким, тогда, когда он жил в большом городе, маясь от шума машин и слепящего света ртутных ламп по ночам. Иногда он с тоской оглядывался на эти предметы, такие простые и уютные, бытовые спутники жизни, он вздыхал, и тогда чувствовал леденящие укусы ветра пробивавшегося крохотными льдинками сквозь тонкую ткань. Старик вздыхал, качал слегка головой перехваченной тонким кожаным ремешком, но поделать ничего было нельзя. Он был главным, и ему сказали явиться вот так. В одной тонкой рубахе. Ему гарантировали, что в ближайшие три часа он не умрет. И он им верил, с удивлением, однако, чувствуя, что не почти не ощущает холода. Он не боялся. И ждал. Бор вокруг был молчалив и, глянув туда, ты не боялся увидеть горящие рубином и золотом глаза. Как же, при взгляде на эту монолитную древесную стену возникало четкое ощущение, что никакой жизни там нет и быть не может. Темное царство воплощенной гибели, холода мрака, когда ты должен бояться за убегающее из груди тепло, а не шипастой твари, что может прыгнуть на затылок. Однако в темноте послышался шум. Оглушительно треснула ломкая ветка под чьей-то неосторожной ступней, и в прожекторе лунного света обрисовался человек. Был он молод, с бледным испуганным лицом, говорившем о том, какие страхи пришлось пережить пришельцу в походе между черных, мерзлых стволов. Одет в вытертые джинсы, дешевую кожаную куртку, и разхоженные матерчатые кроссовки, тонкие и зябкие, как нельзя более не подходящие к концу октября. а спине у прибывшего болтался рюкзак, когда то яркий, оранжевый. А сейчас в ледяном лунном свете казавшемся серым, бесцветным. Рюкзак тоже был потертый, потерявший контуры до полной бесформенности, и судя по тому как человек его нес, почти пустой. Пришелец остановился, зябко ежась, правый рукав куртки распорот об острый сучок, затем увидел старика, неподвижно сидящего у камней, и с вопросом посмотрел на него. Впрочем, была во взгляде его и некая доля странной надежды. Старик кивнул, не сказав не слова, и прибывший, сел, подложив под себя старый рюкзак, может быть для тепла. Хотя какое тепло могло долго задерживаться в этом мертвом краю. Тоже уставился на монолиты, горько, и спокойно, без доли неверия, как бывает у нас во сне. Снова хрустнуло. Из леса, но совсем с другой стороны явился еще один. Этот был постарше, лет тридцать с короткой бородой, и очками с толстыми стеклами. Волосы у него свисали длинными и слипшимися прядями, а сам он тяжело дышал и покачивался, испуганно лапая тяжелый гладкий дипломат, что выпускались в стране лет тридцать назад. Грубый, с острыми углами. Он мотнул головой увидев старика, затем его взгляд перескочил на прибывшего раньше, и он резво направился к нему. Тоже сел, чуть в стороне, молча, кинул взгляд на главный монолит, опустил голову, застыл, глядя теперь мерзлую землю. Неподвижный, сгорбленный силуэт. Старик смотрел как они появляются, один за другим, с разных сторон. Кто не слышно, крадучись, кто топая и отдуваясь, кто с руганью ломающий хрупкие леденелые ветки. Они шли сюда, появлялись на поляне, испуганно смотрели на монолит, гробовой плитой нависшей над всеми, затем их взгляд перескакивал на старика, а потом на кучку людей неподалеку. Они, прижимаясь к земле, тихо шли к уже пришедшим. Рассаживались, уже молча, и сдерживая дыхание, замирали на глазах, каменели. Они были совсем разные, но у каждого имелась одна роднящая их черта. а лицах прибывших явно отпечаталось обреченность, и слабое, затухающее неприятие происходящего. Сев, на окружающих больше не смотрели, либо ползали невидящим взглядом по хрупким сизым травинкам, либо чуть испуганно и прибито глядели на монолит, с равной мощью поглощающий как любой свет, так и живые, внимательные взгляды. К десяти часам поток приходящих закончился, а присутствующие неосознанно расположились полукругом, редкой цепью обходящий монолит и сидящего пред ним старика. Монолит был виден всем, старик тоже, и была видна заглядывающая через край камня луна. Их было шестеро. К двоим, пришедшим первыми, присоединилось еще четыре человека: мощный грузный мужик, неопределенного возраста, в заляпанной чем-то брезентовой куртке, с низко надвинутым на глаза кепаре, из-под которого изредка поблескивали маленькие угрюмые глазки. Древний как мир дед, в засаленном ватнике, с обрюзгшим, отупелым лицом, держащий у себя на коленях суковатую палку. Человек лет сорока, одетый прилично, у него одного глаза не тупо смотрели в пустоту, а пугливо бегали из стороны в сторону. И наконец тип в дорогом теплом плаще, с поднятым воротником, в попытке закрыться от всепроникающего ветра, так, что лица было не видно. Они сидели молча, ждали чего-то, а затем как по команде подняли глаза и скрестили взгляды на старике. И тот понял, что пора начинать. — Все пришли. — сказал старик негромко, и ему показалось, что кожа похрустывает, растягиваясь. Словно уже успел заледенеть, замерзнуть, покрывшись тонким и хрупким слоем прозрачного льда. Показалось так и другим, но они уже не реагировали на странности, накушались в последние пол года. — Все тут. Думаю, присутствующие знают зачем мы тут собрались, у всех были сны, все помнят, знают, но я все же хочу еще раз пояснить, можно сказать, собрать воедино все что мы знаем. Они молчали, неотрывно глядя на старика, и в их взглядах мороза было больше чем во всей этой распроклятой осенней тайге. Пришедшие сюда никогда не видели друг друга, не встречались, но им было сказано прийти сюда, и они пришли, наплевав на долгую дорогу, на холод, опасности этих совсем еще диких мест. Они устали, но противиться приведшей их воле не могли. Старик помолчал, вспомнил и собственные тяготы, лишения затем произнес: — Нам было дано понять. Всем по разному, во сне, в видениях, в болезненном бреду. Нам было дано понять что здесь, на этом самом месте, миру будет явленно Последнее Чудо. Они кивнули, ровно как один. У каждого за плечами были полгода мучений, страха, надежд, хождения по врачам, и недельных запоев. Что делать, когда тебе каждую ночь сняться сны, в которых ты узнаешь судьбу мира, такую большую, тяжкую, настолько что нельзя вынести человеку. Что тебе делать, если ты видишь это и наяву, когда голос у тебя в голове повторяет одно и тоже, заставляя бросить все, работу, родню, место где ты родился и прожил всю жизнь, и пуститься в длительное, безумное путешествие сюда, в тайгу, в дикий северный край, где лето настает не раньше Июля. Они утомились, устали бояться. Думать о собственной невменяемости, пить снотворное по ночам, но все равно вскакивать с дикими криками, когда твоя комната кажется темной душной западней, облепляющей вокруг, стесняющей дыхание. Они утомились, и теперь отдыхали, зная, что назад уже не вернуться, мосты сожжены, и в зыбком будущем мире только они сами да этот камень останутся вечными свидетелями происшедшего. о они были корыстны. Старик знал это, он и сам кинул все, приехав сюда, а ведь дома у него осталось трое взрослых детей, уже и внуки пошли, и как хотелось бы ему умереть в окружении любящих родных. о не дано, не дано. — Мы не знаем, что за силы явят нам Чудо, — сказал он громче, — Может быть это Бог? Может быть дьявол, а может это те языческие силы природы, что существовали за долго до того как появился человек. Мы не знаем, потому что человеку не дано много знать. Он лишь выполняет, что ему говорят. Снова кивок, и тишина стоит над поляной, морозная, тяжелая. — о мы знаем, что Чудо будет, и нам известно, что мы были избранны, как семь совершенно разных людей из разных мест. Мы избранны, как свидетели, помнящие и знающие о Чуде. Потому что после того как это случиться, мир будет совсем другим. И останемся только мы, чтобы вечно носить в себе память о прошлом. Пришедший первым парень кивнул, скривился, словно что-то вспоминая. — Каким станет мир после того как Последнее чудо будет явленно? — Сказал старик, обводя всех взглядом, задерживаясь на секунду на лицах. — Может быть, он останется совсем таким же, только будут мелкие изменения. А может все что мы знали исчезнет. Вместе с нашими городами, нашими родными и близкими, может даже это будет мир уже не людей. Все может быть. о точно таким как был ему остаться не дано, и мы тому живые свидетели. Они смотрели на него, ждуще с долей легкой грусти, и тяжелой печатью обреченности на лицах. Позади тепло очага, позади свары и ссоры, позади доброта близких, отныне они одиноки, и буду вечно несли свой крест, смотря вокруг и не находя знакомого. Потому то и не боялись люди, которым уготована участь стать вечными чужаками, не темного леса вокруг, не чудовищной нереальности холодной поляны. Никто не чего не говорил, все было сказано раньше, вместе с криками, плачами. Угрозами и проклятиями, и теперь им оставалось рассказать лишь одно, но позже, когда время будет приближаться к двенадцати. — Вы знаете. — произнес старик с натугой, старался чтобы голос не дрожал. — Что Приходящее Чудо определят люди, и вы в частности. Какое Чудо захочет все человечество, таким оно и придет в этот исчезающий мир, таким станет. А мы, свидетели, получим свое чудо, маленькое, и личное, стоит лишь попросить, выразить. Все это понимают? Кивнули. И на лица на миг вернулась жизнь, обратив их из ледяных масок в умеющую чувствовать боль плоть. Старик замолчал. Зря он говорит эти слова, они знают, понимают и чувствуют, они смирились и привыкли, они не сошли с ума. о ему хотелось заполнить хоть как-то это ледяную хрустальную преграду, что разделяла его и всех друг с другом. Заполнить живым разговором, вместо того чтобы тупо сидеть и ждать. е по людски это, не по человечески. Он глянул вниз, на покрытое колкими льдинками пальто, теплое, не прохудившиеся, купленное в Москве пятнадцать лет назад. Простая домашняя вещь, только она и связывала сегодняшнего старика, сидящего в белой рубахе на ветру, с миром которого скоро не станет. Да, он не всегда был таким, словно высеченным изо льда, и не похожий в общем то уже на человека, вон как они взирают на него, со страхом, словно от старика лучиться белый, все выжигающий свет. Почему так случилось? Как произошло? — Не исключено, что от наших просьб и будет определен характер предстоящего чуда, его направленность и свойства. Быть может, мы сумеем оставить мир похожим на то. Что когда-то знали. А теперь, давайте я представлю каждого, чтобы мы знали тех с кем нам придется делить клеймо чужаков. Жесткие слова, но зачем скрывать от кого то истину? Они ведь и так знают ее, без вялых слабых слов старика. Он снова замолчал, стыдливо глядя в землю, а монолит за его спиной, видевший и познавший за время своего существования в тысячу раз больше старика, стоял прочно непоколебимо, стремился утопить жалкую кучку людей в своей чернильной, непроглядной тени. Хоть бы какой ни будь звук из леса. Шорох или шум, но нет, тишина, такая прочная, вязкая, какая бывает только в самый разгар зимней ночи. Тогда, в полночь, когда еще предрассветные шумы не раскрасили даже самую унылую местность. — Хорошо, — сказал старик, поднимая голову, — давайте я назову вас всех, так как только мне было дано узреть в своих снах и вас, помимо той силы, темной или светлой что хочет явить вое Чудо. Они не кивнули, но их молчаливое одобрение было ясно видно. И пусть им не грозила смерть, а скорее наоборот, бессмертие, вели они себя как приговоренные к казни. Что ж, Чудо явит себя в полночь. а закате одного, и рассвете другого дня, когда реальность смешивается и переливается, и как говорят, можно увидеть будущее и прошлое. Старик кивнул на крайнего пришельца, того человека с дипломатом, который он тискал в руках, не понимая, наверное, что на него можно сесть, избежав нежелательного контакта со стылой землей: — Илья Севелев. Тридцать пять лет. Место жительства — Москва. По профессии ученый, собирался защищать диссертацию. Тот кивнул, отнял, наконец, руки от дипломата, положил его на землю, чуть слышно скребнув твердым пластиком о каменную землю. — Владислав Сафьянов, двадцать лет, студент. Тоже из Москвы. Пришедший первым, коротко кивнул старику, к остальным даже не повернулся. — Василий Сарычев. Тридцать восемь лет. Грузчик. Проживает в Новосибирске. Детина в кепаре, не пошевелился, по неподвижности почти сравнявшись с монолитами. Старик, однако, кивнул на него. Затем кивок на следующего: — Савельев Иван Петрович. Шестьдесят девять лет. В настоящий момент пенсионер. Родился и прожил всю жизнь в Подмосковном городе Климовск. Дед, в ватнике хотел что то сказать, но закашлялся, долго и надрывно, весь сотрясаясь, исходя крупной дрожью. Рука с клюкой ходила ходуном. Сидящий рядом тип в плаще, сделал вроде движение приблизиться, помочь, но дед испуганно шарахнулся от него, в сторону, все еще сотрясаясь в кашле. Старик в белой рубахе терпеливо переждал кашель и указал глазами на следующего: — Александр Кислинский. Тридцать два года писатель-реалист. Живет в Санкт-Петербурге. В прошлом году получил престижную литературную премию. Человек с бегающими глазами вздрогнул при упоминании своего имени, испуганно вглянул на монолиты. Дернулся даже назад, словно хотел обернуться на чернеющий позади лес. о если кто и мог выскользнуть сейчас из темноты, то только злобный кусачий ветер, или сама смерть. Писатель, обернулся, застыл, только пальцы у него нервно подергивались, подрагивали. Нервничали все, это понятно, не удалось им даже за полгода мытарств с собственным раздваивающимся рассудком полностью примириться с этим. Да и то полгода назад, можно было терпеть, зная, что проживешь в знакомом мире еще долгие месяцы. А теперь, когда времени осталось до полуночи? — Сергей Резцов. Двадцать восемь лет. До недавнего времени жил в Волгограде. а данный момент работы не имеет. о, думаю скрывать нам тут нечего, связан с тамошней преступной группировкой. Мужик в плаще даже не шевельнулся. Смотрел серьезно, выдержка у него была получше чем у других. — Ну что ж, — сказал старик, — видимо все. Нам было сказано: за час до полуночи назвать свои желания и прошения, а пока нам остается только ждать. Он замолчал, в который раз бессильно понимая, что не может никак своим слабым дрожащим голосом разрушить эту хрустальную преграду, что заняла всю поляну, огородив свидетелей от него и друг от друга. Воцарилась тишина, и только ветер легонько посвистывал в бессильной злобе, пытаясь вырвать мелкие, пожелтевшие травинки, последний след ушедшего в никуда лета. Люди сидели, из них стремительно уходило и растворялось в черном небе тепло, но им было наплевать, до полуночи они не умрут. Как возможно не умрут и после. Крайний слева, тот ученый с дипломатом, Севелев, повернулся к сидящему рядом студенту и тихо сказал: — Да, попали мы. Как вам кажется? Владислав Сафьянов, называемый друзьями, которых он никогда больше не увидит, просто Влад, шевельнулся, повернул к Севелеву растерянное лицо. Сказал осторожно: — Это естественно, мы все это знаем. Зачем повторяться? — Но ведь мы единственные свидетели предстоящего Чуда. Почему бы нам не попытаться угадать, каким оно будет? — Зачем? — Спросил Сафьянов. — Подойдет полночь и мы это узнаем без всяких прогнозов. — о ни сидеть же нам вот так молча, и ожидать. Как казни ждем ведь. Влад, помолчал, нет нужды доказывать обратное, хотел даже отвернуться, но потом все-таки произнес: — Это не казнь. Это хуже. Я ведь никогда ни мечтал о вечной жизни. Зачем мне ходить по чужому миру вечным свидетелем? — у ни вечным. — сказал Севелев с легкой ухмылкой- всего каких то триста миллиардов лет, и за миром нет нужды присматривать. — Шутишь, да? — спросил Сафьянов устало. — Нет, просто стараюсь быть оптимистом. Я всегда такой был. Подумай, мы же не на эшафоте стоим. Мы ожидаем Чудо! Чудо после которого мир станет лучше, чище, светлей. — Светлей? о он будет не наш. е для нас. Легкое облачко наползло на луну, мигнуло. И поляна погрузилась в кромешный мрак, только монолиты выделялись как то в темноте, может быть, излучая свой собственный, черный тяжкий свет. — у и что? Мы сидим здесь и оплакиваем свое, личное. Потерянную родню, потерянную жизнь. о что наши с вами жизни по сравнению с судьбой целого мира? Сафьянов, кивнул, задумавшись. Глупо строить гипотезы, но это дает иллюзию жизни, может быть слегка возвращает давно утраченное душевное равновесие. — А ты сам то, как думаешь? — отбрасывая <�вы> спросил студент — стоишь ли ты судьбы целого мира, который ты обречен не спасать и возвеличивать, а пассивного наблюдать за его взлетами и падениями? — То есть, стою ли я? — А то, что мы существуем в двух мирах. Один большой, реальный. Мир снаружи, где существуешь ты я и шесть миллиардов других людей. А есть еще один, не менее большой, сложный, но это мир нашего сознания, он внутри и существуешь там только ты сам, и порождения твоего рассудка. Так стоишь ли ты, всего мира? — Ты хочешь сказать, можно ли променять свой внутренний мир, на счастье внешнего? — ответил вопросом Севелев — ты на какой кафедре учишься: учился, студент? — Философии. — Угрюмо ответил Сафьянов, и упер взгляд в землю. Сказал не поднимая головы: — Ты не ответил. — Отвечу: Можно, став свидетелем во благо этого мира. — Так свидетелем, а не его спасителем и благодетелем. — Все равно можно. Люди издревле жертвовали собой во благо чего-либо. Деревни, города, страны, планеты. Сафьянов усмехнулся. Сказал: — Это твое мнение. Как считают другие? Он поерзал, повернулся к сидящему в середине дуги грузчику: — А вы как считаете? — Отвали. — Буркнул грузчик, поглубже засовывая зябнущие руки в карманы. Был он угрюм и диковат. — Вот те мнение. — Сказал Севелев потише, а то участники дуги уже кидали вопросительные взгляд, прислушивались. — Это не мнение, это так. Они все испуганны, хотел бы я знать. Каковы будут их просьбы. — А твоя? — спросил ученый вкрадчиво. — Мою ты узнаешь, когда будет одиннадцать. — Ответствовал Влад и замолчал. Луна медленно, и тяжело сползала с зенита. Казалось, прилипла огненным брюхом к небосклону, и теперь дергается, отдирается, но сползает с купола. Чтобы не мозолит глаза своим мертвенным светом. Ведь даже такой свет в конечном итоге отголосок тепла, солнца. — И все же. — Не унимался Севелев — каким ты видишь мир в котором свершилось Чудо? — Утопия наверное. Зачем обсуждать. Если свершиться то, чего хотят все люди, то у нас не будет войн, болезней, голода, люди не будут сориться, обижаться, начнут развивать науки. Культуру и все такое прочее. Только: — Что, только? Вроде бы самая радужная картина? — Только утопия, она есть утопия. Утопия не жизнеспособны. И мир где не будет войн, болезней и голода, будет мир без будущего. Война, есть мощный стимул прогресса, именно на войне развитие нового идет быстрее всего. То же самое к науки, а про культуру. Как можно создавать сильные книги, музыку или еще что если ты живешь в довольствии и неге? Ведь самые потрясающие произведения были созданы авторами именно в момент душевного кризиса! — Да, где-то такое было. Можно еще вспомнить дискуссии о бессмертии. Там вроде говорилось, что, победив смерть человечество остановится в развитии. — Угу, я об этом, — произнес Сафьянов, — это ли будет? — е хотелось бы. о ведь мы узнаем. Надо быть в таких вопросах немного фаталистом. Сидели неподвижно, старик даже отвернулся к своим монолитам. Что-то шептал. А в воздухе сквозило четкое, явное ожидание. — Знаешь, что мне это напоминает? — вдруг спросил Влад. Сафьянов, оторвался от дум, в которые незаметно перешла беседа: — Что? — Помнишь, в детстве, когда нам было лет по шесть. — Всем было. — Так вот, на каждый новый год, в преддверии двенадцати всегда сквозило такое ожидание. апряженное такое, восторженное ожидание чуда. Сказки что придет сбоем часов. Было у тебя такое? — Было. Ты ожидал и подарки, но самым главным для тебя вот это самое ожидание, атмосфера необычности, чудес: Кто ж знал, что так все обернется. Так откликнется: — Вот мы и сейчас: ждем. И снова чудо. о почему мне не весело? — Потому что это чудо для всех, а не для тебя лично. — Скоро- неожиданно пронесся над поляной голос Старика- уже скоро одиннадцать. Приготовьтесь изъявить волю! — Да, уже скоро, — торопливо сказал Севелев, — не унывал бы ты так. Говорят, человек привыкает ко всему. — Там же все будет чуждо. — И к этому привыкнешь, ко всякому. е так уж тяжела наша с тобой доля. — Ты так думаешь? — Четко произнес Сафьянов. — Чудо снизойдет на внешний мир, и он измениться навсегда. о внутренний мир останется неизменным, храня в себе память о бывшем. Как мы сможем жить, помня о том, что все было иначе? — Ну, может: — начал Севелев на тут по поляне разнесся тонкий, резкий писк, тихий и моментом угасший, а следом вспикнуло еще раз, в другой тональности, даже вроде бы проигралась какая то мелодия. Влад взглянул на свои часы, старенькие, электронные, батарейку не раз менял. Как еще работают здесь, на морозе? а стылом октябрьском ветру, когда дыхание зимы чувствуется уже гораздо явственней, чем последний выдох жаркого лета. Две единицы. Одиннадцать. Как там было? За час до конца света. — Остался час! — провозгласил старик громко, и голос его, уже не дрожащий, мощно грянул над поляной, люди всколыхнулись, подняли глаза, испуганные, но и одновременно жадные. Чудеса тоже бывают разные. — Называйте свои просьбы, и да будут они исполнены в том, новом мире. Давайте, начнем! Молчание, все смотрят друг на друга, ожидают, что первым заговорит. Наконец голос одного прорезал ледяной воздух. Севелев, ученый, встал и громко крикнул, обращаясь к старику, монолитам и всему угасающему миру: — Я хочу получить обелевскую премию! — крикнул он, и присел обратно, с каменным выражением лица. Сафьянов смотрел на него с удивлением. — Я хочу жить в другой стране. Подальше от этой грязи. — это Сарычев, грузчик. Сидящий рядом с ним дед — пенсионер, встрепенулся, почти вскочил, качнувшись и чуть не упав. Чудо, чудо будет явленно всем, но только им позволено будет получит еще и последнее желание. Дед, трясся. Глаза бегали дико и безумно, он обратил взор на монолиты и выкрикнул свою просьбу: — Я хочу стать молодым! а него повернулись, все знали, что чудо будет, но почему-то просьбы у них не касались такого глобального. Савельев, качнулся еще раз, тяжко осел на землю, сгорбился. Теперь он будет ждать. Воцарилось молчание. Оставшиеся двое переваривали сказаное. Старик произнес громко: — Дальше! Встал писатель. Глаза у него застыли, но в них горело что-то мрачное, тяжелое: — Я, — сказал он, — хочу, чтобы писатель Анатолий Кассеев, который в этом году был признан лучшим, обойдя меня по трем номинациям, и получивший премию в этом году, ослеп, обезумел или еще каким образом потерял способность к работе. Все! и он резко присел на свое место, уставился в землю ни глядя не на кого. Опять молчание. — у хорошо, — сказал старик — а чего хочешь ты, Резцов, боевик Волгоградских бандитов. Что нужно тебе? Резцов хихикнул, поднялся, открывая лицо, сказал с насмешкой: — Что мне надо? Денег конечно. Крупную сумму денег, дабы расплатиться долгами. — Денег? — спросил старик. — И все? — Почему бы и нет? — скрипуче сказал Резцов и вернулся на свое место. — Ну, хорошо, остался один. Твое желание Влад Сафьянов, студент? Сафьянов поднял голову, обернулся на Севелева, но тот сидел, глухой и безучастный ко всему на свете. Студент задумался, а потом обронил: — Что мне нужно? Счастья, наверное. — Счастья? — переспросил старик — такого абстрактного счастья? — Почему абстрактного? Простого, человеческого. — у понятно, все сказали, теперь будем только ждать. Настала тишина, в который раз, все сидели, переживали, переваривали сказанное соседями, перебирали свои варианты невысказанные, невыполненные, которым теперь не свершиться. И каждому было в тайне неловко. Впрочем, что таиться, если все останется за порогом нового мира? Наконец Сафьянов сказал в тишину: — Премия, зачем? А если после чуда не будет никаких премий? — обращался к Севелеву, а тот угрюмо ответил: — А если будет? Ты посмотри, какие желания выбрал остальные. Конкретные направленные. А вот ты выбрал счастье. Зачем? — Затем что просьбы гарантированны исполняться. Люди ловят это счастье, всякими способами. Нередко находят, но снова упускают из рук. А я его получу. И, наконец, узнаю, что же это такое на самом деле. — Что ж, — сказал ученый, — все на этой поляне так или иначе ловят свое счастье. Только разными способами, но только ты нашелся попросить его вообще. — Теперь скоро случиться Чудо. Каким оно будет после такого? Хорошим, плохим, злым? Да и бывают ли плохие чудеса. — А это, смотря, кто смотрит. Луна, наконец проползла половину пути до линии горизонта, сейчас скрытой зубчатой линией бора, расширялась, набухала на глазах, становилась менее яркой, светилась насыщенным. Почти теплым желтоватым светом, стала похожа на дорогой сыр. А на диске проступило Лицо. Ощерилось, словно повело провалами глаз, всеми своими морям и бухтами, что на самом деле есть каменистые равнины. Ведь под беспокойной гладью бушующего моря, всегда скрывается непоколебимое гранитное дно.

Другие книги автора Сергей Болотников

Сергей Болотников

Снег за окном

Снег, снег за окном. Мягкий, пушистый и одновременно колкий, жесткий. Снег метет, снег падает, он заваливает окна, оседает толстым, мертвым слоем на подоконнике. Плохо видно, но вся улица тоже в снегу, он танцует в слабом умирающем свете уличных фонарей. Свет колеблется, играет, но не в силах охватить улицу, он уже не может отхватить свой кусок мостовой у тьмы. Он слаб, потому что на него нашлась большая управа, чем ночь. На улицу приходит рассвет. Слабый, зимний, красноватый, он прогоняет тьму и приглушает фонари. Фонари это знают. Они не сопротивляются и скоро погаснут. Их ночь прошла. Но она настанет вновь. Сероватый свет бьет в глаза, мешает уснуть, а с улицы несется надрывный гул сотен машин. Рев, гудки, скрежет шин по льдистой мостовой. Город. И его проклятье. Там, на улице, машины несутся вперед. Вялые сонные водители за рулем. Они плохо видят, ведь стекла машин заморожены. Но они несутся, и ноги у них давят на газ, и если они собьют кого-нибудь на мостовой, то это не их вина. Это вина города. И снега. Кручусь в постели, отчаянно пинаю ногами скомканное одеяло. Неприятная, потная ткань, одеяло выбивается из простыни липким ворсистым языком, щекочет ноги, неприятно. Поверх одеяла еще одно, что сползло на бок и свешивается с кровати. Тяжелое, оно тянет вниз и остальное. Еще раз поворачиваюсь, засовываю руку под подушку. Так удобнее. Пусть под подушкой всего лишь голый, полосатый матрас со странными желтоватыми пятнами, да и простыня сползла, все равно так удобней. Спать. Тяжелый утренний сон, в который проваливаешься, как в яму. В черную, глубокую, и ты останешься в ней надолго, может, до двенадцати, а может, до трех. Иногда кажется, что кровать - это большая, налитая чернью губка, в которую погружаются все твои сны. И чем больше ты спишь, тем сильнее она наполняется. Сны падают сквозь кровать, кошмарные и добрые, серые и цветные. Пусть говорят, что цветные сны снятся только сумасшедшим. Я знаю - это не так. А кровать впитывает их, принимает в себя, затем потихоньку испаряет, поднимает вверх серыми удушливыми испарениями. И стоит теперь на нее лечь, как тебя тут же начинает клонить в сон. Тяжелый и серый, от которого трудно проснуться, даже если в глаза бьет светлое майское утро. Наверное, это зима виновата. Или этот снег, серый и пустой, что скрывает всю грязь и мерзость, накопившуюся за лето. Снег играет в прятки, не дает увидеть истину нашего мира. Снег пуст. Он Пустота. Жарко. Открыть ли форточку? Впрочем нет, шум машин прорвется сюда, заметается над потолком с трещиной в штукатурке. Он вонзится в уши, поднимет, уничтожит сон. Лучше уж терпеть. Все равно надо вставать. Маленький красный будильник на полке. Почему он так стрекочет? Почему не был слышен этой ночью? Почему? Стук, стук, стук - мерный механический ритм. Будильник неутомим, у него есть цель. Он отсчитывает минуты приходящего дня. И ему наплевать, что его стук отзывается тяжелыми ударами глубоко в мозгу. Надо вставать. Надо вставать и идти в новый день, пусть он будет таким серым, холодным и равнодушным. Зима всегда равнодушна и холодна. Пинаю простыню и ощущаю, как выбивается поролон из матраса. Нет, уже не уснуть, это маленькое красное чудище решило все-таки меня поднять. Стук, стук, стук. Невозможно терпеть. На улице кто-то орет. Разносится мат, который с трудом пробивает оцепенелую утреннюю тишину. Все, сна больше нет. Он еще придет, попозже. Чуть-чуть. Отпихиваю одеяло и осторожно сажусь на краю кровати. В глазах плавает сероватый дымок сна. Сквозь него различаю себя. Утро, очередное хмурое утро. Пустое. Странное ощущение. Кажется, голова подвешена отдельно от тела на длинных серебристых нитях. Я вижу себя, но это не тело поддерживает рассудок. Сознание предпочитает плавать в стороне или в глубине, как вам угодно. Снег идет на улице. Снег и тут, в сероватой дымке. Вижу, как ноги самостоятельно ищут тапочки. Странно, я им этого не приказывал. Пусть, так надо. Пол холодный и деревянный, можно засадить занозу, если пройдешь голыми пятками. Шлепанцы клетчатые, но внутри гладкие, кожаные. Жаль, хотелось бы немного уюта в это серое утро. Осторожно сжимаю голову руками и окидываю взглядом пространство. Маленькая комнатушка. Крохотная, и дышать в ней нечем. Обилие мебели, потекшие желтоватые обои на стенах и доски, торчащие из-за каждого шкафа. Это реальность. В ней я живу, и ничего не изменить. Но почему все так мерзко и чуждо с утра? Возле кровати ковер. Коричнево-серый, и некая птица на нем падает. То есть, возможно, она должна взлетать или делать воздушный пируэт, но мне всегда кажется одно: птица падает. Падает безостановочно, в бездонную серую пропасть, может быть, заполненную колкими ледяными крупинками. Стол. Компьютер в углу. Сейчас он выглядит грязным и потертым. Его не хочется касаться. Он напоминает пустые бутылки на столе, что остались после вчерашнего празднества, потерявшие привлекательность, от одного вида которых тянет на рвоту. Сижу на кровати и пялюсь мутным взором в глубину квартиры. Вспоминаю сегодняшний сон, утренний, приснившийся перед самым рассветом. Во сне белые-белые улицы. Сверху падает снег и окружающие дома мутны, нерезки. Они темны и холодны, и ни одно световое окошко не прерывает поверхность черного монолита. Стреляют собак. Я слышу резкие залпы ружей и испуганный, агонизирующий вой попавших под дробь дворняг. Псы сразу не умирают, горе-охотники не могут точно попасть. Собаки лают, воют, и их истеричные вопли эхом возносятся к крышам домов. Во сне я выглядываю в окно. Там белый снег, искрящийся под яркими лучами фонарей. Во сне они ярки, как маленькие солнца. Синие и беспощадные. На белую искрящуюся пустоту выскакивает одинокая собака, и я понимаю, что она осталась одна. Ее морда в крови, а глаза безумно сверкают. Она останавливается посреди улицы и издает тоскливый надрывный вой. Последний тихо умирает наверху, в кружащейся тьме. И никто не отзывается, никто. Только одинокий вопль оставшейся без собратьев собаки. Так и мы периодически кричим, только можем позволить себе кричать беззвучно. Я отхожу от окна. Я боюсь, знаю, что сейчас произойдет, не хочу это видеть. Выстрел. И тишина. Может быть, пустота, а затем грубый отрывистый смех. Лающие звуки, прыгающие по стенам. Я понимаю, что они собираются делать, они убили всех псов, а теперь хотят стрелять по окнам. Я знаю это и боюсь, боюсь, что стекло сейчас разобьется. С тем и просыпаюсь. Сейчас, сидя на краю скрипучей, шаткой постели, помню лишь черного пса, медленно кружащего по ослепительной белизне. Странно. Что это может значить? Но надо вставать и идти, срочно приказать телу двигаться. Что же было вчера? Все то же самое. Нет, никаких попоек, я просто читал до трех ночи. Совсем не хотел спать, наоборот, ближе к ночи я становлюсь активней. Я - ночное существо. Вот почему так мучительны серые утра. Встаю, это удается легко, даже удивительно. Действительно, мне казалось, что тело сковано тонким слоем ледовой корочки. Почему? Ведь на самом деле этого нет. Есть лишь серый рассвет и снег за окном. В два шага пересекаю комнатушку и выхожу в большую прихожую. Здесь пахнет сыростью. Куда сначала: в ванную или на кухню? Риторический вопрос. Я не хочу есть, но мне сейчас нужна вода. Ковыляю на кухню. Она маленькая, из одних острых углов. Холодная, вон и форточка болтается, постукивает о стекло. Стук, стук, как будильник. У форточки тоже есть цель. Беру со стола бутылку с темной, выдохшейся газировкой. Делаю глоток, два, горло обжигает, и я давлюсь этой кислятиной. Во рту, наконец, начинает ощущаться вкус, он кислый, резкий и отдает тухлятиной. Смотрю на жидкость в бутылке. Почему-то похоже на кровь, но я знаю, что это всего лишь вода, лишенная газа. Запиваю все это заваркой. Так-то лучше. Есть, конечно, не буду, не до еды сейчас, да и не могу я по утрам есть. Еда не жуется. Хочется рукой подвигать челюсть для улучшения процесса. Иду в спальню, натягиваю одежду, а затем неторопливо бреду в ванную. На пути меня все равно заносит, и я ударяюсь в шкаф. Ничего, это зима. В ванной останавливаюсь перед зеркалом, но не смотрю. Набираю горсть пахнущей ржавчиной воды и осторожно ополаскиваю лицо. На зубную щетку смотрю с отвращением. Холодно, и почему-то щетка кажется мне аналогом половой тряпки. Гадко. Поднимаю глаза и смотрю на себя. Ничего нового, меня не беспокоит мой внешний вид. Только вот глаза, красные, отекшие, с мелкими прожилками в уголках. Странный взгляд. Интересно, как я смотрюсь со стороны? Плевать. Выхожу из ванной и в коридоре начинаю одеваться. Надо идти. И пусть за окном пустота, я должен кое-как доползти до института. Дальше легче. Натягивая одежду, вбиваю ноги в ботинки, тяжеленные, зимние. Твердые персональные гробики для ног, как их кто-то обозвал. Не помню кто, но я понимаю его. Тяжелый тулуп, что прямо сгибаюсь под ним. Рукавицы на руки. Я готов. Пакет, еще один внутри, краска на полиэтилене ободралась и являет миру причудливую головоломку цветных кусочков. Так и мир наш, он обшарпан, краска с него сыплется и исчезает в пустоте. И остается лишь снег. Выхожу на площадку и хлопаю дверью, все, она заперта. В это хмурое утро я вряд ли попаду в замок ключом. Спускаюсь вниз, оглядывая серые стены. На них мат, рисунки, все привычно, черные маркерные линии сливаются, плавятся в глазах. Не до них сейчас. Толкаю дверь и выхожу. Я на воле, или в клетке побольше, это уж кто как считает. Падает серый безликий снег. Он пушистый, крупный, его много. Много и народа на улице, такого же безликого. Серые тени, вот кто они. Серые тени бегут мимо, мимоходом скользят по тебе глазами, растворяются. Это не люди. Это прохожие. Когда-нибудь придут домой, скинут тяжелую зимнюю одежду. Может, тогда они обретут личность, станут сами собой. Но пока они безлики и уподобляются снегу. Иду по улице, ловлю снежинки на рукавицу. Снег сегодня сухой и не лепится. Впрочем под колесами машин он все равно стаивает, обращается в липкую грязную кашу. Она будет липнуть к колесам, пытаться тормозить машины, кажется гадкой и норовит обрызгать проходящего пешехода. Что ж, она имеет на это право, ведь каше уже никогда не стать вольной снежинкой. Она не равнодушна, она мерзка. Иду дальше, прохожие словно расступаются, сплошной поток масок, безликих лиц. Идется почему-то тяжело, все время спотыкаюсь о снег. Да и на тротуаре та же каша, только здесь она хватает за ноги. Перебегаю дорогу перед самым носом автомобиля. Иногда думаю, что будет, если я неожиданно споткнусь? Если упаду под непрерывный железный поток машин. Не думать об этом, я всегда перехожу осторожно. Это новая улица, она такая же серая, но у нее есть отличие. На столбе, справа от дороги, висит табличка: "Москва". Столица. Табличка указывает в глухую бетонную стену. Это смешно и глупо. Москва рядом? Нет. Москва далеко. Прохожу площадь, глядя себе под ноги. Люди спешат, они почти бегут, спотыкаясь на снежных завалах, и даже снег здесь другой. Он больше не падает лениво и спокойно. Он носится, рвется и бьет в лицо колючим кулаком. Но ничего, осталось недолго. За площадью парк с голыми деревьями, здесь неподалеку всегда парит канализация. Мерзкий запах, но он придает черно-белой улице хоть какую-то реальность. Улыбаюсь, бреду вперед и бессильно волоку пакет с тетрадями. Толстые, в зеленой коже фолианты. Бред, я не собираюсь столько писать. Скорее всего, из них я буду дергать листы по надобности. Серое небо сверху. Снег и лед под ногами. И холодно. Почему же так холодно? Впрочем я знаю: холодно бывает и летом. Замечаю старый разбитый "Москвич", стоящий возле приземистой девятиэтажки. Сколько стоит здесь эта машина, ободранная и помятая, снег на ней скопился полуметровым слоем. Лишь фара, как больной измученный глаз, пялится на проходящих. Он хотел бы ездить, но с колесами, вмерзшими в лед, это невозможно. Прихожу в институт. Крупное каменное здание, какое-то квадратное. Осторожно толкаю тяжелые стеклянные двери. Если толкнуть сильно , дверь может вернуться и сильно ударить. Может быть, даже убить. В вестибюле тоже холодно, и статуя Ломоносова слепо пялится на меня. Больше в помещении никого, странно. Почему так? Бреду к расписанию, надо узнать, что у нас сейчас. Гардеробщица хмуро косится, интересно, за кого она меня принимает? Небось, за наркаша какого? А что, вид у меня подходящий и даже движения замедленные. Только это не то. Просто сегодня все утро идет снег. Строчки расписания расплываются перед глазами. Бабка сзади прожигает спину огненным взглядом. Прямо ненавидит, за что только? Почему люди такие? Пустота. Белая пустота. Вот что я вижу в расписании. Мучительно сосредотачиваюсь, всматриваюсь. Но пустота не исчезает. Нет ничего, сегодня первые две строчки пусты. Первая и вторая пара. Нет у меня никаких занятий вплоть до двенадцати. Тупо смотрю в расписание. Иногда строчки видны кристально ясно, иногда все закрывает туман. Зачем я шел? Или все это было напрасно? Расписание черно-белое, бесстрастное, а в центре - пустота. Вот так, серая пустота. Утром и вечером. И завтра, и вчера - пустота. Ничего сегодня нет, мог бы поспать гораздо дольше и шум бы не помешал. Пожимаю плечами, мучительно хочется пить. И снова холодно. Бреду прочь, домой, пусть там пыльно, но тепло. Почему-то испытываю ощущение сродни отчаянию. Почему? Почему? - вот главный вопрос. Но ему не пробиться сквозь снег. Ничему не пробиться? Прихожу домой. Идти сюда всегда мучительно. Ты хочешь добраться до дома скорей, перебираешь ногами, но на самом деле двигаешься как вялая осенняя муха, и движения твои гасит снеговая каша. Дома. Снимаю тулуп и с облегчением скидываю ботинки. Каркасы, они натирали мне левую ногу долго и упорно и, возможно, добились своего, теперь там будет мозоль. Неважно, я знаю, что мне теперь нужно. Подползаю к компьютеру, бухаюсь на стул. Нет, теперь компьютер не выглядит гадким. Наоборот, он белый, теплый, он друг. За ним хорошо. Щелкаю выключателем, и тихое гудение вентилятора сразу наполняет душу покоем. Как просто, тихий гул, и скоро комнатушку заполнит теплый воздух. Вздыхаю. У меня есть противоядие от серых будней. Втыкаюсь в Виндоус, а затем в маленькое черное окошко логина. Пальцы елозят мышкой, а мозг отдыхает. Модем надрывно хрипит, посылая частичку меня в далекие дали. Они не серые, цветные. Мне нужно поговорить, все рано с кем и все равно о чем, любая тема прогонит серую, липкую, как сны в матрасе, тоску. И, может быть, я смогу не заснуть. Втыкаюсь в чат. Странно, ну тут сегодня только кто-то один. Его имя странно. Присматриваюсь: "0". Просто ноль. Зеро. Вхожу сам, пальцы прыгают и выбивают на клавиатуре нервную дробь. - Привет, 0. Что за странный никнейм? В ответе нет приветствия. Фраза: - Обычный. Ноль серый, у него нет цвета. Я фиолетовый, всегда любил подобные цвета. - Может, это аббревиатура? - спрашиваю. - Нет, это ноль, зеро, пустота. - Пустота? - Да, пустота. Что ты знаешь о ней? - В ней ничего нет, - печатаю я, и рука на секунду зависает над enterом. - Не всегда, - говорит ноль, - иногда бывает так, что в пустоте что-то есть. - Что же может быть? - Ну, например, снег, - бесстрастные точки на экране, кто стоит за ними? Я бессильно смотрю в экран. Пустота? Что же сегодня за день? - А еще? - печатаю я. Руки бегают сами по себе, я лишь наблюдаю. - А еще люди, город, ржавые машины. Еще это шумная площадь и умирающий на белом снегу пес. Пустота - это несбывшиеся надежды, серый, плоский мир за окном. - Я понимаю, пустота бывает везде. Есть она и в душе. Но откуда это знаешь ты? - Я знаю, - чуть печально отвечает зеро, - потому что я и есть ничто. - Но ты же пишешь. Вот эти строчки на экране, разве не так? - Да, строчки, это видимая часть пустоты. А за ними ничего нет. - Но как ты можешь доказать? Как? - А ты проверь, - говорит ничто и исчезает. Я тихо сижу на стуле, гудит компьютер и соединение вот-вот оборвется. Связь плохая. Что я забыл еще сделать в это серое утро? Ах, да, я протягиваю руку, и она погружается в монитор. А затем падаю лицом в экран. Я знаю, что не ударюсь. А за стеклом и правда, одна ПУС-ТО-ТА.

Сергей Болотников

Байки на костре

------------------------------------------------------------------------"Хочу, чтоб сказка не кончалась!" из неопубликованного сборника заведомо неисполнимых желаний. ------------------------------------------------------------------------

Дорога уходила за поворот, петляла, пугала рытвинами и жуткими трещинами в асфальте. С высоты птичьего полета ползущий по ней подержанный автомобиль напоминал старого больного жука на тонкой дорожке полузасохшей смолы. И тащился он также быстро. Глубокая промоина отозвалась в теле машины тяжелыми стонами, грохнула подвеска, звякнули бутылки в багажнике. Двое едущих отозвались неразборчивыми ругательствами. Третий, на заднем сидении, промолчал - его укачало. -Черте что, а не дорога, - проворчал Кононов - Сергеич, ты, куда нас завез? Шофер, его ровесник - с каменным выражением лица наблюдал за разворачивающимся впереди полотном. Потом коротко усмехнулся: -Не боись, доедем. Я эти места так знаю, как ты никогда знать не будешь. Как вот их! - и он оторвал от баранки мясистую красную пятерню и помахал ей в воздухе. Кононов хмыкнул, его собственная пятерня сильно отличалась в размерах. В меньшую сторону. На заднем сидении его племянник - между прочим научный работник, тяжко вздохнул: -Дядь Саш, скоро мы? -Подожди, Вадик. Видишь, Виктор Сергеевич говорит, что скоро. Шофер, Виктор Сергеевич Перевязин величественно кивнув, не повернув глаз. И не сказал не слова. Кононова он знал давно, еще с потонувших во времени школьных лет, а вот его племянника видел впервые. И не сказать, чтобы тот ему очень нравился. Институт закончил, в аспирантуре сидит, работник научный. Сам Перевязин институтов не кончал, всю жизнь простоял и у станка. Денег никогда много не было, скопил только к сорока годам на подержанную серую волгу, с ржавой бахромой на порогах. Эту самую, что сейчас несла их в глубинку. Он хмыкнул, тяжело покачал головой. Вадим, завозился на заднем сидении, отодвигая в сторону гору старого рыбацкого барахла - бамбуковые удочки, дряхлеющие на глазах сетки, исполинские бахилы сработанные лет двадцать назад. Барахла было так много, что в багажник все не влезло и часть пришлось запихнуть в салон. Вот и делил Вадим продавленный диван с блестящими оцинкованными ведрами, полными пакетиков с червями и исполинским рваным тулупом - мечтой рыбака. Зимнего. Зачем нужен этот тулуп в разгар лета, племянник Кононова и предположить не мог. Эти двое и бутылки хотели сюда поместить, но Вадим не дал, для него совсем не оставалось места. Он не хотел ехать на эту рыбалку. У него были дела поважнее, чем распивать с двумя пожилыми работниками (о да, он знал что из себя представляет рыбалка), на берегу сонной речки. Если бы только не дядя Саша, который искренне хотел показать племяннику настоящую рыбную ловлю, ноги бы его здесь не было. Не пришлось бы делить замкнутый объем автомобиля с угрюмым Перевязиным, которого Вадим считал настоящим старым снобом. И судя по всему, пользовался взаимностью. Он снова вздохнул. Мягкая и валкая подвеска волги производила на него укачивающее действие и пару раз, на лихих виражах он был близок к тому, чтобы попросить мрачного Виктора Сергеевича остановиться, и под, наверняка, насмешливым взглядом старого трудяги, опорожнить желудок на пыльную обочину. Сдержался, не хотелось позориться. Кроме того, у него жутко разболелась голова, - что ни говори достойный конец такого хорошего дня. Хороший день середины июля катился к своему завершению. Удушающая, сухая жара спала, хотя от асфальта еще активно парило теплом. Покрытие иногда тихо потрескивало, но уже не норовило приклеятся к колесам, как в полдень. А солнце посылало красно-оранжевые лучи у самой кромки леса. Лес тут был в основном хвойный, сине-зеленый, и потому в свете заката казался совсем черным. Тянулся он с обеих сторон от разбитой двухполоски и внушал Вадиму какие то неясные опасения. Истинное дитя города - он не любил места, где на двух сотках скапливается больше одного полузасохшего дерева. Пару раз он видел, как сквозь деревья блеснула речка - узкая, но быстротекущая, и потому без признаков тины. Вода была ярко синей и играла тысячью золотых солнечных зайчиков. Да, на такой речке можно провести весь день, смотря, как поплавок кувыркается в желто-голубой ряби. Тогда все казалось терпимым. Тогда он еще не устал. Перевязин сказал, что рыбачить хорошо на закате, а потом на рассвете. И был не преклонен. Дядя Саша во всем соглашался - он тоже был опытным рыбаком. -Да не напрягайся ты так, Вадик, - говорил он с улыбкой - скажи спасибо, что не в конце августа рыбачить едем! Сейчас что с утра, что с вечеру одно - теплынь. А на рассвете купнуться можно. Вода - парное молоко, закачаешься! Вадим криво ухмыльнулся. Он терпеть не мог вставать рано, и даже годы учебы не вытравили из него стремления спать как можно дольше. Иногда, на обочине встречались, похожие на сказочные избушки автобусные остановки с забавными бревенчатыми лавочками. Все они были абсолютно пустыми, и за все время путешествия от областного центра им на дороге встретилось лишь две машины. -В деревню, в глушь, в Саратов, - подумал Вадим и снова тяжко вздохнул. Пустые остановки действовали ему на нервы. Казалось, в этом диком краю вообще никто не живет. А ведь и не скажешь, что московская область. Пусть и ее самая южная граница. В остальном же, вечер был великолепен. Так как могут только быть великолепны июльские вечера - теплые, безветренные, со светлеющим на глазах темно синим небом. Сладкая солнечная истома, накопившаяся к вечеру, не спешила покидать землю. В темнеющих лесах распевали дневные птицы, а потом стали замолкать, одна за другой, задремав в теплом недвижимом, воздушном покое. В редкой березовой рощи пропел припозднившийся соловей. А потом тоже умолк. На восточной части небесного свода зависла луна - невесомая половинка, словно начертанная белой гуашью на синем картоне. Этим вечером, сквозь прогретый летний воздух даже она казалось теплой и уютной. Хороший был вечер. Троим же путникам, этого видно не было. Стучащий и ревущий мотор надежно глушил тихое очарование утомленного дня, а луны через крышу не было видно. Все что им оставалось, это созерцать мрачные ели по сторонам, да ухабы и колдобины давно впереди. В том, как они поочередно возникают впереди и исчезают под капотом машины, был какой то гипнотический ритм. Каждая яма отзывалась на корпусе глухим "бум", да еще нервным всплеском в Вадимовом желудке. Да, это действительно было увлекательное путешествие. -Скоро, - вдруг проронил Перевязин. -Что? - спросил Кононов. -Счас через три километра свернем. Потом чуть-чуть по грунтовке и мы на Огневище - место такое, там когда-то село стояло, а потом сгорело. Насовсем. Кононов кивнул, Вадим на заднем сидении прикрыл глаза ладонью, посмотрел, как солнце скрывается за острым частоколом еловых верхушек. Раз - и кажется, что ель истекает оранжевым пламенем из маковки. А вот сияние исчезает и округа бледнеет. Воздух словно густеет, так, словно можно почувствовать и потрогать рукой скопившееся дневное тепло. На дорогу впереди пали резкие тени, а лес налился насыщенной чернотой. Вадим представил, как сейчас там - ступаешь по гладкому ковру пожелтевшей хвои, натыкаешься на черные колючие ветки, разводишь их руками. В ельнике душно и тяжело дышать - угрюмый и корявый лабиринт чешуйчатых стволов. Без крыши, но зато с надежными стенами. И не звука - хвоя гасит любой вскрик. Кто живет в таком бору? Племянник Кононова знал, что здесь водятся волки. Серых разбойников раз в сезон выезжала отстреливать бригада охотников. Для них это было своего рода развлечением, и иногда вместо волка они как бы случайно подстреливали лося, или дикого щетинистого кабана. А одни раз недосчитались одного своего. Писали об этом в газетах, да только дело было настолько темное, что никто не мог рассказать, что конкретно там произошло. В том числе и охотники. Мог бы, наверное, рассказать сам покойник, просветить людей, каким образом у него сразу оказались рваная рана на шее и пулевое отверстие в затылке. Стреляли из его собственного ружья, это доказали эксперты, и на оружии были лишь его отпечатки пальцев. Собственно это и спасло остальную бригаду от длительной отсидки, и на отстрел теперь выезжала другая, более выдержанная. А волка в тот раз ни одного не взяли. -Смотри! Вон человек идет! - сказал вдруг Кононов с переднего сидения. - Слышь, Вить, у нас когда последняя остановка была? -Да с полчаса назад, - ответил из-за руля Перевязин, - народ здесь не живет почти... Вадим оторвался от созерцания ельника, уставился вперед. На дороге стало темновато, и их водитель включил подфарники волги. Слабенький желтоватый свет пал потрескавшийся асфальт. Впереди, по пыльной обочине вышагивал путник. Высокий, худой, с рюкзаком за плечами и длинных рыбачьих бахилах. Точно таких же, что делили заднее сидение с Вадимом. -Да он рыбак, похоже, - произнес дядя Саша - на речку твою идет. Давай подкинем человека, что ему ноги стирать? Перевязин хмыкнул: -Рыбак... а удочки у него где? А ведро с мотылем? -А у него, небось, спиннинг складной. Как в рекламе, сам с полметра, а потом раз - и удилище и катушка крутится. Да удилище раздвижное, на любую рыбу. Профессионал... -Профессионал... - пробурчал Перевязин - волосатый больно. Вон патлы, какие. Да какой он рыбак... - но скорость сбавил. Скрипнули тормоза, машина поравнялась с идущим. Тот остановился, а Кононов открыл свою дверь, высунулся наружу. На взгляд Вадима путник и вправду не был похож на рыбака. Чуть постарше племянника Кононова с длинными нечесаными волосами почти до плеч. Одет в потертую, еще советских времен брезентовку со споротой эмблемой. Явно не рыбак, а вообще непонятно кто. Хиппи не хиппи, куртка простая без значков. И эти бахилы - сырые, словно совсем недавно заходил в них в воду. Июль стоял засушливый, и значит, лужи исключались. В лесу, что ли водоем отыскал? Рюкзак путника был чем-то плотно набит. Чем-то твердым, увесистым. На гири, похожим. Дядя Саша тоже увидел все эти отличия от среднестатистического рыбака и его энтузиазм слегка приугас. Он колебался полсекунды, но потом радушие все же взяло вверх, и он обратился к остановившемуся: -Будь здоров, мил человек! Далеко идешь то? А то садись, подвезем. Путник заколебался, кинул взгляд на уходящую вперед дорогу, поздоровался вполголоса: -Сдрасьте... если можно, а то мне до самого Огневища пешком. -Отчего ж нельзя, - отозвался Кононов бодро, - мы как раз до Огневища едем. А раз так, чего тебе ноги зря стирать. Давай назад... Вадик, подвинь барахло, человек сядет. Гость уже тянул заднюю дверцу машины. Двигать барахло, Вадиму собственно было некуда, но он как мог утрамбовал его, передвинувшись в центр, так, что его левая нога больно притерлась к ведру с мотылем. Новый пассажир кое-как разместился рядом. Сказал: -Спасибо еще раз, а то в сапогах этих, - он указал на бахилы - по асфальту лучше вообще не ходить. -Конечно, - поддержал словоохотливый Кононов - в них в речку зайти, по песочку мягкому - самое оно. А ты в этих тракторах по асфальту шпаришь. Ну, это ничего, - он откинулся на сидении, устремил взгляд вперед - Виктор Сергеевич нас в момент докинет! Правда, Вить? Виктор Сергеевич искривил уголок рта. Это и был весь его ответ. Его мнение. Вадим понял, что новый пассажир также не нравится Перевязину. Может быть даже больше Вадима. Откровенно говоря, их попутчик казался странным и самому Вадиму. Был он бледен и страшно худ - на лице выпирали острые скулы, а кожа у него была нездорового бледного оттенка. Волосы падали ему на лоб сальными прядями. И когда он откидывал их, возле кромки волос мелькал свежий шрам. На впалых щеках выпирала, по меньшей мере, трехдневная щетина. Седая. Вадим не мог ошибаться. Путник не выглядел старым. На первый взгляд он еще даже не перевалил за тридцатилетнюю отметку, и волосы у него были черные, без признаков белого. Вот только щетина имела бледный серебристый цвет. Цвет старости, что ежедневно видит в своем зеркале дядя Саша, когда бреется по утрам. И если такую щетину запустить - получится седая, окладистая борода с несколькими черными волосами. У молодого то человека! Попутчик молчал. Его глаза поблескивали в полумраке машины. Слишком поблескивали. Путник выглядел изнуренным, нездоровым. -"А что если он болен?" - подумалось вдруг Вадиму -"что если у него инфекция? Вон как глаза сверкают, словно при высокой температуре! И сидит с нами в замкнутом объеме машины. Ах, дядя Саша, зря ты решил его подобрать". Сам Кононов то и дело поглядывал в зеркальце заднего вида на нового пассажира. Видимо его посещали те же самые мысли. Но путник, словно не замечал осторожных взглядов, он неотрывно смотрел на мелькающие за окном стволы деревьев. Луна над головой наливалась молочным светом, как свежая никелированная монетка. На крыше машины она не отражалась - та была слишком обшарпана. Зато призрачный лунный свет стал робко играть на глади воды в близлежащей речки. Несмело пока соперничая с яростными красно-золотыми бликами падающего к горизонту солнца. И все ярче казались два размытых круга света впереди машины. Ночь еще не была близка. Но она уже затаилась на потемневшем востоке, смотрела сверкающим оком первой звезды - ждала. -А что, молодой человек, тоже рыбачить идешь? - спросил дядя Саша, полуобернувшись назад. - Говорят, на Огневище сейчас клев идет, закачаешься! Кононов очень любил это слово и потому лепил там, где надо и там где не надо. В данной ситуации оно явно было не к месту - Вадим, например, уже закачался весьма и весьма. Вернее укачался, и его здорово коробило от развязного дядюшкиного тона. А гость ответил спокойно. Даже чуть менее напряженно: -Да нет. Я не рыбак. В некотором роде я исследователь. -Исследователь? - заинтересовался Кононов - это вроде тех, что по деревням мотаются, землю раскапывают, да черепки всякие достают? Перевязин хмыкнул из-за руля. Его отношение к подобным "исследователям" явно крутилось у него на языке и просило выхода. Но он смолчал. -Нет, - покачал головой их гость, - Тех, что вы назвали, это археологи. Я же слегка по другой части. Я, как бы это сказать, тоже археолог. В своем роде. Но только... ммм... по невидимой части. Дядя Саша кинул на него откровенно удивленный взгляд и странный пассажир тут же замолк, явно решив, что последнее сказанул зря. Его случайные попутчики явно не относились к людям искушенным в названной области. Особенно Перевязин. -Вы уфолог? - неожиданно для себя спросил Вадим - экзорцист? Охотник с биоэнергетической рамкой за болотными аномалиями? Гость вытаращился на него. Резко и испуганно. Так, что Вадим Кононов вздрогнул и усилием воли подавил желание отодвинуться в сторону. Насколько позволяло набросанное на сидение барахло. И может быть еще дальше. -Нет! - поспешно сказал их спутник - нет, совсем другое! Не то, что вы подумали, - он быстро отвел глаза, снова уставился в окно - я не из этих якобы специалистов. Я ориентируюсь в основном на фольклор, на народные сказания... но я не из этих... Он замолчал, глаза его скользили по глади дороги, обшаривали обочину. Вадима пробрала дрожь, и даже его самочувствие отошло на второй план. Разговор в салоне автомобиля неожиданно приобрел какую-то нехорошую сюрреалистическую окраску, а следом повисло напряженно молчание. Даже Перевязин перебирал баранкой несколько нервно. -Ну что ты за чушь несешь такую, Вадик? - спросил Кононов с обиженным видом, понабрался действительно у себя в институте терминов. Людей смущаешь! Рамки, экскорисцы... Вот видишь, сказки человек, оказывается, собирает, фольклер! -Да-да, - сказал гость - сейчас, через километр ответвление от дороги будет. Вы меня там высадите? Меня там ждут... -Высадим, не беспокойся, - проронил Перевязин, впервые за то время как они взяли попутчика, - обязательно высадим. Последнее прозвучало уже весьма враждебно, и Кононов, глянув на их шофера, решил, что на обратном пути попутчиков они брать не будут. Вот только обратного пути у них не было. Впереди дорога шла под уклон, выпрямлялась и ясно стала видна развязка - от потрескавшегося асфальта шоссе ответвлялась простая разъезженная грунтовка. Ответвлялась и исчезала в темнеющем на глазах лесу. Перевязин, видя близкую остановку, и надеясь, поскорее избавиться от странного пассажира, поддал газу, и старая колымага, громыхая стыками раскочегарилась до внушительных для нее восьмидесяти километров в час. Глушитель издавал низкий прерывистый рык, а передок автомобиля совершал плавные покачивания от осевой к обочине. Спешка Перевязина и решила все дело. Когда в свете фар на дороге возникли неясные, но явственно шипастые образования, времени среагировать у него уже не было. -Ааб... - только успел сказать Виктор Сергеевич, а потом был заглушен мощной детонацией передних колес. Хлоп-хлоп - сказали передние колеса. Взвизгнули тормоза и мигом изжевавшие резину диски, шваркнули об асфальт веером искр. Хлоп-хлоп - сказали колеса задние, и висевший на прогнивших креплениях глушитель мощно грянулся оземь. Оторвался, и, громыхая, покатился вниз по дороге. Мощно взревел двигатель. Неуправляемый автомобиль стало разворачивать поперек дороги, он ревел, искрил днищем и выпускал едкие клубы черного дыма. Кипящее масло брызнуло из пробитого картера. Перевязин с побелевшим лицом крутил руль, но поделать против полутора тон неуправляемого металла, он уже ничего не мог. Пьяно вальсируя на днище, волга зацепила обочину, взметнула рой темной земли. Крутнулась и несколько секунд следовала вперед багажником, открывая испуганным пассажирам панораму своего крушения. А потом замерла, в густой черной луже машинного масла. Один обод соскочил и катился куда то по направлению к Огневищу. Пассажиры и водитель молчали. Перевязин тяжело дышал, лоб его был в испарине. Но сказать слово им не дали. Возникшие из лесной тьмы люди в серых балахонах, с неясно видными из-за капюшонов лицами были уже рядом. И не медлили не секунды. Правая передняя дверь была грубо распахнута, и двое выдернули из салона безвольного от шока Кононова. Заломили руки и быстро потащили куда-то в темноту. Дальнейшее произошло так быстро, что для не отошедшего от крушения Вадима все сплелось в один, яростно дергающийся клубок тел. -Да вы че?!! - заорал Перевязин, и, когда открыли его дверцу, мощно пихнул двоих серых балахонов. Те, кувыркаясь, полетели на обочину, завозились там, в пыли, силясь подняться. Одновременно с этим, их попутчик сам распахнул свою дверцу и кинулся прочь. Он явно понимал больше остальных пассажиров машины. Еще два балахона насели на водителя, он отбивался, не давал вытащить себя из машины, что-то вопил. В открытый проем рядом с Вадимом сунулась один из нападающих, капюшон балахона распахнулся и явил в свете тусклой потолочной лампочки жуткую, разрисованную синюшного оттенка краской, рожу. -Нет!! - заорал Вадим, стараясь оттолкнуть этого монстра, но долго ему отбиваться не дали - мастерски выволокли из машины, больно заломили руки, так что смотрел он теперь в разбитый асфальт. -Держи длинного!! - вдруг хрипло заорал кто-то из нападающих. Уйдет!!! Почти волоком, племянника Кононова тащили к лесу. Он вскинул голову и увидел, как их попутчик улепетывает вдоль шоссе, стремясь поскорей достигнуть развилки. В бахилах бежать получалось тяжело, он грузно топал об асфальт. Рюкзак прыгал у него за плечами, но почему-то этот странный тип его не бросал. Это его и подвело - не отягощенные лишним грузом налетчики нагнали его и дали подсечку. С глухим криком беглец повалился и мигом был скручен. Наступило затишье. Двое балахонов, грязно ругаясь, вытаскивали из-за водительского места бесчувственного Перевязина - его голова была окровавлена и безвольно моталась. Их попутчика тем временем пинали на грязной обочине - видимо за то, что пытался сбежать. Он вскрикивал и закрывался руками. От дальнейшего созерцания этих ужасов Вадима спал пыльный и вонючий мешок из грубой дерюги, нахлобученный на голову одним из налетчиков. Ноги заплетались, стремились вовсе отказать служить, а руки у него по-прежнему были завернуты за спину и жутко ломили в суставах. -Пошел, давай! - сказали в спину и больно ткнули чем-то острым, ножом, наверное. Потащили в лес. Толстые, вывороченные из земли корни елей лезли под ноги, он то и дело спотыкался. Но упасть не давали, когда ноги подгибались, почти несли. Пыль забивалась Вадиму в легкие, он мучительно кашлял, глаза слезились, а протереть их не было никакой возможности. Позади кто-то надрывно закричал, глухо, видимо тоже из-под мешка. Похитители выругались и приложили кричавшего чем-то тяжелым. Крик того моментально отрезало, сменившись жалобным и безвольным хныканьем. Шли долго. А может быть и не долго, но когда твой обзор ограничивает портативный чулан мешка из грубой ткани, ты не можешь посмотреть на часы или хотя бы определить время по солнцу. Хныканье замолкло, но Вадим уже узнал голос - это был их неразговорчивый шофер Перевязин. Судя по всему, весь бойцовый гонор с него слетел. Остановились, и племянник Кононова получил чувствительный тычок под колени, упал, неловко завалившись на бок. Руки его больше не стискивали нападавшие, но секунду спустя с глухим щелчком на запястьях защелкнулся холодный металл. -Парня хоть отпустите, изверги! - раздался совсем рядом голос Кононова - ладно мы, нам уже все равно! А ему то жить да жить! -Сиди! - сказал кто-то незнакомый - сиди старик, ты не понимаешь. И не поймешь. Но нам молодые нужнее всего... Мешок был сдернут С Вадимовой головы, и в лицо ему пахнула летняя ночь, да так, что он вынужден был зажмуриться. Пока их тащили по лесу, солнце успело полностью закатиться за горизонт, и утащить за собой закат. Звезды больше не щурились робко по одиночке - смело сверкали с темного неба мерцающими россыпями. Пахло травой, а от земли поднималось дневное тепло - так, словно ушедший день еще остался здесь, в траве, и можно его отыскать среди одуряюще пахнущих луговых злаков. Ночь обещала быть теплой. -Очнулся паря? - спросил голос дяди Саши над самым ухом - как они тебя, не трогали? Вадим попытался подняться, подтянуть под себя одну ногу, но не получилось - на ногах тоже были кандалы. Стальные и такие легкие, что поначалу он их совсем не ощущал. Изогнув шею, он огляделся, но в поле зрения попадало лишь сияющее мягкой чернотой небо и поросль жесткой июльской травы под самой щекой. Неожиданно его подхватили за шиворот, усадили в вертикальном положении. Перед глазами мелькнул силуэт в сером балахоне. -Видно? - спросил он. Вадим кивнул. -Смотри, шоу будет что надо. Перед глазами теперь была обширная поляна - почти круглая, одним своим краем спускавшаяся к густым лесным зарослям, где теперь пряталась темнота. Луговая трава была потоптана и измята, и приютила на себе с пяток палаток ярких кричащих расцветок. Кучка автомобилей стояла на том конце поляны, вставши так, что бы фары были направлены в центр поляны. Впрочем, свет пока не требовался - в центре лесной проплешины полыхал мощный яркий костер, он яростно пожирал щедро подкидываемые поленья, трещал, сыпал искрами в ночную темноту - словно стаями безумных светляков, жизнь которых яркий и огненный миг. Блики прыгали по поляне, освещали ее, выхватывали из темноты лица людей в балахонах. Вадим оглянулся, стремясь увидеть как можно больше. Спиной он упирался в массивную старую березу, ее черные чешуйки больно впивались в кожу. Справа к этой же березе были привалены все остальные незадачливые участники рыбалки и их попутчик. Этот прижимал ладонь к лицу и болезненно кривился. У всех на ногах и руках поблескивали кандалы - цивилизованная версия средневековых оков. Дядя Саша сидел ближе всех и смотрел на племянника, как тому показалось с отчаянием: -Это что же, Вадим? - жалобно спросил он - для чего они нас здесь... Но тот продолжал осматриваться. Происходящее казалось сном - летним сюрреалистическим сном, готовым к тому же вот-вот перетечь в оголтелый кошмар. Еще раз потрогав кандалы, Вадим убедился, что даже упрыгать на них не получится - блестящие серебристые цепочки оков пересекала еще одна цепь, толстая и подржавевшая, которая соединяла их всех, а потом обвивалась вокруг ствола березы. Сковали, надежно. -Не убежишь, - подал голос их спутник, отняв, наконец, руку от левой скулы и явил полутьме обширный лиловый синяк, - они эти цепочки у военных скупают. Партиями. А те, с запада импортируют. -Кто они? - спросил Вадим, - зачем они нас сюда привели. -Они, - мрачно сказал их спутник - да вот они, суетятся, огонь разводят. А для чего? Присмотрись, что там за костром? Вадим Кононов в очередной раз оглядел поляну. Прищуря глаза, попытался увидеть что ни будь за пляшущим пламенем. И увидел, но сначала не мог понять, что означает этот странный паукообразный силуэт с центральным столбом стойкой. Вроде и площадка есть, у самого пламени. Надежная и, судя по всему, стальная конструкция. А потом он вдруг понял. И это осознание наполнило ледяным холодом даже летнюю, душную ночь. Жар костра не растопит этот страх - но этого и не надо. На лбу выступила испарина, а сердце гулко забилось. А вот разум все отказывался поверить. И когда он встретился глазами с Кононовым, тот отшатнулся, и даже попробовал отползти в сторону. Нет, он еще не понимал. А вот их попутчик в панику не впадал, скорее его состояние можно было назвать беспросветной депрессией. Старый рюкзак валялся от него чуть в стороне. -Да, - сказал он - это для нас. Для нас с тобой. И для них, - он покосился на неподвижно лежавшего рядом с ним Перевязина. -Кто они? - повторил вопрос племянник Кононова. Попутчик сделал попытку подползти поближе к Вадиму и в результате дядя Саша оказался зажат между ними и вынужденно слушал разговор. -Посмотри на них, - произнес попутчик, кивая в сторону суетившихся у машин серых балахонов - это сектанты. Обрати внимание на раскраску их лиц. Они язычники. -Как те, что точат идолища, а потом вокруг них хороводы водят? -Ну да, - кивнул их гость, - Только здесь мы имеем дело с неклассическим верованием. У этих в догмах идут сильные вкрапления пантеизма, а все их боги неперсонифицированы. То есть они скорее силы природы, чем личности. Что, впрочем, не мешает сектантам отправлять им жертвы вместе с дымом. -Как с дымом?! - вдруг вскрикнул дядя Саша, - с каким дымом? -И пламенем, - горько усмехнулся попутчик - мы жертвы, если вы еще не поняли. Вон та раскоряка за костром - это эшафот. На нем нас сожгут, слышите! Вадим не ответил, не мог. Мир встал на дыбы и скинул со своей спины безвольного седока Вадима Кононова. А через короткий промежуток времени седок ударится о жесткую землю, и разобьется насмерть. Дядя Саша все еще спрашивал про дым. Голос его дрожал и заикался. -Вы очень вовремя собрались на рыбалку, - сказал их попутчик, - в самое время, когда им потребовались жертвы. И эти, в отличие от других подобных нас не отпустят. Они жертвы знаешь сколько лет уже приносят? -Сколько? - услышал вдруг Вадим свой голос словно со стороны. Глаза же не отрывались от эшафота, находя в нем все большее сходство с раскоряченным восьмилапым пауком. -Их культ дославянский. Ему не менее полутора тысяч лет. Все это время... Сначала были дикие племена, которые водились в верхнем Поволжье. Это их культ. Потом племена истребили, но не полностью, и они ассимилировались с пришедшими на эти земли славянами. Верование не исчезло, они его сохранили, и все это время жертвы приносились с монотонной регулярностью. -Откуда ты знаешь?! - спросил Вадим, оторвав, наконец, взгляд от эшафота. Ему начинало казаться, что сейчас он окончательно потеряет связь с внешним миром и отключится. Это даже будет хорошо - бесчувственному гореть будет не больно. Их гость криво усмехнулся, завозился, пытаясь занять более удобное положение: -Я знаю. Я знаю про все культы в местных лесах. Это не мое основное занятие, но часть его. -А он не один? -Культ? Нет, их тут много. Часть из них составляет бесящаяся молодежь, часть реальные адепты. Вот как у нас тут - некоторые из этих в балахонах, прямые потомки истребленных много лет назад финно-угоров. Да, все шатаются по лесам. Уж сколько раз их пытались истребить, не счесть. А они маскироваться научились, не отличишь от обычных людей. Вот до сих пор и собираются, жертвы приносят в строго определенные ночи. Вот как эта... чувствуешь, какая ночь? Вадим затряс головой. Ничего он не чувствовал, был лишь страх, острый и панический. Хотелось вскочить, сорваться с цепи и бежать прочь, сквозь эти мохнатые колючие дебри, не обращая внимание, что иглы больно ранят незащищенную кожу. Только бы подальше от страшного стального эшафота, подальше от попутчика с его страшными сказками. -Эти ребята, отъявленные пироманы. Они почитают огонь, и частично солнечный свет, - продолжал тем временем тот, - они всегда сжигают своих пленников. У них даже верховное божество олицетворяет собой огненную стихию. Не очень понятно, откуда такое взялось в наших местах, но факт есть факт. Кононов, наконец, замолчал, он вытаращенными глазами смотрел на костер. Кучка сектантов покинула машину, и теперь волокла эшафот прямо к огню. Мерцающий свет упал на железные балки, из которых состояло это пристанище аутодафе и, безжалостно высветил многолетнюю окалину на выгнутых жестких ребрах конструкции. Эшафот уже использовали и явно не один раз. -Они любят артистичность, - сказал попутчик - другие бы облили бензином и подожгли, а этим подавай целый эшафот. Он уже был спокоен, и руки его теперь были спокойно сложены на коленях. Казалось, его не очень беспокоит ближайшая судьба. Вадим вдруг заметил, что на западе небо все еще светлое, а у самой зубчатой лесной кромки отдает бледнорозовым. Закат все еще угасал. Эшафот застрял, он колыхался и дергался благодаря усилиям людей в серых рясах, но не желал сдвигаться с места. Костер поспешно залили. На поляне сразу стало темнее, и от высоких трав пролегли длинные тени к центру поляны. Луны видно не было, она находилась со спины пленников, и только бесстрастно подсвечивало творящееся действо. -Эй, ну вы! Ну, кто ни будь, включит свет, а то ни черта не видать! - крикнул кто-то из сектантов. Неясные тени засновали у машин, задребезжал двигатель, вспыхнули фары, эффектно подсветив эшафот. Тот, наконец, стронули и установили аккурат над курящимся сизым дымом пепелище, где тот и приобрел почти театральную драматичность. Ночной полог с яркими, словно вышитыми серебром звездами стал занавесом. Пахло дымом и травами. Даже фигуры сектантов у эшафота двигались с какой-то мистической неторопливой грацией. Вот только Кононов портил картину, тихо причитая под ухом. Кононов гореть не хотел, Кононов хотел сбросить цепочки и исчезнуть отсюда. И никогда не возвращаться. Название деревушки Огневища, их бывшего пункта назначения, вдруг приобрело для Вадима, какой-то жуткий, сверхъестественный смысл. Дым лениво обтекал эшафот, безмятежно уносился в небо и там растворялся. Что может быть безмятежней летней июльской ночи? Что может быть спокойней? -Июль - странный месяц, - сказал вдруг их спутник, - месяц, когда лето обретает полную силу. Когда трава жесткая, а ночи теплые и не дают уснуть просыпающемуся злу. Когда в лесах зреет папоротник, а сверхъестественное дает знать о себе на каждом шагу. Знаешь как называли июль некоторые из древних местных племен? -Как? - спросил Вадим, хотя ему было совершенно все равно. Он словно очутился в сказке, вот только сказка была недобрая и плохо кончалась. -Безумие земли, - попутчик обратил свой взгляд на темное небо, - земля тоже может быть безумной, хотя и не так как огонь. Бывают дни, когда земная сила так и лезет из недр. Житница - ее так много, что со всем живым и дышащим происходят странные превращения. А иногда и с уже мертвым. -А... - слабо сказал Перевязин возле попутчика. Тот вздрогнул, видимо спокойствие его было напускное. Перевязин сел, тяжело оперевшись о березовый ствол, обхватил голову руками и стал медленно раскачиваться из стороны в сторону. -Сильно видать его стукнули... - робко молвил Кононов. -Сильно, слабо, какая разница! - с жаром оборвал его путник, - все равно сожгут. И уже скоро. Луна вон, всходит! Виктор Сергеевич прекратил покачиваться, глянул на остальных безумными глазами - кровь засыхала у него на лице неряшливыми разводами, делая его похожим на сектантов с их кабалистическими символам на скулах. Он сделал еще одну попытку что-то сказать, но язык не повиновался ему. На поляне закончились возню с эшафотом, накидали на пепелище сухих веток. Притащили канистру бензина и облили хворост горючкой. Скинули балахоны. Взамен их нацепили дурно выделенные звериные шкуры. Среди язычников выделился один нахлобучивший на голову череп оленя, с ветвистыми, поблескивающими рогами. -Вот этот - шаман, - сказал попутчик, - кстати, про них ходят легенды, что они могут перекидываться в зверей и обратно. Веришь? -Нет, - сказал Вадим. -И правильно, нет в них ни сил для этого, не настоящего зла. Хотя кое-что они и могут... Шаману дали в руки бубен, он постоял у эшафота, а потом стал тихонько постукивать в обтянутый кожей круг. Бубен отзывался глухим стуком, бренчал костяными брелками. Шаман притоптывал в такт, потом стал медленно кружить по поляне, тяжело переваливаясь. -Древние шаманы потребляли настойку мухомора для связи с верхним и нижнем мирами. Нынешние берегут здоровье и пользуются синтетическим пейотом - ЛСД. Расширяет сознание ничем не хуже, - продолжал комментировать происходящее их странный спутник - смотри на шамана, он ведь уже не здесь, не с нами. И собирается пробыть в таком состоянии ближайшие три часа. Названный кружился вокруг эшафота все быстрее. К постукиванию бубна присоединилось гортанное пение. Петь шаман не умел - так что получался скорее медленный речитатив. Одна за другой, вокруг приготовленного костра появлялись фигуры язычников. Они чуть покачивались в такт пению, но потом Вадим понял, что движения их не скоординированы и замедленны. Видимо они находились под воздействием того же зелья, что и шаман. Дым больше не поднимался от кострища, луна выглянула из-за кромки леса как раз над головами пленников, блеснула мертвым светом на полированном оленьем черепе. -Где я? - спросил Перевязин. Это были его последние осмысленные слова, потому как в этот момент словно возникнув из лесной тьмы, перед прикованными появилось четверо язычников, держащихся плотной группой. Они чуть приплясывали в такт бубна, диким образом напоминая тинэйджеров с ночной дискотеки, не могущих перестать пританцовывать из-за действия экстази. -Пришли?! - издевательски бросил им в лицо попутчик, - хотите сжечь меня во славу вашим грязным богам? На костре я постараюсь так вонять, чтобы их там всех наизнанку вывернуло! Язычники стояли, чуть покачиваясь, один расплылся в широкой ухмылке, и луна преобразила его рот в кривой черный провал: -Остынь, - сказал один из них, - твоя очередь будет на рассвете, ты пойдешь на жертву солнечному кругу. Это большая честь, слышишь! Солнце дарит свое тепло, но и заемное ему совсем не помешает. Твое. Попутчик замолчал, видимо обдумывал новую информацию. -Ну что? - сказал кто-то из палачей - берем этого? В группе кивнули и деловито стали отцеплять Перевязина. Тот взвыл, стал отбиваться, лопоча что-то невнятное. Вадима поразил этот почти мгновенный переход от немногословного, спокойного Виктора Сергеевича к этой бормочущей обезьяне, вяло отбивающейся от своих мучителей. -"Вот так" - подумалось племяннику Кононова - "Вот чего стоит хваленая рассудительность многих из нас, и целостность личности - хрупкий сосуд из горного хрусталя. Ударь покрепче - и не станет того человека, что ты столько лет знал". Было безумием думать о подобном с такой ситуации, но поражающие идиотской глубокомысленностью думы упорно лезли в Вадимову голову. -Да что же вы делаете то, а?! - плачуще воскликнул дядя Саша, рванувшись в своих цепочках на палачей. - Оставьте его, сволочи!! Цепочки звякнули, натянулись, частично протащив за собой попутчика. Тот скривился, когда браслеты врезались в кожу. Один из язычников коротко пнул Кононова в живот, того отбросило, и он приложился о березовый ствол. Воздух вылетел у него из груди со слабым "ааххх..." и он беспомощно завалился на бок. Попутчик потянул цепь на себя, так, чтобы Кононов принял вертикальное положение: -Вы не пытайтесь дергаться, - сказал их спутник, - ни к чему здесь геройствовать. -Слушай старик, - поддержал крайний справа палач - он дело говорит. И они ушли, ведя перед собой на цепочке Перевязина, как какого то ученого циркового медведя. Сломленного и ничего не понимающего. Шаман уже горланил вовсю, народ у костра пошатывался в такт, взмахивал нелепо руками. Яркая монетка луны гипнотически сверкала над головами. Александр Кононов тихо плакал, закрыв лицо руками. Попутчик был спокоен, на эшафот не смотрел, выводил на земле руками какие то фигуры. Перевязина подвели к костру, дернули за цепь. Он попытался отшатнуться, закрыл голову руками, но его бесцеремонно потащили прямо на эшафот. Палачи действовали слаженно, подгадывая движения под ритм бубна. Со стороны это выглядело как гротескный противоестественный балет - красиво и до невозможности страшно. -Ныыыыы!! - закричал Виктор Сергеевич, и был вздернут на покрытую окалиной площадку. Прямо под ним исходила бензиновыми парами куча сухого хвороста. Перевязин сучил ногами, бил по металлу, пока его привязывали к центральному столбу, шаман ходил кругом, подпрыгивал, сверкал пустыми глазницами на черепе. Бубен гулко отдавался в лесу сотнями перестуков, вспугивал ночных птах и будил дневных. Вопли Перевязина он надежно глушил. Возле машин вспыхнула яркая огненная искра, пронеслась к костру. Это был факел, который передавали из рук в руки как зловещую эстафетную палочку. Вадим во все глаза смотрел на разворачивающееся действо. Было страшно, но еще страшнее было оторваться. Он понимал, что на его глазах сейчас сгорит живой человек, сгорит в сознании и, скорее всего, будет кричать до последнего - ветки высушены как надо, плюс бензин, дыма почти не будет, только огонь. Попутчик тоже не выдержал, уставился на прикованную к столбу фигуру. Виктор же Сергеевич Перевязин выл, дергался, и посылал какие то ему одному ведомые проклятья. И все же было в его силуэте что-то героическое, и порой казалось, что посреди поляны возвышается некий памятник человеческой стойкости или еще чему ни будь такому же эпическому. Гордо вскинутая голова, напряженные мышцы рук - не хватало только огненного несгибаемого, не покорившегося взгляда, хотя глаза у Перевязина были как раз мутные и шальные. Впрочем, с того расстояния, с которого смотрели творящиеся остальные пленники, их все равно не было видно. Дядя Саша тоже смотрел теперь на рвущегося к свободе одноклассника, неожиданным образом обратившегося в статую самого себя, и слезы капали у него из глаз. Несмотря на общее потрясение, Вадиму стало стыдно за дядьку, тот был совершенно раздавлен. Факел перекочевал в руки последнего эстафетчика, ярко озарил ему лицо - все в охряной росписи. Жертва на костре, не подозревающая о своем одномоментном величии, подалась назад, туго натянув свои цепи. Знал ли скромный труженик станка, что грандиозней всего в своей жизни он будет выглядеть на дичайшем средневековом костре? Не знал, потому, как занимали в тот момент последние секунды уходящей жизни. Да и были ли какие ни будь мысли у него в голове, после серьезного по ней удара? Как бы то ни было, пылающий факел влетел в пролитый горючим хворост и мгновенный огненный взрыв охватил, похожую на Прометея работы античных мастеров, фигуру Перевязина. Пламя взвилось высоко, почти до верхушки столба, и яркие звезды задрожали в огненном мареве. Потом опало, выделив пылающего корчившегося человека. Улетая легким дымком в летнее, звездное небо, Виктор Сергеевич Перевязин попрощался со всеми длинным протяжным ревом с легкостью перекрывшим визги и возбужденный гвалт своих палачей. Вадим больше не смотрел, он, как и дядя Саша закрыл лицо руками. Руки у него дрожали, ровно, как и все тело. Холодный пот выступил на лбу, хотя костер на поляне подогревал и без того душную ночь. -Гори огнем!!! - в диком исступлении орали язычники, как бешенные мотая туда сюда головами - гори огнем! Гориогнемгори огнем!!! Шаман грузно рухнул на землю, чуть не закатившись в костре. Его били судороги, он скручивался и дергал руками как эпилептик. Пылающий силуэт на костре завершил вой совершенно свиным, сорванным визгом и умолк. Вокруг распространялся неприятный запах, от которого свербило в носу. Головной убор свалился с шамана и отлетел в сторону. Его паства изрядно проредилась, большая часть уже без чувств валялась на земле, странствуя в неведомых наркотических далях. На поляне царил натуральный кумар, острые запахи возносились в небеса, в нос бил запах бензина и еще какой то химии. Бубен замолк и валялся среди травы, но кто-то из сидящих все еще ритмично вскрикивал, но таких становилось все меньше и меньше. Некоторые падали лицом вниз и застывали. Успокоился шаман, замер, раскинув руки. Пожранного огнем Перевязина разглядеть было уже нельзя, только что-то с шумом ухнуло с площадке, когда кольцам нечего стало удерживать. Взвился сноп искр, треснули ветки. Последний сектант-язычник, уперся руками в землю, его рвало. Затем он упал в траву и затих. Настала тишина, прозрачная и безумная как тихий час в сумасшедшем доме. Пахнущее химией напряжение витало в воздухе. Но теперь Вадим понимал, что все завершилось. Последние судороги заката покинули этот мир, а в месте с ним закончилось и Вечернее жертвоприношение. Из-за спин лежащих появилось трое. Голые до пояса стражи, - все в затейливых росписях. Этих сильно шатало, но не от последствий зрелища, сивушные ароматы говорили сами за себя - стражи были мертвецки пьяны. Однако у двоих были в руках ружья, третий же без церемоний снял цепь с дерева. Предупредил невнятно: -Шоб не дергались... Пинками подняли Кононова, Вадим и путник встали сами. -Куда нас? - спросил попутчик нетвердо. В одном их стражи оказались правы шоу с сожжением Перевязина оказывало ударное воздействие на нервную систему. -Пшли! - ответили ему, - пшли к костру, будете сидеть до утра, и нюхать, как пахнет ваш друган. Заодно подготовитесь к восходу. Их приковали к старому пню - одним концом цепи, так что Вадим оказался у самого пня, попутчик метрах в полутора справа, а впавший в ступор Кононов на таком же расстоянии слева. Тела поучавствовавших в торжестве сектантов лежали чуть дальше от костра. Шаман, напротив совсем рядом. Вадим подумал, что если убрать прибывавших в нирване язычников, а также обгоревший в очередной раз эшафот с цепями, то трое оставшихся в живых пленников будет выглядеть как раз как на известной картине "охотники на привале". Стражи удалились во тьму и, скорее всего, там отрубились. Огонь без подпитки быстро прогорал и терял свою силу. Скоро останутся лишь пылающие угли. Становилось все тише, и лес потревоженный действом, почти перестал шуметь. Смрад бывшего Перевязина мощно шибал в нос, а потом вдруг был унесен в сторону налетевшим ветерком. Ветер пах травами - куда приятнее, чем горелое мясо. -Я помню, - сказал в полутьме, чей-то сиплый дрожащий голос, и Вадим не сразу узнал Кононова, - я помню у нас в деревне резали свинью. Да, Вадик, ты этого не помнишь. Тебя, кажется, и на свете то не было. Да, визжала она громко, прямо как... он запнулся, с трудом сглотнул... как сирена. И вот потом ее обрабатывали паяльными лампами... чтобы сжечь щетину, ведь с щетиной мясо не пригодно, ты понимаешь Вадим... И вот пахло там, как сейчас, когда... когда... - дядя Саша всхлипнул, утерся рукой, звякнул цепями. Костер окончательно утратил буйную мощь и потрескивал теперь почти умиротворенно. Ветерок налетел еще раз, и море луговых трав закачалось, заходило волнами. Крупными с налитыми зернами головки злаком постукивали о металл автомобилей, щекотали лежавших людей. Звездное небо над головой казалось, еще больше придвинулось к земле - летнее небо не страшное, не грозное, оно предпочитает казаться черной бархатной тканью, а не той безжалостной ледяной бездной, каким является на самом деле. Луна проползла, до середины небосвода, стала совсем маленькой, теперь уж точно как монетка и лица спутников Вадима были освещены странным двойственным светом - темно-красным, колеблющимся от костра, и мертвенно-бледным от луны в зените. Тени так причудливо искажали их лица, что невозможно было догадаться об их истинных выражениях. У самой кромки поляны робко запел сверчок - простая мелодия, но выводил он ее с усердием. Сидящие молчали, каждый думал о своем и только когда кто-то из них шевелился, тихонько бренчала сталь. Ветер утих - затаился в кронах высоких елей, гудел там еле слышно. Ели были совсем черные - почти не выделялись на фоне неба. Только глухой шум несся из тьмы. Вокруг разливалось летнее ночное спокойствие - благодать, пронизанная умиротворяющим шумом. И ее не нарушал даже нещадно воняющий костер. Вадиму вдруг показалось, что он здесь один, у этого костра и рядом не присутствует два десятка невменяемых подобий человека. Захотелось, откинуться назад, улечься на траву, заложив руки за спину и смотреть на звезды. -Ну, вот так, - сказал из мерцающей полутьмы попутчик - Они все спят. Все до единого. Бодрствовать остались только мы, и у нас впереди вся ночь. А на рассвете нас сожгут... как его - и он кивнул на костер. - Это только первая жертва, не главная. Они любят сжигать молодых, считают, что в них больше жизненной силы. -Откуда ты это все знаешь? - спросил Вадим. -Я не соврал, говоря, что добывать подобное знание это одно из моих увлечений. Про эти культы я знаю почти все. Не меньше чем, например, он - попутчик указал на бездыханного шамана - думаю я и сам бы смог быть шаманом, если бы... - он замялся - если бы не знал реальных истоков его веры. Вадим качнул цепью, произнес: -Если ты знаешь так много, почему попался им? Зачем вообще сел в нашу машину? -То, что ты сказал, это вариант вопроса: "Если ты такой умный, от чего такой бедный?". К сожалению, Вадим, обстоятельства зачастую ломают планы, в составлении которых было задействовано по настоящему большое знание. -Ты бежал? - догадался племянник Кононова - от кого? -Я смог от них оторваться к тому моменту, когда выбрался на шоссе. А кто это был? Знаешь, в любой другой ситуации я бы не за что ни рассказал тебе этого. Я всю жизнь прятал и скрывал свое основное занятие. Мои родственники... они до сих пор ничего не знают, и, наверное, уже не узнают. Но сегодня ночью обо всем узнаешь ты. По крайней мере мне будет приятней гореть, зная, что я не один покидаю этот мир со знанием. -Это такая страшная тайна? -Страшная, - вдруг ухмыльнулся попутчик - может быть такие же рассказывают друг другу свиньи на бойне, или гуси накануне Рождества. Хочешь послушать? -А у меня есть выбор? -Ну, я не думаю, что ты будешь спать в эту ночь, - произнес попутчик почти весело, вот только это было нездоровое веселье, а лицо в свете костра казалось гротескным черепом. - так что, выбора у тебя, наверное, нет. -Тогда я слушаю. Дядь Саш, ты будешь слушать? Фатальная игра, апокалиптичная. Игра последняя. Словно дети собрались вокруг костра, чтобы послушать страшную сказку. А какие еще сказки можно рассказывать в полночь? -Да, я буду, - сказал Кононов все тем же, не своим голосом, однако теперь он лучился интересом, - я внимательно слушаю. Слушать! Что угодно, кого угодно, но не думать о приближающемся конце, не чувствовать как утекают неподвластные тебе минуты. Как все меньше их у тебя остается. Летние ночи коротки. Но не для всех. -Ну что ж, - мягко произнес попутчик голосом доброго сказочника - перед смертью принято вспоминать всю свою прошедшую жизнь. А у меня она была сильно интересная. Такая интересная, что вспоминать ее в одиночестве как-то не правильно, не справедливо. Поэтому я расскажу ее вам, моим последним слушателям. Я только надеюсь, что у нас хватит на это времени, - и попутчик подняв голову, посмотрел на луну, лицо его было задумчивым, а вот щеки мокрыми от, до сели невидимых, слез. Луна смотрела вниз - третий слушающий, и единственный, кто понесет эту тайну дальше, сквозь века, как делала годы и годы до этого. Небо стало часами - черный с серебряным циферблат, а лунный круг - единственная стрелка. Когда достигнет верхушек леса, придет время нового дня и сработает будильник для лежащих недвижимо жестоких палачей. А вместо звона колоколов, рассвет поприветствуют крики сгорающих заживо. Время - нематериально? Кто сказал эту глупость?

Сергей Болотников

Перевертень

Короткий состав, ведомый дряхлым тепловозом выпуска пятьдесят какого-то года, со скрипом и стонами остановился возле небольшой станции. Буфера еще некоторое время громыхали, но поезд уже остановился. Немудрено - дальше рельсы не идут. В двух метрах от древнего тепловоза они резко обрывались в земляную насыпь метровой толщины. Снег на ней не лежал, а из земли торчали прошлогодняя рыжая трава и бывший телефонный столб, мотающий на холодном ветру обрывками проводов. Поезд стоял. Холодный, с обледеневшими стеклами, лишь в редких вагонах теплился электрический свет. Сбоку от состава примостился дощатый перрон, поддерживаемый изъеденными временем и дождями бетонными балками. Была здесь и табличка с названием станции. Ветер обвивал ее ледяными струями, посвистывая в щелях от недостающих букв: "Г....КА" - сообщала она перрону, составу и окрестным дремучим лесам. Поверх оставшихся букв углем было выведено: "А и М были здесь в 1970 г.". Ободранное кирпичное здание тридцатых годов стояло сразу позади перрона. Раньше оно было желтого цвета, но теперь превратилось в светло-серое, цвета бетона. В некоторых местах из-под кладки выглядывали обветренные кирпичи. Здесь, в краю сильных морозов, время не щадило ни людей, ни домов. Было здесь и окошечко кассы, забранное решеткой в виде восходящего солнца. Изнутри оно забито фанерой, а на шнурке свисала табличка - " Закрыто. Билетов нет." Глядя на царящую вокруг разруху, хотелось добавить: "И не будет." На крыше будки находилось название станции: "Гниловатская. Москва - 965 км". Рядом с ней на проводе болтался фонарь без лампочки. Поезд стоял, постепенно холодея. Немудрено, кто едет в такую глушь, особенно сейчас, когда день клонится к вечеру. Было три часа, но солнце уже ощутимо клонилось к горизонту, которого все равно не было видно из-за густого елового бора вокруг. Единственными живыми существами в царящем вокруг ледяном безмолвии были три голубя, сидевшие, нахохлившись, на табличке с названием, как раз над буквой Г, да вороны, каркающие в небе. Но их слабые звуки заглушала собой тишина. Наконец дверь крайнего вагона открылась и на перрон стали выходить люди. С первого раза можно было заметить, что все они деревенские жители, одетые в основном в бесформенные телогрейки и тащившие тяжелые тюки с поклажей; оттуда выглядывали яркие обертки заграничной еды. Сельские ездили в город и возвращались, набитые снедью. Их было человек десять, и они молча пересекли перрон, скрывшись в здании кассы. Снова воцарилась тишина. Затем из поезда появился еще один человек. Он был одет в кожаную куртку, плохо защищавшую от мороза, и сжимал чемодан и сумку с выделяющимся контуром какого-то длинного предмета. Приезжий не пошёл в бывшую кассу, а остановился на перроне в недоумении. Состав содрогнулся всеми вагонами, протяжно заскрипел и медленно тронулся в обратный путь. В окнах вагонов свет не горел. Обледенелые колеса стучали, а солнце стало принимать красноватый оттенок. Алексей нерешительно поставил чемодан на скользкие доски перрона. За спиной поезд, привезший его сюда, набирал скорость, и через некоторое время не осталось никого, кто смог бы поколебать воцарившуюся вокруг тишину. Ледяной ветер кусал щеки и нос. В небе высоко-высоко загорелась первая звезда. "Ну вот я и здесь, - подумал Алексей. - Половину пути я уже проделал." Запахнув покрепче негреющую кожаную куртку, приезжий поднял чемодан и медленно зашагал в сторону будки. Как он и предполагал, в ней никого не было. От exaвших вместе с ним пассажиров не осталось и следа. Пол в будке покрывал лед. Дверь, ведущую непосредственно в кассу, закрывал тяжелый ржавый замок, от которого, Алексей был уверен, давно потеряли ключи. Если было кому открывать. Шум поезда уже стих. Воздух стал окончательно неподвижен, здесь, за будкой, ветра не было. Деревушка, находившаяся сразу за перроном, полностью оправдывала свое название. Дома были бревенчатые, черные от старости, покосившиеся. Снег лежал густым слоем на железных ржавых крышах, казалось, еще чуть-чуть - и все стропила провалятся, не выдержав веса. К каждому покосившемуся дому была пристроена не менее покосившаяся веранда, блестя квадратиками заледенелых стекол. Приезжий заметил, что несколько крайних домов явно пустует. Замерзшие окна казались подслеповатыми глазами, напряженно всматривающимися в пришельца, как показалось Алексею, враждебно. О том, что в других избах кто-то жил, свидетельствовали лишь тонкий дымок из трубы да узкая цепочка следов к древнему крыльцу. Проходя в глубь деревни, Алексей увидел старое пожарище. Дом cгopел дотла, обугленные стропила обрушились внутрь и теперь ребрами торчали в ледяное небо. Часть конька крыши сохранилась, и приезжему совершенно не понравилось, что на нем по-прежнему восседали вырезанные из дерева совы, слепо на него таращившиеся. Они были обуглены до черноты и приобрели зловещие формы. - Ну и глушь, - тихо пробормотал себе под нос Алексей. Громкий разговор в этом безмолвии казался неуместным. - А мне еще надо в Гнилов. Единственным близким населенным пунктом в этой глуши был районный центр город Гнилов, куда Алексей надеялся попасть сегодня же. Задерживаться здесь не хотелось. Пакет оттягивал руки, и приезжий, переложив его в другую руку, направился по главной улице деревушки. Пару раз за окнами домов мелькало любопытное лицо, но тут же исчезало за занавесями. Алексей вспомнил, что и в поезде на него смотрели с подозрением и садились подальше. - Наверно, у меня необычный внешний вид - горожане здесь встречаются крайне редко. Но мне нужна машина, меня ждут. Ни одной машины не было видно. Единственным средством передвижения была старая телега, как будто взятая из девятнадцатого века, с пустым хомутом. Похоже, что она стояла здесь сто лет. Лошадей не было. Легкая полоска туч зависла над горизонтом. Небо было огромно и безгранично. Покосившиеся крыши домов не могли спрятать пустоты. Казалось, домишки съеживаются под этим тяжелым гнетом. С десяток звезд высветилось на востоке, а на западе солнце коснулось горизонта. Когда он последний раз слышал сводку погоды, обещали до минус тридцати пяти, воздух явно стремился к этому. Ветра не стало совсем. Воздух был неподвижен и прозрачен, как бледно-голубое небо над головой. Алексей заметил неподалеку от одного из домиков маленький штакетник для скотины. Подойдя, выяснил, что за ним лежит древний череп коровы, пожелтевший и потрескавшийся от старости. Маленькая, встрепанная собачонка с отметинами на спине, похожими на лишай, выскочила из подворотни и залилась лаем, однако тут же поперхнулась, словно испугавшись своих звуков. Секунду спустя она нырнула обратно. Пройдя вперед, приезжий увидел, что дверь одного из покосившихся сараев была отвалена в сторону и на волю выведена машина. Человек в долгополом залатанном плаще копался в моторе. С первого раза было даже трудно определить марку автомобиля. Алексей пришел к выводу, что это "эмка", выпущенная в начале сороковых. Совершенно древняя машина, с явными пятнами ржавчины на крыльях и ободранной на двери тусклой черной краской. Номер был черным, 13-31, а лобовое стекло имело отверстие, странно схожее с пулевым. Мужик в плаще тоже не внушал доверия, он был коренаст и широк в плечах, и, хотя приезжий не видел его лица, он мог однозначно представить его бандитский вид. Идти к нему не хотелось, но это был, похоже, единственный в деревне человек, который может ему помочь. - Извините, - проговорил Алексей, бочком подбираясь к типу, - вы случайно не едете в Гнилов? Человек молниеносно развернулся. Перепуганный Алексей успел заметить дикую всклокоченную бороду, яростные глаза и занесенную для удара руку с зажатой в ней мoнтировкой. Приезжий выронил чемодан и отшатнулся в сторону. Монтировка описала в воздухе круг и с глухим звуком воткнулась в мерзлую землю. Человек в плаще улыбался. - Простите, - сказал он хрипло, - я вас не за того принял - здесь в последнее время небезопасно. - Как?.. - Ну, понимаете, приезжают всякие, охоты устраивают... Да вы знаете, что там. - А, значит, вы меня приняли... - выговорил, наконец, Алексей. - Герман Войский, работаю здесь водителем, - проговорил мужик, все еще широко улыбаясь и протягивая для пожатия руку. Зубы у него оказались большие и очень белые. Приезжий немного успокоился. На западе солнце наполовину погрузилось за горизонт, стало еще холоднее. - Вы хотите в Гнилов? - спросил Войский. - Это довольно далеко отсюда! - Да, поезд дальше не идет, а я не хотел бы задерживаться здесь надолго. Закат окрасил полоску облаков в фантастические холодные цвета. Там, где они кончались, цветовая гамма обрывалась резко и неожиданно, открывая бледное бирюзовое небо. - Вы очень торопитесь, - сказал Войский с усмешкой, - не много народу имеет важное дело в городе. Такое, чтобы ехать туда на ночь глядя. - А что, это очень далеко отсюда? - Не далеко, да дорога идет через лес, там скользко и сугробы. А еще что-то волки в этом году зашевелились. Скот режут, а третьего дня Фома Горбатый ушел в лес по дрова и не вернулся. Пошли его искать, но нашли только шапку, да и та вся изодрана. У Алексея побежали по спине мурашки. Крошечный кусочек оранжевого зимнего солнца отразился в лобовом стекле "эмки". - Вы думаете, мы встретим волков? - Ну, маловероятно на дороге, они все в глубине, да и не страшны они нам, в машину не проберутся. Впрочем, если уж будут усердствовать, у меня есть чем их шугануть. Войский со скрипом открыл ржавую дверь и извлек из-под сиденья ружье. Свет заходящего солнца тускло отразился от стволов: тульская двустволка десятого калибра с обрезанным прикладом - любого волка завалит. - Так вы согласны ехать? - Ну, дорога все-таки неприятная, придется потребовать небольшую плату. Да и выезжать надо побыстрее, если мы не собираемся ехать всю ночь. - Это пожалуйста! - Что у вас за дело, горожанин? Небо на востоке стало медленно темнеть. Алексей медлил. - Я археолог, - наконец, сказал он, - и мне нужно быть в Гнилове, потому что там выкопали что-то необычное. - Что же? - Под Гниловским собором нашли могилу человека, чей скелет был наполовину человеческим, наполовину волчьим! - И что это все означает? - Войский по-прежнему ухмылялся. - Вы не понимаете? Это подтверждает множество легенд об оборотнях. То, что такой феномен существовал в старые времена. А может, существует и сейчас. Меня призвали как консультанта... - Вы думаете, что по дороге мы встретим оборотня? - Нет, но... - Подобные легенды ходят в наших краях с давних времен, но еще никто не сказал, что видел воочию оборотня в Гниловском лесу. - Вы не верите в оборотней? - По легендам последний оборотень был убит в начале двадцатого века. Но был ли он оборотнем? Ведь когда появляется огромный волк в округе, начинает резать овец, и его трудно подстрелить, это не означает, что он оборотень. - А кто же? - Человек, просто больной человек, который имеет странную болезнь. Проявляется только в полнолуние. ...Кстати, вы заметили, что сегодня полнолуние? - Луна еще не взошла. - А вообще, бросьте эти бредни, - сказал Войский, поворачиваясь к автомобилю, - это сказки, даже наши сельские в это не верят, хотя без конца травят байки о нечистой силе. Я довезу вас, здесь всего километров пятьдесят, за полночи доедем. - Спасибо, - сказал Алексей. Конечно его не прельщала возможность провести ночь в машине, окруженной лесом, в тесной компании с таким типом, как Войский. Но делать нечего, в Гнилов надо прибыть как можно скорее. Температура воздуха упала еще градуса на три. Приезжий уверился в том, что сейчас все тридцать два. Стекла "эмки" покрылись наледью. Небо стало совершенно чистым, звезд было мало. - Но эта машина, - наконец, произнес Алексей. - Что машина? А, вы думаете, что она не доедет? - шофер довольно похлопал машину по ржавому тускло-черному боку. - Напрасно, у ней, как поется в песне, вместо сердца пламенный мотор! - В смысле... - У нас не такое уж захолустье. Не так давно в Гниловском лесу машина разбилась, водитель исчез. А автомобиль хороший - "Мерседес 600", я там оказался раньше всех, прихватил с собой мотор. Сельский открыл капот дряхлой "эмки", и Алексей увидел, что внутри находится новый и с виду современный двигатель, восьмицилиндровый. - Триста шестьдесят лошадей, - похвастался Войский, - домчимся быстро. - А аккумулятор? Он может замерзнуть в такой холод. - Да, холод собачий...- Войский поежился и покрепче запахнул свой плащ. Алексей довольно улыбнулся про себя - значит, и водитель тоже мерзнет. У него самого уже помаленьку начали отниматься пальцы. Правда, за разговором холодное безмолвие уже не так угнетало сознание. - Аккумуляторы у меня не мерзнут, они со мной в кабине, кстати, их два, да и переключить их можно, не вылезая наружу. Алексей с уважением кивнул, похоже, он ошибался в этой машине, затем принялся растирать нос руками. С темнеющего неба упало несколько жестких снежинок. Возможно, солнце еще чуть виднелось над горизонтом, но его закрывали верхушки растущих в отдалении дремучих елей Гниловского леса. Войский доверительно улыбнулся и открыл дверь "эмки". Он снял заднее сиденье размером с небольшой диван, и взору приезжего открылся непонятный металлический шар, соединенный с осью зубчатой передачей. - Вот это, - сказал водитель, - новинка. Маленький заграничный переносной движок. По-моему, раньше стоял на мини-тракторе, старый, конечно, но вполне исправный. Вообще-то он предназначен для того, чтобы ставить на чем-нибудь послабее, но я смонтировал его на машине. Мощность два и пять лошадиных сил. Переключается прямо в кабине. Если машина все-таки заглохнет, то этот малыш сможет тянуть ее с вполне приличной скоростью. - С какой же? - Ну, километра три в час будет. Машина все-таки три тонны весит. Все же лучше, чем идти пешком. - Конечно...Однако, если мы едем, давайте трогаться, я уже мерзну. - Залезайте, в машине есть печка. Довольно крупная сумма перекочевала в руки Войского. В другое время Алексей посчитал бы это за грабеж, но плата за поездку по темному лесу должна быть соответствующей. Водитель распахнул дверь машины. Приезжий впихнул на заднее сидение свой чемодан, потеснив при этом двухколесную тележку, стоявшую внутри, а затем влез сам и наклонился, чтобы поднять длинный предмет в пакете, прислоненном к крылу автомобиля. - Что это?- спросил Войский. Он протянул руку к пакету, коснулся его, но тут же с шипением отдернул руку: - Острое! - и начал рассматривать руку в поисках пореза. - Да, острое, - сказал Алексей, вынимая предмет из пакета. Звездный свет вперемешку с уходящим закатом отразился на полированным острие. В руках Алексея был небольшой топор странной формы: рукоятка была стальной, а режущая кромка, судя по яркому блеску, из чистого серебра. Причудливая вязь серебра тянулась и по лезвию до самого обуха. Такими же надписями была покрыта и ручка топора. Они были совершенно непонятными. Алексей погладил острое лезвие. - Это очень древняя вещь, - сказал он, - датирована одиннадцатым веком. Сделана здесь, на Руси, принадлежала какому-то князю. Кому, так и не выяснено. Посмотрите внимательно, - приезжий поднес топор к свету, холодно льющемуся с небес. Войский осторожно наклонился над оружием. - Вот, - Алексей водил пальцем по завиткам рун, - вы различаете фигуру волка? - Где? А я вижу его! - Да, это она, судя по тому, что мы смогли расшифровать из надписей, топор предназначался для последнего удара по загнанному охотой волку. На них охотились с коней, а когда измученного и израненного зверя загоняли в угол, откуда он не мог уйти, кто-то должен был спешиться и этим топором нанести фатальный удар. Чаще всего это был сам князь. В древней Руси волков очень не любили, вы, наверное, знаете. - А что это? - Войский показал на параллельные ряды царапин. - Ну, это просто: каждая царапина - это убитый топором волк. Обратите внимание, что их на рукоятке ровно сорок, мистическое число. Сорок волков было убито этим оружием. Войский снова широко улыбнулся: - Думаю, это оружие защитит нас от всех встретившихся по дороге волков. Приезжий снова спрятал топор в пакет. - Эксперты, раскапывающие труп человека-волка в Гнилове, снова осмотрят его. Наверное, интересно будет узнать. Но в голове того человека нашли дыру, по размерам подходящую как раз вот этому топору. - Вы думаете, его им и убили? - Может, и не им, чем-то сходным, но сороковая эарубка на ручке подозрительно большая. В любом случае, в Гнилове сопоставят сколы на топоре с параметрами царапин на черепе, и тогда все будет ясно. - Похоже, скоро наш захолустный Гнилов будет в центре внимания. - Так оно и есть. Алексей поудобней устроился в кресле машины. Изнутри она производила впечатление не лучше, чем снаружи. Старые кожаные сидения были протерты до дыр. А обивка потолка кабины клочьями свисала вниз. В машине было сыро и неуютно. - Домчимся быстро, - повторил Войский и сел на переднее сидение. Пружины заскрежетали. - Извините, но ничего похожего на радио у меня нет. - Ничего. Войский повернул ключ зажигания. Раздался визг стартера, и снова настала тишина. Водитель попробовал снова - тот же эффект. - Опять эти проклятые кольца, - пробормотал он и оглянулся на Алексея. Тот, не отрываясь, смотрел на него. - Ничего, счас я его ручкой. Да вы не бойтесь, в пути он не заглохнет. Садитесь-ка за руль и дергайте ключ. Ржавую ручку Войский извлек из багажника, порывшись там минут пять. Света становилось все меньше, наступала морозная и тихая зимняя ночь. - Жми! - крикнул он и провернул ручку. После трех-четырех оборотов она неожиданно резко крутнулась сама. Войский выпустил ее, и ручка грохнулась в снег. Машина сотрясалась всем корпусом, а из выхлопной трубы потекли маслянистые кольца дыма. Кабину заполнил едкий запах. - Солярка, - понюхав, определил Алексей. - На газ, на газ жми, - крикнул водитель. Приезжий надавил на газ крупная дрожь машины прекратилась. - Можно ехать, - довольно сообщил хозяин, снова садясь за руль. Приезжий перебрался на необъятное заднее сидение. Чемодан он положил рядом с собой, пакет с топором в ноги под сидение. - Трогаемся! - Войский переключил передачу, шестеренки сошлись с мерзким скрежетом, и машина тронулась в путь. Внутри по-прежнему было холодно, а стеклоочистители едва справлялись с беспрестанно появляющейся наледью. Водитель дернул за рычажок на сырой потрескавшейся деревянной панели, и что-то отозвалось протяжным гудением. - Печка, - пояснил он, - газовая. Сквозь щели в ржавом металле Алексей мог рассмотреть огненные вспышки. Но стало теплее. Они быстро, не разговаривая, миновали крайние запущенные домишки Гниловатки, мучительно медленно начали взбираться на холм. Минут через десять позади деревушка предстала как на ладони во всем гнилом великолепии. Десять от силы домишек, еще пять совершенно разрушенных, пустые загородки без скота, и в центре всего виднелась собачонка, что облаяла Алексея. Только из одной трубы струился легкий дымок. Света в домах не было, впрочем, совершенно ясно, что в деревне нет и электричества. В приходящих сумерках разруха выделялась особенно ясно. - "Если и есть самое глухое место в мире, - сказал себе Алексей, - то это здесь". -А вообще-то было, - неожиданно нарушил тишину Войский. - Что? - Случай был у нас один. - Что за случай? - Близок к твоему рассказу. Ты, наверное, видел пепелище на краю деревни? - Да, на коньке крыши еще такие совы вырезаны. - Да, совы... Там жил раньше Егор Хорвин ,наш, деревенский. Здесь родился, здесь вырос. Но стали мы за ним неладное замечать. Один раз в полнолуние ушел он на волков охотиться и не вернулся. Появился лишь через три дня, ободранный весь...голодный и странный, рассказал, что потерял дорогу и несколько дней пытался выйти к людям. Но Гниловский лес не настолько большой, да и Хорвин туда не раз ходил, как он мог заплутать? - Ну, не знаю. - А потом начались еще большие странности. Лошади его стали бояться. В то время в Гниловатке еще были лошади. Собаки облаивали и на три метра не подпускали. А взгляд у него стал какой! Огненный ! Все друзья от него отвернулись, стал он закрываться в своей хибаре, а в конце апреля снова исчез. Теперь не посылали его искать. В ту же ночь кто-то загрыз одну из наших последних коров. Рядом нашли волчьи следы. Впрочем, в тот год волков было много, как и в этом. А еще через три дня он вернулся, теперь уже ничего не говоря. Стали у его соседей всякие пакости случаться. То кто-то топором по руке попадет, то масло горящее с печи на себя опрокинет. А один раз даже пожар занялся, лампа на пол упала. Бабки стали поговаривать, что оборотень Хорвин и что из-за него все это происходит. Им верили не шибко сильно, но стали присматриваться. А когда в следующее полнолуние он исчез снова - народ взъярился. Этой ночью загрызли одну из лошадей, и, когда три дня спустя он появился, глубокой ночью толпа селян с факелами ворвалась к нему, связала его, затем подпалили дом. - И что же он? - А что. Он сгорел заживо, погиб, когда крыша рухнула, против оборотня это верное средство. Пепелище так и стоит. - И что же, никто об этом не узнал? - Почему? Узнали, милиции понаехало, пятнадцать человек посадили. С тех пор в деревне от силы человек десять осталось. - А вы? - Что я? Принимал ли участие? Нет! Хорвин был моим другом, и он был очень больным человеком. Пытался уговорить его лечь в больницу, потом старался остановить сожжение - бесполезно! Меня самого вместе с ним чуть не сожгли. М-да... Машина скатилась с холма и теперь мчaлacь по просторной белой равнине. Ночь сгущалась. Зарево заката совсем утихло, и лишь неясный свет отмечал запад. Появившиеся звезды были маленькие, холодные и колючие, такие же, как снежинки, редко сыплющиеся с небес. Мороз крепчал, но в машине постепенно становилось теплее. Газовые радиаторы раскалились. "Эмка" прыгала на неровностях сельской дороги, ободранная обивка болталась из стороны в сторону, пружины в сидениях беспрестанно скрежетали. Скоро дорогу уже невозможно было разглядеть. Водитель включил тумблер, вспыхнула фара, но только одна. Войский выругался и переключил снова, теперь зажглась вторая. Лучше видно не стало, и Алексей надеялся, что водитель знает, что делает. Войский напряженно вывернул руль. Еще чуть-чуть - и машина уткнулась бы в рытвину, мотор тарахтел, напрягаясь, но больше сорока километров в час выжать не мог. -До Гнилова километров шестьдесят, - сказал Войский. - Путь идет сначала через поле, сейчас по нему едем. Затем Скушная роща, небольшой островок деревьев, там дорога очень плохая, за ней три или четыре хутора, где почти никто не живет, сразу за ними Гниловское кладбище, не слишком приятно, но терпимо, потом, наконец, Гниловский лес. Километров тридцать придется ехать по нему, но дорога там ничего. Лес простирается до самого города, так что путь неблизкий. - Да... - Алексей достал из кармана небольшую фотографию, присланную ему по почте. Большая яма, огороженная частоколом с флажками, шатер старинного здания, нависающий над ней, а на заднем фоне видны луковки древних церквей. Какой-то монастырь, вернее Гниловский собор. А в яме лежит, согнувшись в три погибели, непонятный скелет. То ли человек, то ли волк. В скрюченной фигуре и сейчас чувствуется страшная сила. Между лапами скелета зажат проржавевший до основания русский боевой шлем. Впечатление эта фотография производила неприятное, было видно, что на скелете надета стальная кольчуга из мелких звеньев. А в ней торчало с десяток тяжелых арбалетных стрел, и непонятно было, что послужило причиной гибели человека-волка - стрелы или удар серебряного топорика. Алексей вздохнул и спрятал фотографию. Войский, поначалу много болтавший, теперь молчал и сосредоточенно вел дребезжащую машину. Казалось, что эта колымага просто развалится на дороге. - Роща, - наконец сказал шофер. Алексей встрепенулся, и в этот момент машина нырнула в заросли деревьев. Темнота открытого пространства уступила место темноте леса. Тени деревьев плясали в слабом свете фар, причудливо извиваясь, и казались живыми. Свет натыкался на них и начинал безумно метаться среди стволов, высвечивая неясные образы. В лесу по-прежнему царила тишина. Только эхо от захлебывающегося двигателя. Теперь Алексею уже казалось, что лес не только снаружи, он и внутри машины. По крайней мере, в кабине было ненамного уютней, чем снаружи. Роща казалась враждебной... Хотя нет, как она мoжeт быть враждебной, просто приезжему не нравилось все это безмолвие, эти деревья, так близко подступившие к машине. Кажется, вот-вот обе стены соединятся и дороги не станет, как не станет и едущего по ней автомобиля. Верхушки сосен тронул мертвый серебристый свет - всходила луна. Затем ее что-то закрыло - наверное, тучи. Ветра по-прежнему не было, лишь изредка сорвавшийся с дерева снег ярко блистал в лунном свете и пропадал, падая вниз. Машина - единственное, что нарушало это холодное безмолвие. Она с натужным ревом шла сквозь рощу, и Алексей видел только два ярких блика за заиндевевшим стеклом. Верхушки сосен, серебрящиеся под то появляющейся, то пропадающей луной, танец теней от фар "эмки". Лунный свет сверху и тени снизу. Тени, казалось, образуют узнаваемые фигуры. Приезжий, словно в трансе, смотрел на них. Звери, птицы, люди... Что скрывают в себе тени? Однако ему почему-то виделась чаще всего одна тень, одна форма. Массивный образ человека-волка, что лежит под древним собором в Гнилове. Таким, каким он был когда-то. Огромный, сгорбившийся, покрытый клочками шерсти. Огромные волчьи уши вслушиваются вокруг. Он идет вперед, несмотря на пробивающие кольчугу тяжелые арбалетные стрелы. Идет, пока не теряет шлем, к последнему удару топором. Вот этим самым, лежащим сейчас в пакете... Раздался ужасный грохот, и Алексей от ужаса чуть не впал в кому. Ему хотелось упасть на пол и больше ничего не видеть. Но затем медленно пришло узнавание. И когда треск повторился, он уже знал, что это обычный гром. Но волосы у него по-прежнему стояли дыбом, он тяжело дышал, медленно отходя от шока. Такой резкий переход от пляски теней к грозе было тяжело перенести. Через некоторое время он отдышался, и когда гром повторился, то даже не вздрогнул. - Каково, а? - Войский даже не оторвался от руля, - меня даже самого слегка пpoбрало! Гроза зимой ой как редко бывает! А ты, я вижу, чуть из кожи не вылез. - Да нет, просто неожиданно, - заставил повиноваться свой язык Алексей. Шофер не выглядел испуганным. Редкая зимняя гроза громыхала над рощей. Яркие всполохи озаряли снежные ели, метались между деревьев, освещая дорогу. Повалил толстый пушистый снег - зимний эквивалент ливня. Он засыпал дорогу, ложился на ветки деревьев, моментально наваливая метровые сугробы. Снег тяжелыми сырыми комьями налетал на стекло машины, глушил завывания двигателя, почти ничего не было видно. Секунду спустя в свете фар появился ствол толстого дерева всего в полуметре от бампера. Войский с проклятием вывернул руль, и машина, взвыв, ушла от препятствия. Одно колесо на секунду зависло в пустоте, а затем и вся машина въехала в очередную рытвину. - Ax, ты!.. - Мотор натужно взревел, и автомобиль вывернулся на дорогу. Алексей уцепился за спинку переднего сидения и окинул взглядом боковое окно... И встретился с кем-то глазами. Кто-то смотрел на них из лесной тьмы. Зрачки светились зеленоватым светом, а сами глаза смотрели не мигая. Приезжий не мог оторвать глаз от этого странного взгляда и всей душой желал только одного чтобы машина продолжала ехать. Мигнул зеленоватый свет, и рядом с первыми появились другие глаза. Взгляд у них был тяжелый и мрачный. Войский этого не видел. - Может, остановимся, такая метель, что ничего не рассмотреть! - Машина притормозила. - Нет! - крикнул Алексей. - Газуй! Газуй же! Войский удивленно поддал газу. Машина заглохла... Потом стартер шевельнулся, и они тронулись с места. Прокатившись еще с десяток метров, автомобиль вырвался из рощи. Глаза остались позади. - Что на тебя нашло? - спросил водитель, - ты чего заорал? - Там глаза, в роще - на меня кто-то смотрел! - Кто мог на тебя смотреть?! - Смотрели, мы заглохли как раз напротив него, он был не дальше чем в двух метрах! - В такую погоду не один нормальный человек не пойдет сюда. - Да не человечьи это были глаза, собачьи или волчьи! - Может, бездомная псина какая? Из Гниловских? - Может, и так, но лучше совсем не останавливаться, в движущейся машине как-то спокойнее. - Сейчас будет хутор, там остановимся. Восемь часов вечера показывали светящиеся стрелки часов приезжего. Гроза стремительно шла на убыль. Холодно было по-прежнему. Над затихающей равниной вставала большая холодная луна. Впереди высился холм, на котором, по словам Войского, стоит один из хуторов. А луна начинала приобретать мрачный кровавый оттенок. Кряхтя, "эмка" вползла на холм и въехала в небольшую рощу. Секунду спустя сидящие увидели силуэт посреди дороги. Скрежетнули тормоза, Войский дернулся к ружью. Впрочем, он тут же отпустил его. - Старик! Ты что нас пугаешь?! Силуэт заколебался и вступил в свет фар. Это был старик в рваном поношенном ватнике, на плече он держал лопату. - Куда это вы на ночь собрались? Насколько я знаю, ты никогда раньше не выбирался на хутор так поздно! Вы останетесь здесь? Хотите переждать до утра? - Мы собрались пересечь Гниловский лес до рассвета, - ответил Алексей. Теперь он видел, что старик здесь живет. Войский ухмыльнулся: - Да, мы едем через лес.

Сергей Болотников

Стуки-ДАО

"Не в ту сторону!"

Полуночный экспресс. Реплика.

Стук. Стук-стук. Стук-стук...

- Уф... так-то вот... Лед и сумрак кругом. Снег идет... тьма... и ни огонька не видать...

- Внимание, поезд отправляется со второго пути через пятнадцать минут.

Повторяю...

- ...Давайте, давай те... да аккуратно, это хрупкое! Номер у нас какой?

Десять? Это ж там...

- Пустите...

Сергей Болотников

Точка зрения

Забурлило да забулькало и нечто горячее и густое низвергнулось вниз с фырканьем и шипеньем. Лилось, впрочем недолго - емкость была не дай Бог какая большая. Раз - и заполнилась до краев. Сплошным маревом встал туман - вялые водовороты разгоняли клочки бледнозеленой зелени. Некоторое время еще булькало и клокотало, а потом на поверхности возник Безымянный, который попал сюда неизвестно как, да Квохча. -Ну? - спросил Безымянный, - и как оно было? Квохча подумала с минуту, можно ли доверять Безымянному, да еще такого непрезентабельного вида. Нет, у них в халупе такого бы не приняли - ханурик какой то сизый, стыд да срам. Взяли бы да и заклевали враз, злыдни самодовольные. Может быть именно воспоминания о злыднях и побудило Квохчу ответить. А может быть просто потому, что больше разговаривать ту было не с кем. -По всякому, - сказал она и попробовала втянуть голову в плечи (не получилось, жаль, у нее сейчас не лучшее состояние), - жизнь она, знаешь, такая... -Знаю, - сказал Безымянный, - тяжелая... Расскажи, а? -На что тебе мой рассказ. -Так просто, - сказал Безымянный, Квохча все больше убеждалась, что он был более чем молод, - а я тебе свою историю расскажу. Он на миг замолк, потому что ему показалось, что там, за густыми сводами тумана вдруг проявилось какое то движение. Квохча тоже смотрела вверх. Нет, показалось. -Ладно, - сказала она, - расскажу тебе, раз уж мы вместе. Слушай. Безымянный улыбнулся. Про себя. Иначе, он увы не уже не умел. -Про злыдней расскажу, - начала Квохча, - про них проклятых. Как они меня травить пытались. Но сначала... Родилась я давно. Да и то тут говорить, пожила на свете не мало, достаточно, чтобы понять где добро, где зло. В юности была шустрая, излазила весь Мир, от края до края, не раз убегала от Цербера, и добиралась до Околутолки. Знаешь, где Околутолка? -Не... - сказал Безымянный. -Молодой еще, - снисходительно произнесла Квохча, - а я вот как-то раз на нее взобралась... к своему горю. Мир был большой. Меньшую его часть занимала Халупа, остальное составляли Плацдарм и Цербер. Цербер был большой, но меньше плацдарма, но зато куда более злобный. Истое исчадие! Сидел тихо, спокойно, но как кто из молодых и неопытных подойдет слишком близко - враз вся медлительность проходила, как прыгнет! И убивал и жрал. Боялись его. Даже главные злыдни его боялись. Но потом про них. В халупе жил народ. На плацдарме он кормился и размножался. Там же и выяснял отношения. А Околутолка, как ей и положено ограждала мир кругом. Матушка моя еще в раннем моем детстве куда то исчезла. Отца я как и все не знала, а потому моей наставницей стала старая карга Одноногая. Лапу ей отхватили на плахе, если не врут. Но ведь наверняка врут - с плахи, как известно не возвращаются. -Не врут, - сказал Безымянный, - у нас такое было... -...Не важно. Важно то, что это она мне про Околутолку рассказала. Теперь, понимаю я, что в обход всех правил. Но Одноногая всегда была диссидентский настроений, только это хорошо скрывала. Рассказа мне и про Цербера, пугнула как следует, да не настолько, чтобы я тут же мимо него к околице не отправилась. И вот значит... -А что про Околутолку то? - спросил Безымянный. -Тьфу ты нечисть любознательная. Имени не нажил, а уже про мир расспрашивает. И откуда ты только такой взялся? -Из города. Расскажи про Околутолку. -Околутолка, соколик, ограждала мир по периметру. Высоченная, в пять моих ростов и очень твердая. Такая твердая, что ни пробить не процарапать ее никто не мог, даже Цербер, несмотря на свою силищу не мог. А был тогда у нас в вождях Краснобай - голосистый, но подлый. Это его правнуком Чинарик был, хотя и тщательно скрывал. -А это кто? -Ты слушай. Краснобай, вопреки имечку не мастак говорить был. Все пел. Да и думалкой у него было туговато. Ну, этот в первый раз, как на Околутолку наткнулся, так сразу попытался ее проломить, али подкопать, и у него, естественно, ничего не вышло. Другой бы посторонился, пропустил остальных - пусть попробуют. Но не таков был Краснобай, чтобы кому-то место уступать. Решил он - если Околутолка нерушима, а на плацдарме есть все для безбедной жизни то и преодолевать ее не стоит. А кто будет пытаться - тот есть злостный враг и нарушитель. И стоит его поганца, всем скопом в новую жизнь пустить. На тот свет то бишь. С тех пор и повелось. Плацдарм богат. Снеди всякой да водицы навалом - хоть от пуза жри. А что там за околицей, не твое поганое дело. Так и жили. Краснобая сменил Мастак, тот еще мастер по женской части, но такой же упертый, Мастака Вороной - черный как телом так и душой. А закон становился все нерушимее. А как Чинарик пришел, так вовсе стал как железо. Если раньше, до него, кое-кто из молодежи рисковал под вечер на Околутолку сходить, когда зрението проценты роняет с каждой минутой, потому как знали - не смотрит никто за ними. То теперь ходить совсем перестали, потому как народ головы свои от земли поднимал, да смотрел на вершину Околутолки с удвоенным вниманием - а ну как удастся шалопая какого отловить, да Чинарику в качестве доказательства привезти. Таких ловцов Чинарик - подлюга очень любил, и им даровал всяческие привилегии. Ходить перестали. И я бы не пошла, кабы не Одноногая. Сама она сходила туда давно, еще когда все под Вороным ходили, и увиденное навсегда запомнила. К тому же... Туман над головой расступился. Всего лишь на короткий миг, с каким-то тяжелым усталым вздохом, словно был он, туман, огромным и старым белесым зверем. Огромные листы-лопухи, испещренные толстыми змеящимися прожилками порхали из неизмеримых высот сюда, вниз. С неприятным чавкающим звуком вонзились они в жижу, частью утопнув, частью оставшись на поверхности как гигантские психоделические кувшинки. Квохча переждала тугое волнение жижи, и слегка неодобрительно продолжила, неспешно разворачивая в своей памяти события давно прошедшего времени. -Долго стращала меня Одноногая, пугала Цербером да Чинариком, да я все равно пошла. С подругой своей, Пегой - она любопытная была, да не из болтливых. Вечером, как слегка стемнело, и светило наше потихоньку вниз покатилось вышли мы с Пегой из Халупы, да потихоньку через плацдарм протопали. Нам навстречу народ тянулся - кое-кто глаза уже прикрывал - слепнуть значит, начал. Ну, мы идем себе как ни в чем не бывало, мало ли куда собрались. Так, потихоньку в дальний конец плацдарма то и пробрались. Пещера цербера была совсем рядом - огромная, хотя и меньше нашей Халупы. Самого чудовища видно не было - сидело в своем логове и не высовывалось. Нам следовало спешить. Потому что чем ниже опускалось светило, тем больше был риск, взобравшись на вершину Околутолки ничего не увидеть. А то и вовсе заснуть и свалиться у его подножия. Страшно было до судорог, но мы с Пегой такие были - уж ежели решили что, обязательно доведем до конца. Потому, миновав благополучно пещеру с Цербером, пошли мы дальше, а сумерки падали на землю да все уплотнялись, словно наливались черной тягучей ночью, когда так хочется спать, что нет никаких сил. И вот она, Околутолка. Стена, высотой аж до самого неба, ну, может чуть ниже. И гладкая, зацепиться не за что. Взлететь бы, да никогда я этого не умела. Мне Пегая говорит - обманула мол тебя Одноногая, как можно по такой гладкой стене взобраться и не упасть? Но я знала. Чуть в стороне поднималась вверх по Околутолке крупная, рыжая от времени сетка - ну, прям, чистая лестница, поднимайся не хочу! И поднимались бы, только мозгов у народа всегда было маловато. А Чинарик сотоварищи вовсе заставил его морды в земли уткнуть, вместо того чтобы в небеса глядеть. Небо, оно, конечно не Плацдарм, не прокормит, да ведь пища еще и духовная нужна. Но отвлеклась я. По этой-то сетке и полезли мы вверх - сначала я, потом Пегая, хоть и трясло ее от суеверного ужаса. А сетка качается, и наверху что-то так страшно скрипит - вот-вот оторвется! Но обошлось. Взобралась я, а там и подруженька моя подоспела, а там... -Ну?! - вскрикнул Безымянный, - неужели страннее чем здесь?! -Здесь?! - Квохча презрительно обвела взглядом колыхающийся, источающий миазмы пруд, - что здесь то такого? Вот там, за Околутолкой... За ней родимой скрывались неизмеримые дали, сколь далекие столь и прекрасные. А размеры их были столь велики, что зрение мне отказывало, и не могло это все воспринять. Представь себе Безымянный, мир то наш оказывается мал и незаметен, а уж красотой то вовсе не вышел - так плевок какой то на необъятном просторе Неизмеримых далей. Широкие там угодья, и небо огромное, и еще видела я там другие Пладцармы, точно такие как наш, а некоторые даже понеказистей, со стенками покосившимися. А еще там росли такие зеленые штуки - очень-очень большие, не знаю как они называются. А еще камешки всякие, травка буйная, и каждый Плацдарм со своей Околутолкой. Вот представляешь теперь каково нам стало когда мы все это увидели? -Нет, - после паузы сказал Безымянный, - не понял ничего. -Эээ... - молвила Квохча, - это мой недочет. Объяснила бы я тебе, да нет в нашем языке таких слов чтобы неизмеримые дали описать. Короче притихли мы на вершине Околутолки, вовсе от увиденного дар речи потеряв. И небось бы и просидели так до самой темноты, если бы Пегая, ошалев совсем со стены не сверзилась. С самого верху. Упала на Плацдарм, поломала ногу и ушиблась сильно. Лежит, вопит! Голос только внизу прорезался. Я как поняла, что своими воплями она счас всех разбудит, и как могла быстрее вниз. Подняла эту жертву прекрасного, рот заткнула и потащила в Халупу. Вовремя, светило уже садиться надумало. А тут и Цербер пробудился и вот, пожалуйста, возле пещеры ошивается. Как нас увидел, глаза его огненные, еще пуще загорелись и он к нам рванулся - огромный, мохнатый, из ноздрей пар - истый демон! Но демон на цепи. И длины ее, стальной да поблескивающей чуть-чуть до нас не хватило. Я аж обмерла. А тут еще Пегая стонет, на ногу жалуется. У ней потом эта нога срослась неправильно, и получила моя подруженька на всю жизнь кличку Хромоножка. Не достал нас Цербер, скотина кровожадная. И в Халупе никто не заметил, что там долго отсутствовали - народ уже засыпал поди весь. И только Чинарик, не спал, и зыркнул так злобно подозрительно. Чинарик... Вот уж кто был подлюга. Такой мерзавец, что по сравнению с ним даже Воронок белее снега казался! Фанфарон, задира, хвост трубой, мстительный - в детстве на него наступили, кто, никто не знает, а если знает то не признается. Поговаривали что собственный папаша такое учудил - потому, что отпрыск был такой хилый и маленький, что и не разглядеть. Как бы там ни было, чуть не помер наш будущий вождила, перекосило его всего, да так он и вырос - перекошенный. Ни дать не взять бычок раздавленный, чинарик. Так его и дразнили в детстве, пока он не вырос и власть не забрал. И я дразнила глупая была, молодая. Потом мне это аукнулось. Прозвище он свое ненавидел, а потому в детстве дрался со всеми, кто его задевал. Злобный был - как что слово поперек скажет, сразу в драку, только юшка летит. И знаешь что Безымянный? Из той он был породы, что все до единой обиды до самой гробовой доски помнит! Сначала смеялись мы над ним, было дело, а потом повзрослел он, сколотил шайку из таких же отморозков, да во власть потянулся. У него дорога туда прямая была - папаня его в свое время тоже на самом верху был. И вот представь - ходит эта мразь кособокая по Плацдарму да ко всем придирается что мол тут делаешь, а что это ты на небо уставилась, ежели на Плацдарме есть все для жизни безбедной? При живом то вожде! Тошнило всех от Чинарика - что уж говорить. Только одна отдушина была - на Околутолке... Что уж там. В то время царствовал над всеми Рыжий - так себе вождь, но не злой. Старый был только. Вот и стал в последнее время на него Чинарик косо поглядывать. Как же - старпер уже, а все править хочет. Дай дорогу молодым! Не доглядела я, а может быть и сделать уже ничего нельзя было - у Чинарика было уже много подручных, которые ему пятки лизали, да в глаза заглядывали - короче, в один прекрасный день Цербер получил пищу. Обнаружили это не скоро, потому что демоническая скотина держала останки у себя в пещере. А как вынесла на свет... только по цвету можно было Рыжика и опознать. Чинарик сказал, что это несчастный случай, и разразился по сему поводу часовым спичем, в котором призвал сограждан Околутолку, и Цербера за тридевять земель обходить. Как же, как же... Мне, помню, тогда подумалось, что не одна я привычку имела вечерами к Околутолке бегать... В общем, воцарился Чинарик. Ну, дальше ты знаешь, запретил он все, что можно, да и что нельзя - ни то, что Околутолка, даже за взгляд на небо могли загрести и в Халупе бока намять. Или к Церберу - это если вина тяжелая. Чинарик никого не любил, но меня ненавидел особенно сильно - за то, что в детстве дразнила, за то, что вольнодумствовала сейчас. Напрямую, он, конечно доказать это не мог - осторожничала я, но всячески пытался спровоцировать. "А что это мол ты, Квохча, со всеми в тот конец Плацдарма не пошла?" спрашивает. "Зачем же?" - спрашиваю, - "Ежели здесь пищи навалом?" "Это так, да только тот конец ближе к Халупе, а этот - к Околутолки. Рядом она - нет, нет, да и попадется на глаза, а Квохча, мысли дурные навеет?" Ничего я ему тогда не ответила - пошла ближе к Халупе. А он сзади идет, стервец, ухмыляется - мол, ничего, родная, придет твой час на званый обед к Церберу, в качестве главного блюда. Какой же гад все-таки. Не было у него слаще мечты, чем меня извести. Одноногая-то раньше померла, не застала. А вот я у него была как бельмо на глазу. Тяжело было, что уж тут сказать. Никакой радости, никакого просвета, только одна единственная вещица на всем белом свете и грела меня - Околутолка, она родная, да весь необъятный мир за ней. -Смотри! - крикнул Безымянный с испугом. Квохча тоже глянула. Сквозь густой туман, что сизой мутью заменял им небо опускалось что-то огромное. Серо-стальная его округлая поверхность казалась вызывающе чуждой этому миру серо-желтых оттенков. Что бы это ни было, оно было огромным и опускалось с надлежащей размерам величавой неспешностью. Закругленный его край метил в мутную, хлюпающую жижу. -Поберегись! - крикнула Квохча, но в этот момент блестящее нечто погрузилась во влагу, сразу уйдя на глубину, и только длинный плоский хвост (или шея?) все волочился за ним. С шумным вздохом и породив пологую волну предмет вынырнул на поверхность, аккурат между Квохчей и Безымянным, отбросив их в разные стороны, а затем принялся по акульи кружить по водоему, поднимая со дня кучи нещадно пахнущей липкой субстанции. Безымянный верещал от испуга. Квохча помалкивала - где бы они ни были, надо принимать правила и обычаи этого места спокойно, с достоинством. Через, казалось, бесконечный промежуток времени, жуткое это кружение прекратилось и стальная туша с шумом вынырнула из жижи, в едином прыжке уйдя за облака. Жижа шумно волновалась, плескала, исторгала гадко пахнущий пар. -Эй? - вопросила Квохча, - ты жив, парниша? -Живой... - донеслось до нее, и сквозь клубы пара проступил Безымянный, - хотя думал... конец мне. -Нет, Безымянный, я когда сюда попадала думала тоже - конец. Ан нет, обошлось. Безымянный промолчал. Квохча, вздохнула - перед глазами стоял Чинарик, в тот самый, последний, страшный день. -Бегала в общем я к Околутолке, - сказала она негромко, - И нельзя было, понимала, что нельзя, а все равно бегала. Эх, парень, не дай тебе бог испытать такое, когда вся жизнь из черноты состоит, и нет ей не проблеска, ни просвета. Да даже и тогда все бы ничего, если у тебя нет мечты - тайной или не очень, пусть даже очень маленькой и незаметной! Главное, если есть такая, то ты уже никогда не смиришься, не уткнешь нос в помои как остальные, а все будет тебя тянуть кудато, не давать погрязнуть в серости и тупости. Вот и я так. За мной была установлена слежка, днем Чинариковы лизоблюды ни шагу не давали сделать в сторону Околутолки. И лишь вечерами, когда плацдарм пустел, выбиралась я из халупы. До того доходило, что почти по темноте пробиралась - полуслепая, вот-вот засну - подойду к стене, вскарабкаюсь на нее, дышу воздухом внешним, а глаза слипаются, да все закрыться пытаются. А все равно хорошо, Безымянный. Сейчас даже вспомню те вечера и на душе теплее становится. Цербер пару раз нападал, но я уворачивалась, притерпелась уже к чудовищу. Как никак на цепи он, далеко уйти не может. Правда заметила я одну неприятность цепочка его толстенная, к Околутолке притороченная, вроде как отошла слегка от стены. И уже не на четырех мощных винтах держится, а лишь на двух, да и те ржавые такие, истончились все. Но это к слову. Не Цербер меня тогда пугал, а Чинарик. Докапывался, докапывался гад, ну и в конце-концов добился своего. Как-то ранним утром, когда народец только на плацдарм выползать начал пристал он к нашей одной - Белой, она и вправду во всем народце одна такая светленькая была. У меня на глазах пристал, специально, значит, да не с обычными делами, с каковыми мужики пристают, а расспросами стал ее донимать своим гнусными - нет, правда, не было у него большей радости, чем кого нить из сограждан к Церберу на обед отправить. -"А откуда у тебя, Белая на ножке листок зеленый вчера был?" - медово так спрашивает, ласково. Та обмерла. Чует, пахнет жареным, а в чем подвох - не поймет. Ну листок, ну странный ну и что? -"А то", - говорит Чинарик, - "Что листок это - сережка березовая, а таковых на нем плацдарме отродясь не водилось! А значит, ты его снаружи принесла! Из-за Околутолки!" У Белой вовсе язык онемел и ноги отнялись от ужаса. Ей бы в глаза подлецу глянуть, да спросить - а ты мол, милок, откуда знаешь, как таковой листок называется? Не сам ли на Околутолке был? А листок тот - на то и листок, чтобы по воздуху с ветром лететь. Вот и перелетел через Околутолку к нам на плацдарм. Но промолчала Белая - внешность у нее была, а вот с умом было плоховато. Так и молчала, таращилась на него. А Чинарик на нее вовсе не глядит, ко мне обернулся, зенки свои злобные щурит - смотри мол, Квохча, весь мой народ, захочу - каждого к Церберу отправлю! Смотри, смотри, вольнодумка, как Белую сейчас схватят, да наказанию подвергнут. А ежели попытаешься вмешаться - так вслед за ней отправишься! Это он мне мстил так - за меня зацепиться не мог, так близких хватал. В тот же день Белую отправили к Церберу. Орала, бедная, плакала как ее перед пещерой кинули, да подальше отошли. Вылез Цербер, вперед рванулся. Да и схавал ее в миг. Да еще за нами рванулся, так что цепь натянулась, и заскрипело что-то у нее в основании. Привык скотина, обнаглел. Тошно мне было, муторно. Не поверишь, Безымянный, хотелось вслед за Белой в пасть к Церберу кинуться. Ничего поделать нельзя, ничего. Чинарик для народа царь и деспот и ни слова против него. Вместо Цербера я пошла к Околутолке. Не в первый раз, но как оказалось, в последний. План Чинарика был не простой, и казнь Белой была лишь его началом. Хотел он вывести меня из равновесия, чтобы я осторожность потеряла и добился своего. Как свечерело, не помня себя помчалась я к стене, и не поглядела даже, что светило то уже далеко за халупой, и на небе колкие блестки зажигаются, одна за другой. Что уж тут говорить, не всегда и не за всем можно уследить. Сколько времени просидела я на вершине Околутолки, глазенками слепнущими во сумерки глядючи? Не помню, да и не хочу знать. Долго, наверное, но на все наплевать было, и на жизнь будущую, и на все на свете. Хотелось лишь чувствовать, как овевает тебя вольный ветер, коему нет ни преград не препонов, и который может аки птица за час сотню наших плацдармов миновать и ни устать ни утомиться. Когда я спускалась, уже полностью стемнело, и потому и самого подножия стены сморил меня самый страшный враг нашего невеликого народца - ночной сон. Замечталась я, просидела до темноты. А когда глаза открыла, было уже утро, и вся наша ватага собралась подле стены во главе с Чинариком, который своего торжества не скрывал. Ничего даже не сказал, качнул головой, прихвостней своих подзывая, да только глаза у него горели поистине демоническим огнем, ну чистый Цербер! Вот так вот, оттащили меня в халупу, да в сенях заперли - там обычно всех сажали, кто Чинарику в немилость попал. Двери прикрыли, охрану поставили - все. Говорят, судить тебя Квохча, будут по всей строгости закона, а как посудят, так сразу к Церберу командируют, потому как поймана ты на месте преступления и вина твоя доказана. Квохча замолчала. Жижа шумно вздохнула, качнулась. Туман над головой вроде редел, пропускал неясные очертания каких-то циклопических предметов. Безымянный тоже помалкивал, глядя в их новое небо. -"Где же мы все-таки?" - подумала Квохча, а потом, чтобы забить надвигающийся страх, снова принялась рассказывать: -День я просидела в Сенях. Кормить меня не кормили, и никогда не допускала. Первый полдня страдала, а потом смирилась. К Церберу, так к Церберу, лучше у него в пасти сгинуть, чем под Чинариком продолжать жить. А на утро, слышу шорох за загородкой. И голос знакомый как позовет "Квохча!". Я глянула - а это Хромоногая, подружка давняя, жизнью своей рискуя не бросила меня. "Ты говорит, под загородкой рой с одной стороны, а я с другой помогу. Так и выберешься!" У меня слова благодарности в горле застряли, слезы душили, есть, есть все-таки в нашем гнусном крохотном мирке настоящие друзья! Те, что не бросят тебя, стоит лишь беде случится! Помнила, может, Хромоногая, как я ее от Околутолки на себе тащила. Стали мы копать, из сил выбивая. Я с одной стороны, она с другой, и в конце концов прокопали мы ход, достаточный, чтобы я могла втиснуться. Пролезла, обдирая бока, обнялись мы с Хромоногой, да и побежала я. Ясно было, что оставаться в Халупе нельзя, а значит пути было лишь два - за Околутолку, или на тот свет. Я выбрала первое. Не беду мою, незамеченной пересечь наш плацдарм нельзя. Маленький он слишком. Все на виду. Вот и закричал какой то юнец голосистый "гляньте, Квохча бежит"! шею бы ему скрутила, птенцу желторотому!!! Что тут сталось! Чинарик всю рать свою поднял, да добровольцев еще куча присоединилась. Чуть ли не половина народца за мною гналась, сами себя подбадривая. Как же, понял Чинарик, вождила наш бешенный, куда я бегу! Ежели переберусь за Околутолку - все, считай ушла. Тогда и авторитет его упадет неминуемо, а тут и до бунта недалеко. И так галдела вся эта свора за мною галопируя, что слышно наверное на всех ближайших плацдармах было! И Цербер услышал естественно. Подбегаю я к Околутолки, а он тут как тут. Выполз из своего логова целиком, напружинился, шерсть дыбом стоит, глаза как два светила пылают. А уж зубищи то! Не одного из наших эти кусалки попробовали. Злобный он, рычит, с клыков пена падает. А мне к Околутолке надо. Что поделать, мимо бегу, знаю, что цепи до меня не хватит. А Чинарик с кодлой своей уже совсем рядом, орут, словно ополоумели в конец. Только Цербер вдруг вперед рванулся, цепуру в струну натянул, аж зазвенела она, и увидела я, как винты потихоньку из стены выходят. Ох, страшно стало! Подалась я назад, с Чинариком столкнулась. Он меня сначала схватил, а как допер ситуацию, так сразу выпустил. И толпа замолкла, смотрелками вытаращенными на чудовище глядя. Тянул-тянул Цербер, а потом вдруг хрустнуло крепление, да из стены и вылетело. А вместе с ним и Цербер прямо на нас кинулся. Побежали все, но что толку... Последнее что помню, как Чинарик рядом со мной бежит, и как дите малолетнее от страха лепечет. А потом дохнуло жаром в затылок и все. -Что все? - спросил Безымянный, - а дальше то, что? -Не помню, я, паря, - сказала Квохча, - как есть не помню! Скребусь, скребусь в памяти, а пустая она как плацдарм зимой. Вспоминаю, как Цербер за нами гнался, а дальше, хоть убей, не припоминаю. Замолкли. Безымянный смотрел теперь в жижу - переваривал рассказ. А может быть о чем отвлеченном думал. О своем. -Да, - сказал он, - тяжелая судьба у вас, у деревенских. -Это каких - таких деревенских? - встрепенулась Квохча, - ну я про себя рассказала, потешала историей. Теперь твоя очередь. -Так и быть, расскажу, - согласился Безымянный, - чую, время нас поджимает, но моя история короткая, много времени не займет. -Давай, - согласилась Квохча. Ее мягко покачивало в густой, остро пахнущей жиже, а снизу все время лезли мягкие рыхлые тушки, чем-то похожие на полупереваренные грибы. Квохча не обращала внимания - недогрибы тоже были пленниками ситуации. Она это чувствовала. -Это у вас в деревне нравы дикие, - произнес Безымянный, - а я городской. У нас все расписано, упорядоченно и по всяким там графикам идет. Жил я в боксе. Это ящик такой - не большой не маленький, самое оно для житья. Ну их много было боксов. Все вместе они составляли Город. И жило нас в этом городе великое множество. По четыре души на бокс, кормежка с утра и с вечера - строго по расписанию. И не было, слышишь Квохча, ни разу, чтобы ее в срок не подали. Это у вас там борьба за существование, да собирательство. А у нас порядок - ци-ви-лизация - во! С утречка включали свет, и до вечеру его нам оставляли, так, что от светила никакого мы не зависели. Тепло было, сухо, в боксах убирали регулярно. В общем хорошо было. Правильно. Имен нам не давали - это вам не деревня, зато каждый из нас имел свой порядковый номер. И мы, сидячие, и те из ударниц, что потомство рожали во множестве - хотя те нет-нет, да и получали клички. Но у них среда там была своя, особая. -Так, выходит, ты и впрямь Безымянный, - удивилась Квохча. -Выходит, так, - согласился собеседник, - сладкая жизнь была! Скучноватая только. Ну да мы не страдали, бывало вечерком скучкуемся в боксе своем и давай песни орать. А соседи слышат и подхватывают, так, пока все городские горло драть не начинают. И трепаться с ними было удобно. Так, конечно с однобоксниками трепаться устанешь, зато можно и с соседями через переборку поболтать. Забавно получалось - народу вроде много, а все друг друга знали. Дружили боксами! -Счастливый ты, видать. - Заметила Квохча, - не уж то так действительно где-то есть? Когда нет ни страхов, не вражды, никто не дерется за кусок снеди, потому как кормят вдоволь. Брешешь ты Безымянный! Нету такого места! -Есть! - ответил тот, - просто не повезло тебе, не там где надо родилась. Да и не все там гладко было в Городе. Пропадали там горожане. Вот жил тут рядом с тобой жил, рос, матерел, вместе жрали да песни орали, а потом раз - и нету его. Просто так - засыпал, он был, а с утра уже нет. И с концами, больше никто пропавших этих не видел. Да еще мор этот! -Что за мор? Где-то слышала... -Мор, - вздохнул Безымянный, - это, Квохча, гадкая штука. Это когда в соседнем боксе вдруг кто-то подхватывает заразу, и она гадина распространяется через стенку к тебе, а от тебя к соседям твоим и дальше. А кто ее, лихоманку, подхватит тот через день другой копыта откидывает. -Страсти то какие! -И я ее подхватил. -Да ты что?! - всполошилась Квохча, - ты ж сам сказал, что смертельна она. А ты вот, тут. -Ну, не знаю, - смутился Безымянный, - мож повезло мне. Помню, силы меня оставили, что я только лежать да постанывать мог. Помню, как сон накатывал, еще там в боксе. А на утро - хлоп - я здесь! С тобой. - Сказал он, и замолчал смущенно. Молчала и Квохча. В маленьком ее мозгу крутилась и извивалась как угорь на сковородке некая скользкая мыслишка, с каждой секундой все матереющая и укрепляющаяся встающими на место фактами, обретающая вес и объем и форму для своего словесного выражения. И когда мысль эта окончательно выкристаллизовалась, и Квохча собралась выкрикнуть вдруг пришедший на ум ответ Безымянному, туман вдруг окончательно рассеялся и стали видны исполинские очертания того, что было скрыто за ним. -Квохча что это!? - закричал Безымянный в панике, - Квохча, да где же мы очутились?!! А сверху уже стремительно пикировал давешний стальной предмет, хищно нацелившись округлым своим острием прямо на Квохчу. -Не бойся!! - заорала та Безымянному - теперь все будет по другому! Слышишь, мы вырвались - я с плацдарма, ты из своего бокса. Так, что теперь впереди будет что-то новое, неизведанное! Без рамок и границ! Безымянный что-то потрясенно кричал, а предмет поднырнул под Квохчу, а затем мощным рывком поднял с поверхности негостеприимного пруда. -Удачи! - слабо донеслось снизу, а Квохча уже взмывала в теряющие туман небеса, навстречу новым впечатлениям, чувствам, радостям и горестям, новому уровню восприятия. А потом перед ней разверзся черный туннель, и она с ликующим криком низвергнулась вниз, туда, где, казалось, ждет ее новая, лучше, или может быть хотя бы не хуже прежней, жизнь.

Сергей Болотников

Hочь бега

Станислав торопливо шел по влажной мостовой, стараясь держаться тени деревьев, а нечто бесформенное неотступно старалось держаться в полуквартале сзади.

Стояла весення ночь, одна из последних холодных и сыроватых ночей мая. Как раз перед тем, как озверелая зелень разорвет сдавливающие их почки и рванется в рост, наполнив воздух благоуханием свежих листьев. Перед тем, как окончательно потеплеет и люди, живущие в этом огромном кирпично-плитовом муравейнике, станут открывать окна и форточки, не столько стремясь выпустить накопившуюся в помещении духоту, сколько чтобы почувствовать этот сладкий и прогоняющий сон аромат молодой зелени. Это хорошее время, если только не идут затяжные дожди.

Сергей Болотников

Дом, полный чудес

Этой осенью я каждый день сижу у окна и жду, когда чудеса постучатся в мою дверь. То, что это случится, не оставляет сомнений, весь вопрос - когда это произойдет. А я могу ждать, привык, и вряд ли кто из живущих в нашем поселке может быть столь терпеливым, как я. Стены моей прошлой тюрьмы - больничный покой, они учат долготерпению. И смирению тоже. За окном капает дождик, он шуршит по ночам и поет мне свои шелестящие песенки. Он успокаивает. А мне это так необходимо в нашем полном неведомых напастей мирке. В моей хибарке регулярно протекает крыша. Я застилаю старый шифер обрывками полиэтилена, гнилыми досками, и вода на время перестает капать. Потом, правда, все начинается сначала. Так что капли тоже умеют петь дуэтом с оцинкованными ведрами, подставленными для сбора воды. Становится все холоднее и холоднее. О зиме я стараюсь не думать. Чудеса явятся ко мне раньше. Ибо кто сказал, что чудес не бывает? Наш поселок небольшой, и сейчас он полностью скрыт дождем. Смутно выделяется только большой кирпичный коттедж в три этажа - недостроенный, по ночам провожающий проходящих слепыми глазами окон. Да, этот, о котором даже не хочется думать. В его сторону я не смотрю, хотя меня он занимает до невозможности. Дальше колышется лес - редкая цепь искусственно посаженных деревьев. Затем поле и мелкая загрязненная речка. Потом идет город, где я никогда не бывал и, надеюсь, не побываю. Города - это зло. Это я вынес из собственных размышлений. Когда-то я жил в городе. А потом оказался в больничном аду. Вытекает ли одно из другого? Без сомнения. Врачи сказали, что меня вылечили. Есть бумага, подтверждающая этот непреложный факт. А местные почему-то все равно не верят и шарахаются от меня в стороны. Глупо, я не раз во всеуслышанье утверждал, что со мной все в порядке. Не верят, только местный алкоголик Степан относится ко мне более-менее добро. Это все оттого, что остальные не верят в чудеса. Врачи, к которым я регулярно являюсь два раза в месяц, тоже. Врачи моей больницы - это вообще отдельная история. Как бы то ни было, я прячу в поленнице массивный старый топор. На всякий случай. Вдруг меня попробуют забрать обратно в больницу до того, как чудеса захватят мое бренное тело и унесут прочь из этой обители боли и тревоги. Вполне счастливая осень. А до этого было вполне счастливое лето. У меня под окнами есть крошечный садик, в котором я выращиваю плодоовощные культуры. Здесь у меня бузина и земляника, волчье лыко и капустная грядка. Все это складывается в затейливый и прихотливый узор, который вселяет мне в сердце радость, а у местных почему-то разжигает лютую ненависть. Да, топор еще и для них, потому что они уже на раз пытались уничтожить мои насаждения и грозились вздернуть меня на старой сосне, что стоит у самого края поля. Почему люди так злы? Ничего, чудеса до них доберутся. Как я уже сказал, вполне счастливая осень. Омрачает ее только этот дом, что упрямо виден и сейчас через пелену дождя, словно ему хочется оказаться у меня на глазах. Пусть я даже не смотрю в его сторону - все равно лезет, заставляет обратить мой взор на него, поворачиваться против своей воли. Казалось бы, чего странного. Маленький бревенчатый домик. Клочья утеплителя между бревнами. Крыша обшита досками, что еще поблескивают ласково на солнце домик новый, построен весной. Маленькое окошко наверху, чуть побольше - на первом этаже. Белые занавески и резная сова на коньке. Вот она-то меня раздражает более всего. И яснее ясного показывает, что со строением что-то не так. Построили его люди вполне состоятельные. Иногда сюда приезжает длинная вереница дорогих иномарок, там играет музыка до глубокой ночи. И их вид совсем не стыкуется с крошечной избушкой и участком в шесть соток. Им бы подошел тот краснокирпичный коттедж напротив. Во-вторых, огоньки среди ночи. Это когда иномарок нет. Вспыхивают в окошке на секунду, свет такой гаденький, поганочный, да и пропадут, как ни бывало. Сказал как-то Степану. Тот изрек, луна, мол, отражается. Совсем у него мозги скисли. Какая луна, если огоньки и в пасмурную погоду тут как тут. Мигают, как на колоде трухлявой. А может, смотрит кто? В такие ночи мне снятся сны, странные, куда-то зовущие, манящие, страшные. Такие страшные, что те, которые в больнице виделись, просто сладкие грезы. О снах я умолчу, незачем людям знать их содержимое, только с утра после них всегда наизнанку выворачивает. Самое гнусное в том, что я знаю, кто виновен в них. Этот дом, эта новая бревенчатая избушка. Она ведь и стоит на холме, приметная, словно главенствует над всем поселком. А летними вечерами с холма сходит сероватый туман. Он по всем правилам должен идти из низин, да только не у нас. У нас все по-другому. Местные этого ничего не видят. Они слепы, эти люди. Иногда я думаю, что человеку надо пройти своеобразную школу жизни, чтобы научиться видеть необычное. Как, например, я, единственный в поселке, видящий то, что доступно даже неразумным тварям. Тем же бродячим собакам, коих у нас здесь во множестве. С собак-то все и началось. Они мои верные и единственные друзья. С начала лета я стал подкармливать шатающихся по округе блохастых, отощавших псов и к августу имел в распоряжении многочисленную, преданную мне хвостатую свору. Такие умильные морды делали, когда приходили за очередной подачкой. Я с радостью делился с ними своими немудреными харчами. Мы действительно подружились, они даже рычали на посторонних, когда те неосмотрительно забредали к моей хибарке. А вот от владельцев зловещего дома они шарахались и с визгом поджимали хвосты. Местных собаки раздражали. И иногда я думаю, что они не сводят со мной счеты только из-за того, что меня всегда провожает рычащая и скулящая мохнатая стая. Я не досчитался одного из моих псов, когда в бревенчатом домике справили новоселье. В тот день и водрузили на конек крыши резную сову. Водружал массивный тип с каменным выражением лица и тусклыми глазами. Помню, я как раз возился в садике, когда, проезжая мимо на роскошном джипе, он посмотрел на меня через опущенное тонированное стекло. А я ничего не почувствовал и, подняв голову, думал, что у него на лице темные очки. Ан нет, просто глаза были неживые - два одинаковых нарисованных кружочка неопределенного цвета. И мутные точки зрачков, как будто оба глаза ненастоящие, из дешевого фарфора. Но ведь машину-то он вел! В дальнейшем я видел его не раз - он с регулярностью часового механизма являлся в свой домик. А ночами там играла музыка и гнилостные синие огоньки хитро подмигивали мне из-под насупленных глазниц узких окон. А собаки исчезали. Их стало все меньше и меньше, да и выглядели они неважно худели на глазах, в шерсти появились странного вида подпалины, а некоторые волочили за собой перебитые лапы. Убавлялись псы постепенно, за выходные исчезало по одной-две собаки. А в выразительных глазах животных, что все еще являлись ко мне за пропитанием, поселилась неизбывная тоска. Когда сентябрь начал граничить с октябрем, из бревенчатой хатки по ночам стал доноситься исступленный собачий вой. Да, я не сомневался, они ловят собак и что-то над ними делают. Измываются, мучат, скорее всего, убивают. Это взбесило меня, оно портит картину, мешает приходу чудес! Собаки! Они ведь такие беззащитные! Такие... Когда красивым желтым снегопадом опадали листья, ко мне явилась всего одна собака - старая дворняга Лайка. Морда ее была в жутких ранах, а одного из круглых, печальных глаз не хватало. Псина приползла из последних сил, а потом издохла у меня на руках, исходя последним жутким воем, сильно напоминавшим те, что слышались последними холодными ночами. А дом стоял как ни бывало. Свежие бревна чуть потемнели за прошедшее лето, а может, их покрыли защитной пропиткой. Знаю лишь, что к середине осени я ненавидел этот дом. Ненавидел низкие стены, горбатую крышу и крохотные окна, за которыми так легко прятать мерзости. Но более всего я ненавидел деревянную сову, уродливое чучело, властно озирающее окрестности. Иногда мне казалось, что она пялится на меня, выискивает взглядом, планомерно отсеивая чужие дома. А когда находит, то я чувствую ее темный взгляд сквозь тонкие стенки лачуги. Они никогда не мыли в своем доме окна, эти жильцы. Аккуратно ухаживали за участком, красили бревна и педантично заравнивали землю вокруг. А вот окна у них покрывались пылью с самого лета и стали похожи на больные бельмастые глазницы, покрытые беловатым налетом. Глядя на это, я еще больше утвердился в мысли, что они используют свой дом для чего угодно, но только не для жилья. Мой рассудок ветшал. Местные, конечно, говорят, что он никогда не был таким уж сильным, но в больнице я научился чувствовать все колебания разума, ощущать приближение или отдаление той мутной черты, за которой находится истинное безумие. И теперь я чувствовал эту черту особенно сильно. Дикие сны не давали сомкнуть глаз, я просыпался и в исступлении царапал ногтями подушку, часто из носа у меня бежала кровь. А проклятый совиный взгляд все так же сверлил и сверлил мой истончившийся рассудок, как сверлят твердосплавные сверла неподатливый бетон медленно, но неотвратимо. В такие ночи мне начинало казаться, что до первого снега мне со здравым рассудком уже не дожить. Но меня еще ждали чудеса, единственное, что держало меня на грани после того, как моих четвероногих друзей приговорили к мучительной гибели. И, может быть, еще мысль, что, сломав меня, деревянный идол совы и его неживой хозяин смогут праздновать победу. Как бы то ни было, в первой декаде октября я решил, что буду бороться! На следующий день после обязательного ночного шабаша в бревенчатом домике, когда вспышки синего света были столь сильны, что озаряли верхушки древних елей, словно какие-нибудь зарницы, бьющие с земли в небо, а не наоборот, я направился в деревню. Здесь меня не любили и вряд ли стали бы разговаривать, скорее закидали камнями по старой традиции, случись несколько раньше. Но у меня были свои осведомители. Степана я нашел почти сразу. Несмотря на моросящий, противный дождь, он отирался на центральной улице поселка, поближе к аляповато-яркому ларьку. Был он в изрядном подпитии, но говорил еще связно и потому встретил меня радостными возгласами. Ссудив ему денег из стремительно тающей пенсии, я осторожно стал расспрашивать моего респондента о проклятой избушке. И выяснил, что Степан про нее ничего не знал. Он лишь посетовал на исчезновение бродячих собак, с которыми, как и я, водил дружбу. Потом призадумался, лицо его искривилось в жуткой гримасе мышления, и вывалил на меня целый поток местных сплетен. По крайней мере те, что задержались в его расшатанной памяти. Помимо собак пропадали и прочие домашние животные. Так, популяция кошек в нашей деревушке была практически сведена на нет ("кто-то, как и я, ненавидит кошек", подумалось мне, и я не сдержал улыбки. Степан принял ее на свой счет и громогласно расхохотался). Перестали нестись куры. Целыми днями ошивались во дворах, поглощая огромные массы травы, при этом ничего не давая взамен. Часть куриных нахлебниц уже была пущена в суп, от других еще что-то ждали. В речке поймали двухголовую рыбу, у которой было три глаза. Уродца очистили и зажарили, а потом вся семья рыбака, он, его жена и две малолетние дочери, слегли с жутким отравлением. Были забраны в больницу и до сих пор не вернулись. - И знаешь, что? - пьяно подмигивал мне Степан и, доверительно наклонившись, прошептал, обдавая ядреным перегаром, - машина, на которой они уехали, - не "скорая помощь". - А что же? - спросил я. Степан выдал дикую кривоватую усмешку и заявил громко: - Джип! Б-а-а-альшой такой, серебряный. Ты мне скажи, разве бывают у нас такие неотложки?! Пропал и автомобиль с приезжими, которые собирались приобрести в поселке дом. Их успели хорошо разглядеть, потому как они много крутились по центру, выбирая жилье и общаясь с поселянами. Пропали аккурат в один из выходных. То ли в субботу, то ли в воскресенье. - Может, уехали, - предполагал Степан, - расхотели жить в такой дыре. Затем сгорел один из старых домов. Жилой, бревенчатый, запылал часа в три ночи в субботу. Местные пытались тушить, а из ближайшего городка пришли три пожарные машины, но дом сгорел дотла. Так часто бывает с деревянными избушками. Долго искали под завалами обгорелых досок людей. Сгребли все до фундамента и не нашли. Предполагали, что в доме никто не жил, и это было немедленно опровергнуто местными старожилами. Может, уехали на выходные, только уже месяц как не возвращаются. Про себя отметил - дом запылал в выходные, как раз когда шабаш в бревенчатой халупе набирал силу. Вернее, в ту ночь, когда оттуда впервые стал доноситься собачий вой. Был и третий случай. В эти выходные кто-то из местных зашел в бревенчатый домик узнать, есть ли там свет (в ночь с пятницы на субботу была сильная гроза, и электричество то намертво отключалось, то снова радовало селян дрожащим светом лампочек). Назад как ни в чем не бывало вышли только хозяева, и через минуту отчалили на дорогих импортных автомобилях. Соседей больше никто не видел, а их дом громко хлопал по ночам незапертой дверью. В общем, стало понятно, что во всем этом замешан проклятый дом. Местные стали запираться на ночь и старались не покидать жилище после наступления сумерек. Но не подозревали о причине своих бедствий. Для меня же было все яснее ясного. Когда Степан закончил свой рассказ, я всунул ему в руку остатки денег и попросил в один из будних дней забраться в дом и поглядеть, что там к чему. Тот удивился моей просьбе, но так как деньги все равно требовались, согласился. Тем более он знал, что в будни избушка пустует. Пообещав этой же ночью навестить строение, он пошел по улице, а ветер гнал золотистые вихри осенних листьев вокруг его ног. Я же направился домой и стал ожидать результатов. Ночью мне снился сон. Один из самых жутких кошмаров за всю эпопею с проклятым домом. И пусть моя бедная память не удержала его большей части, но то, что осталось в ней, вполне могло задвинуть мой разум за роковую серую черту. Но мне повезло. Может, это и было долгожданное чудо. Мне снились собаки. Мои пушистые четвероногие друзья, они пребывали в весьма плачевном состоянии. Собственно, ни одна из них не была полностью целой, от некоторых осталось не больше половины, и из разодранных и скрученных тел свисали и волочились по мокрой земле красноватые лоскутья внутренностей. Морды тоже были изувечены, кое-где проглядывали кости, а глаза, мутные и неживые, как у вареной рыбы, вяло вращались в глазницах. Они шли ко мне, чтобы я их обласкал и дал вкусненького совсем как в старые добрые времена. Вот только мне уже не хотелось общаться с ними. Под дикий визг, гвалт и сдавленные хрипы я бросился бежать, задевая за узкие стены каменного лабиринта. Меня шатало, ноги подгибались, а дышать становилось все тяжелее. Одна из собак догнала меня и с лета вцепилась в ногу, и я чувствовал, как холодные, крошащиеся зубы рвут кожу. Нет, они не хотели подачки с моей руки. Теперь этой подачкой был я сам. Я закричал, но крик потонул в уродливых бетонных стенах. Я бежал все быстрее, сознание мутилось от ужаса, и в какой-то момент мои преследователи чуть поотстали. А потом грянул громогласный, чудовищный рык и гнилостный ветер ураганом пронесся по коридору, сметая с пола что-то похожее на высушенный беловатый хворост. Только это были старые-старые кости, и время высосало из них всю влагу. Я не удержался на ногах, упал, бессильно пытаясь ухватиться за гладкие стены, и передо мной во тьме возникли два пылающих красно-оранжевых глаза. Я закричал и проснулся, чувствуя на себе взгляд деревянной совы. Да, так же смотрели и те два глаза во сне. Подушка была мокрой от пота. За окном моросил дождь, и я больше не уснул. Наутро Степан не вернулся. Я напрасно прождал его на улице, ежась под ледяной октябрьской моросью, от которой не далеко и до настоящего снега. Редкие прохожие косились на меня из-под мокрых, черных, как спины каких-то морских животных, зонтов. А над головой, мешаясь с осенними низкими тучами, расстилался темный полог, что тянулся от зловещей бревенчатой хаты, похоже, получившей новую жертву. Вымокший и замерзший, возвратился домой. Унылая капель из прохудившейся крыши только нагоняла тоску. Я пробовал убеждать себя, что Степан мог не прийти по тысяче причин. В конце концов, у него давно слабо с памятью, или он впал в очередной запой, которые у него случались с удручающей регулярностью. Напрасно. Что-то внутри меня знало правду. Знало, что Степан отправился вслед за моими собаками. То есть он, скорее всего, уже мертв. И это на моей совести. Не скажу, что это очень радовало. Но случай с моим шпионом показал, что дело посильно лишь мне самому. Решив так, я заснул, а дождь потихоньку переходил в сильный ливень. На следующий день, в четверг, я решил навестить домик сам. Ранним утром, когда невидимое за тучами солнце только-только пробовало разогнать стылую осеннюю тьму, я захлопнул дверцу своей халупы и вышел на улицу. Дождя не было, но ледяной посвистывающий ветер (предвестник зимы) пробовал выдуть из меня оставшееся тепло. Над головой почти не видимые массивы туч неслись и кружились в бешеных танцах. Иногда черная, рваная, как старушечья шаль, шквальная туча резво пересекала небосвод. Так низко, что, казалось, задевает своими неряшливыми лохмами верхушки деревьев. Подняв воротник и засунув руки в карманы, я спешно зашагал к ненавистному дому. Бурые октябрьские листья липли к ботинкам, тихо шуршали, когда ветер гнал их вдоль улицы. Высоко взлететь они не могли - перемешались, перемазались в осенней вязкой грязи и теперь лишь ползли по мокрой земле. Утром градусник с треснутым корпусом у меня на окне показал на более трех градусов тепла. Я миновал громадный кирпичный коттедж (недостроенный, с пустыми, лишенными рам проемами окон), а потом одинокий солнечный луч прорвался сквозь пелену и блеснул на реке так ярко, что я прищурил глаза. На фоне этого блеска темной глыбой выделялся проклятый дом, и деревянный идол совы приобрел неожиданную, совсем не свойственную дереву живость. В какой-то момент мне показалось, что на коньке сидит живая птица, которая сейчас слетит вниз и примется терзать мне лицо. Я сделал шаг назад и попытался закрыться руками, но тут солнце ушло и я разглядел сову получше. Деревянная. По-прежнему. И уже потемнела от осенних дождей. Дом вблизи показался мне еще больше. Я видел густую паутину на окнах и мертвых пауков на подоконниках. Дверь была заперта. Я не ожидал тут какой-либо сигнализации. Ведь тем существам... вернее, тварям, что обретаются тут, это не нужно. Зачем им сирена, если все незваные визитеры уже никогда не покидают этого места. Если, конечно, не предупреждены, как я. Способ войти был прост. Подобрав с раскисшей земли шероховатый осколок кирпича, я ударил в одно из боковых окошек. Стекло треснуло, и солидный кусок с немелодичным звоном провалился внутрь, в темноту. Оконные рамы были напрочь заклинены, и потому мне пришлось удалить еще, поминутно оглядываясь. Несмотря на стылый осенний ветер, я взмок. Если увидят селяне, ничего. Но если вернутся хозяева, это станет концом моей вылазки. Да и вообще, концом всего в этом не самом худшем из миров. Но было тихо. Лишь капала из поржавевшего водостока вода, да гневно шумел лесной бор вдалеке. В такой день люди редко просыпаются раньше девяти. Хочется спать, уж это я знаю по себе. Осколком стекла я разодрал паутину. Слабый осенний свет скользнул в открывшуюся комнату. А следом и я проник внутрь проклятого дома. Что ожидал увидеть? Какую-нибудь каноническую избушку ведьмы из детской сказки? Например, ветки омелы с потолка вперемешку с сушеными летучими мышами? Или, скажем, живописную коллекцию из полированных черепов собак, расположившуюся на кошмарного вида камине? Может быть, дубленую шкурку Степана вместо половичка у кровати? Напрасно. Взору открылась обычная комнатушка. Бревенчатые необшитые стены, крашенные какой-то темной олифой. Низенький потолок, с которого свисает одинокая, засиженная мухами лампочка без абажура. Потрепанного вида железная койка у стены, выстланная рваным синим одеялом с инициалами В.И. Некрашеный занозистый пол, весьма грязный. В уголке, похожая на громадного паука, примостилась древняя печка-буржуйка, ржавая, потемневшая от копоти. У одного из окон дорогущий стол из орехового дерева, на полированной столешнице которого остались жирные черные круги, возможно, от керосиновой лампы. Сама она стояла тут же, подвинутая к окну. Были еще три сундука в дальнем темном углу и белая крашеная дверь с медной, ярко сияющей даже в полутьме ручкой. Я остановился в недоумении. Такого декора не ждешь от людей, вроде бы обеспеченных. Но и на цитадель темных сил это вовсе не похоже. Они что, совершали свои обряды прямо тут, на убогом полу? Скорее всего, второй уровень маскировки, подумалось мне, и я, миновав стол, направился к двери. В тот момент я совсем не боялся, и даже присутствие идола совы совсем не пугало. Так, наверное, чувствуют себя люди, попавшие в эпицентр урагана, в его мертвую зону. Печка-буржуйка стояла с открытой заслонкой и была абсолютно пустой - либо угли из нее выгребли, либо вообще никогда не топили. Под половицами что-то скреблось. Мыши, наверное. Ухватившись за сияющую ручку двери, я потянул ее на себя. Тихо скрипнули петли, и моему взору открылось то, что было за ней. Мое сердце испуганно стукнуло и замерло, а сам я ощутил, как ноги подкашиваются и перестают меня держать. Три пары ненавидящих глаз смотрели из открывшегося проема. Оранжево-желтые живые глаза, вмещающие всю дикую звериную ненависть. Они жгли, как огонь, высасывали из меня жизнь. Мой взгляд помутился, и я рухнул на грубый пол, в последнем усилии пытаясь закрыться от этих пронизывающих взглядов. Мелькнуло и пропало воспоминание о недавнем сне. Сколько я так бессильно лежал на плохо ошкуренных досках, не знаю. Я тихо плакал и ждал гибели, царапал ногтями дерево пола. Эти взгляды те же, что и у совы на крыше, только сильнее во много раз. Через бесконечное по моим меркам время я поднялся. А еще через сколько-то сумел взглянуть в эти жуткие глаза еще раз. Три совы по-прежнему сидели по ту сторону двери. Их взгляд перестал быть жгуче-оранжевым, а глаза сменили свой цвет на темно-коричневый. Нарисованы они были мастерски, как и совы. Сидя на полу в метре от двери, я не мог различить мазков. Картина, глупая картина. Подавив безумное желание засмеяться, я протянул руку и коснулся одной из птиц. Гладкий холст с тихим шуршанием прогнулся под пальцем, и изображение совы исказилось. Судя по всему картина занимала весь проем. - Глупая картина, - произнес я вслух, а потом встал и захлопнул дверь. Дождь заунывно постукивал в окна, позвякивал уцелевшими стеклами в створке окна, через которое я проник сюда. Под подоконником натекла целая лужа. Я заново оглядел комнатушку. Пустая. Дорогой стол и недорогая стальная кушетка. Что я должен здесь искать? И почему тот же Степан не вернулся, увидев столь обычную обстановку? Или она не была тогда такой? Мой взгляд метнулся к массивным сундукам у стены. Сделанные из прочных досок, с железными углами - я не находил никаких признаков замка. Его и не было, потому что первая же створка легко распахнулась и нутро сундука явило свету свое содержимое. Сначала я подумал, что внутри ворох грязных тряпок. Но тут слабенький свет блеснул на гладкой поверхности пуговицы, затем еще на одной. Грязный рукав, покрытый какой-то жестковатой коростой. Рубашка или кофта, старая поношенная одежда. В сундуке была гора старого барахла. Я подцепил легкую брезентовку с начисто оторванным рукавом, приподнял, вгляделся. Совсем маленькая курточка - детский размер с яркой эмблемой. Коричневатая грязь вокруг неровного отреза и еще на эмблеме. Только здесь она была почти черной. Дорогого вида пиджак - часть костюма. Пуговицы вырваны с мясом, а в богатой ткани странные длинные прорехи. И опять бурые потеки кругом. Я откинул одежду в сторону, начал выгребать содержимое сундука, кидая тряпье на пол. Все было изодрано в клочья, но не изношено. Некоторые вещи казались только из магазина, если бы не их плачевный вид. Некоторые были испятнаны так сильно, что короста осыпалась с них со слабым шуршанием и падала на пол. Наконец мне открылось дно сундука. Я уже работал как безумный, выгребая барахло на пол, мои руки покрылись черным налетом со специфическим запахом, и я начинал понимать, что это такое. На дне нашлась разорванная надвое рубашка. Пятна были еще слишком свежими и без труда поддавались идентификации. Кровавые пятна. Свежие пятна крови. Я был почти уверен, что эта рубашка принадлежит...принадлежала Степану. Под ней оказались звериные шкуры - черные и пегие, рыжие и совсем седые с лысыми лишайными боками - собачьи шкуры. И тоже разодранные в клочья и, как одежда, обильно испятнаны кровью. Гулкий медный удар за спиной чуть не бросил меня в пучину беспамятства. Я замер, не в силах пошевелиться, в холодном поту, ожидая... Не знаю, что я ожидал в тот момент, только услышал еще один громкий перезвон и еще один. Дрожа, обернулся - на глаза мне попались дряхлые деревянные ходики. Погнутые и ржавые стрелки часов стояли ровно на двенадцати, хотя до полудня было еще далеко, и неумолимо раз за разом отбивали двенадцать ударов. Полдень, а может быть, и полночь, если учесть специфику этого места. На двенадцатом ударе крошечные створки в верхней части часов растворились, и оттуда молча выпорхнуло безголовое чучело мелкой лесной птицы. Длинная и насквозь ржавая пружина волочилась за ней, потом, не выдержав, отломилась, и птичье чучело глухо стукнулось об пол. Настала звенящая тишина, прерываемая только постукиванием дождя. Мне захотелось кричать, все бросить и бежать стремглав из этого мерзкого места. Я сделал шаг к двери и запутался в ворохе окровавленной одежды. Эти грязные тряпки, испачканные кровью своих предыдущих владельцев, могли меня выдать. А если владельцы этого узнают, что в их адской хибаре побывали... возможно, первым делом они примутся за меня. Я еще помнил взгляд того чудовища на дорогом джипе. И, думаю, он помнил меня. Одежду я упаковал обратно в сундук, поверх собачьих шкур. Птичье чучело пинком отправил в самый темный угол. Часы больше не били, а стрелки навеки застыли на полуночи. Дождь за окном нагонял тоску. Еще раз осмотрел комнату - чисто, пусто. Массивная столешница, керосиновая лампа на ней. Лампа, керосин, огонь... "Вернейшее средство против тьмы, - подумалось мне, - огня боятся вампиры и оборотни, и призраки избегают солнечного света". Палящий огонь, сжигающий зло. Керосина в лампе чуть-чуть, но у меня есть пустая канистра, а единственная заправка в поселке, в двух километрах от шоссе. А потом горючая жидкость, бегущая веселыми ручейками по загаженному полу, и яркое пламя, в котором гибнет эта обитель кошмаров. Осиное гнездо выкуривают, а это мерзостное место будет выжжено. Огонь очищает, освобождает, в нем сгинет одежда убитых, вспыхнут искрами и растворятся черным пеплом шкуры мертвых животных. И деревянный идол совы почернеет и, корчась в муках, свалится со своего насеста. А потом и крыша рухнет вниз, погребая под собой все неправедное! Страх ушел. Я стоял, осматриваясь, и перед моим взором уже металось дикое свободное пламя, охватывало тяжелый ореховый стол, и трупики пауков съеживались почерневшими комочками. И даже дождь, безраздельный король этого времени, пугливо шарахается от бушующего жара. Да! Огонь! Почти бегом я достиг окна и выбрался наружу в холод и сырость. А позади все еще бушевал воображаемый огонь - предвестник завтрашнего пожара. Лучше бы сжечь дом вместе с хозяевами. Но и так сойдет. И, может быть, по крайней мере я на это надеялся, они покинут этот поселок, даровав мне покой. Пожар - это ритуал. Может быть, изгнания. Дом остался позади темным, словно присевшим перед прыжком чудовищем. И хотя идолище совы яростно пялилось в спину, его взгляд уже не имел никакой силы. Завтра ее поглотит пламя. Окно рядом с дверью осталось зиять разбитым стеклом. Наплевать! Скоро хозяева найдут на этом месте обгорелое пепелище. А я к тому времени, наверное, буду далеко отсюда. Уходя в туман, я улыбался. Днем сходил на блестящую пластиком и неоном бензоколонку и купил двадцать литров высокооктанового бензина. Заправщик сначала смотрел на меня с удивлением, а потом выражение его лица сменилось на обычную смесь презрения и недоброжелательности. Меня это не задевало, многие селяне смотрели так. Слепцы, они не знают, что лишь я один вижу творящиеся в селе мерзости. День был сонным и тихим, осевший с утра на землю туман так и не растаял, продолжая укутывать округу белесым, вымокшим насквозь покрывалом. Редкие машины на шоссе казались размытыми, неясными тенями с поблескивающими глазками фар. Бензин плескался в канистре - компактное море огня, спящее до поры до времени. Дома я водворил канистру на стол. Так, чтобы ее было видно из любого угла. И, когда ночь спустилась на землю мокрым от дождя покрывалом, спокойно заснул. Спал без сновидений. А когда проснулся в темноте и почувствовал сверлящий взгляд деревянной совы, то посмотрел на канистру, представил яростный огненный блеск, и ощущение недоброго взгляда прошло. Вот так решимость побеждает зло. Утром дождь ушел, сквозь рваные неряшливые облака проглянуло пронзительной синевой осеннее небо. Около крыльца я нашел собачьи следы - крупные, с четко выделяющимися когтями. Это было странно, потому что собак в поселке не осталось. Следы кружили рядом с крыльцом, а потом ровными отпечатками уходили прочь, в сторону проклятого дома. Словно одна из убитых собак надела свою шкуру из сундука и посетила меня ночью. Ежась от утреннего холода, я прошел в комнату и взял канистру с бензином. Горючая жидкость внутри чуть слышно плескала. Сегодня! Коробок спичек я взял на кухне. Ведра с водой были переполнены, и вокруг них образовались неприглядные лужицы. Совсем забыл про них, но теперь это было уже не важно. Подхватив емкость с бензином, я вышел на улицу. Солнце изредка прорывалось сквозь тучи и сверкало в лужах. Было холодно, и если глубоко вдохнуть, ясно чувствовалось приближение первого снега. Звуки в прозрачном воздухе разносились далеко и многократно дробились изменчивым эхом. Я слышал свои шаги, слышал, как стучат колеса поезда в пяти километрах от поселка. Поезд полон счастливых людей. Не все, да, но большинство. И, может быть, там, среди них, есть люди с неподвижным взглядом? Вроде тех, что устроили ядовитое гнездо на бестревожной до недавнего времени земле поселка. Я остановился, вслушиваясь в звуки уходящего состава. Сколько их? Их может быть много, возможно в этом селе собрались все, кто есть. Наплевать! Проклятый дом сгорит. И сгорит сегодня. Быстрым шагом я направился к деревянной избушке. В блекнувшем и снова появляющемся свете солнца ясно были видны пятна сырости на некрашеных бревнах. Разбитое окно обличительно зияло темнотой. Но я уже не боялся! Последние метры пробежал, словно не чувствуя веса двадцатилитровой канистры. Запрыгнул в окно, перекинул канистру через подоконник, оглядел комнату. Все так же. Если ночью они и посещали дом, этого незаметно. Откупорил канистру, и едкий запах бензина ударил в нос так, что на секунду закружилась голова. Роскошный деревянный стол вызывающе поблескивал от окна. С него и начнем. Я наклонил канистру, и бензин выплеснулся на полированную столешницу, разлился широкой прозрачной лужей, стал капать на пол. Над столом задрожало марево. Дальше пол, и горючка пятнает некрашеные доски, собирая мелкую грязь и острые белые деревянные щепки. Под полом что-то завозилось, и поток черных, блестящих надкрыльями тараканов хлынул из щелей. Часть из них попала под бензиновый водопад и издохла, скрючившись и сплетя лапки в клубок. Жидкость смывала их и уносила прочь. В подполье скрипело и шебуршало, там метались какие-то твари, стремясь убраться прочь от опасной капели. "Напрасно, - подумалось мне, - все, что здесь есть, сгорит вместе с домом". Остатки бензина я опрокинул на сундуки и глядел, как горючее впитывается в старое дерево. В комнате не продохнуть. Меня мутило, в голове колыхался ровный черный шум. Надо было выбираться на свежий воздух, а потом швырять спичку в окно. При той концентрации бензина, что сейчас в воздухе, бревенчатая хибара, скорее всего, взорвется. Почему-то шум идущего поезда по-прежнему звучал в ушах. Не может же состав быть таким длинным. Или время сжалось и утратило свой ровный бег, когда я, как безумный, поливал все вокруг бензиновой смесью. Я встряхнул головой, еле держась на ногах. Шум не умолкал, он стал громче, и источник его был не в пяти километрах отсюда, а ближе. И приближался. Шатаясь, я подошел окну и, вцепившись обеими руками в раму, выглянул наружу. Большой серебристый джип неторопливо подкатывал к крыльцу. Стекла его были черны и абсолютно не прозрачны, и за ними в салоне прыгали и мигали красные огоньки. Может быть, сигнализация, а может быть, глаза владельца. Ровный гул мощного двигателя временами нарушали редкие всплески, когда тяжелые колеса прокатывались по неглубоким осенним лужицам. Хозяева вернулись. Приехали в будний день, чего не делали до этого времени никогда. Приехали за мной. Может быть, им передал деревянный идол совы или безголовая кукушка в часах? А может, они просто чуют тех, кто хочет им навредить. Не зря же я чувствовал на себе неотрывный чужой взгляд. Машина была полна и несколько проседала на рессорах. Смутные силуэты за стеклами. Джип подкатил к крыльцу и величаво притормозил. Открылась передняя дверца, и на подножку ступила нога в дорогом черном ботике, идеально чистом, несмотря на царящую вокруг грязь. Я все еще застыл в столбняке. За моей спиной бензин активно испарялся. Надо было что-то делать. Можно бросить сейчас зажженную спичку и устроить на глазах врагов грандиозное аутодафе. Можно попытаться выскочить через боковое окно и бежать прочь в надежде, что меня не поймают. А можно спрятаться где-то в доме. Где? Квадратная комната идеально просматривается. Не скрыться, не спрятаться. Бутафорская дверь в стене. За ней холст. Я помнил, как он прогнулся под пальцем. По крыльцу затопали. Громко, уверенно. Много людей. Звякнула связка ключей. Из замочной скважины на внутренней стороне двери высыпалась горстка трухи. Ктото злобно засмеялся. Скрежетнул ключ. Пустая канистра валялась на боку посреди бензиновой лужи. Зажигать ее уже не хотелось. Хотелось одного - сбежать, спасти свою жизнь. И я кинулся к фальшивой двери, распахнул ее (совы на холсте оставались на месте, но были какие-то поблекшие, неживые, словно неведомая жизненная сила ушла из них в тот момент, когда хозяева дома вернулись в свое владение). Вытянув вперед руки, я всем телом ударился в холст и сопровождаемый звуками рвущейся ткани провалился в пустоту. Дверь была не фальшивой, она вела в короткий низкий коридорчик, кончающийся тупиком с подслеповатым крошечным окошком, закрашенным белой краской. Запнувшись о скрытый холстом порог, я потерял равновесие и болезненно упал на пол. Входная дверь высоко скрипнула, открываясь. Оскальзываясь на клочках холста я доковылял до двери в коридор и с силой захлопнул ее. Деревянные доски пола скрипнули под шагами хозяев, я успел услышать удивленный невнятный возглас, а затем дверь с грохотом затворилась и заглушила дальнейшее. На ее внутренней стороне имелся массивный засов, сделанный из того же материала, что ручки. Кто и зачем поставил его изнутри, меня не интересовало, я протянул руку и задвинул латунную полосу. В дверь ударили. Сильно, так, что с рваных лоскутов холста посыпалась крошечными сухими комочками краска. Но дверь устояла. Судя про ее габаритам, она могла продержаться еще довольно долгое время. Тяжело дыша, я привалился к стене туннеля. Тупик, меловое окошко под самым потолком. Хотя нет - есть еще люк в полу, тоже с массивным медным кольцом. - Слушай, ты! - глухо раздался голос из-за двери, так неожиданно, что я против воли вздрогнул. - Я не знаю, кто ты такой, но тебе лучше выйти оттуда. Это частная территория и сюда не полагается заходить посторонним. Я молчал, смотрел на люк. С лоскута картины на меня пялился одинокий совиный глаз. - Ты слышишь меня? - повторил голос, - нет? Говорю, выходи оттуда, мы тебя отпустим. Ты уйдешь отсюда сам. Зачем ты сюда залез, здесь нет ничего для таких, как ты. Я молчал, но мне хотелось крикнуть им, мол, как же, отпустите. Вы прекрасно знаете, кто я и зачем здесь. Если нет, зачем вы явились сюда среди недели? В дверь снова стукнули, но уже неуверенно. Обладатель голоса, похоже, разуверился, что в силах ее высадить. Теперь он не вопил, а говорил спокойнее: - Если через пять минут ты не выйдешь, я вызову охрану и тебя оттуда извлекут. Ясно тебе? "Скорее отправят еще глубже, - подумалось мне. - В сундук с тряпьем". И тут же посетила другая мысль: а если все это правда? Может, это обычные люди, это их частный дом? А я залез в него, собирался сжечь... Но тогда... А как же яростный взгляд совы по ночам, синеватый свет из окон? Все это было. "Ты болен, - сказал мне некий внутренний голос, которого я раньше не замечал. - Ты лечился у психиатра. Ты и сейчас болен. Возможно, что все это тебе привиделось". Мысль была логичной. Больше того, она была здравой, а таких у меня в последнее время почти не наблюдалось. "У тебя галлюцинации, ты дошел до точки, ты пересек серый предел! - вещал мне голос, мое альтер-эго. - Ты ворвался в чужой дом, хотел устроить пожар..." неслышные слова капали с монотонностью, и каждое обладало весом чугунного молота. Мои взгляд безумно шарил по полу - толстые щели между досками, за ними темнота. Кусочки порванной картины. Совиный глаз. Голос продолжал вещать, но я уже его не слышал. - А совы? - не удержавшись, произнес я вслух. - Нормальные люди не клеят рисованных сов в дверные проемы. - Что ты сказал? - спросил владелец дома из-за двери, - я не расслышал, повтори. - Ты все слышал, мерзкая тварь, - с расстановкой произнес я и подошел к люку. За дверью хозяин принялся распоряжаться, куда-то звонил по телефону. Я потянул на себя люк, и тот легко открылся. Из проема дохнуло холодом. Створка грохнула об пол, звякнуло кольцо, и взметнулось едкое облачко пыли. - Он открыл вход! - прокричал кто-то из-за двери, - он пойдет внутрь! Далее было неразборчивое бормотание. Потом голос хозяина: - Ты еще тут? Не лезь в люк, слышишь! Не пытайся! Лучше открой дверь, и мы отпустим тебя на все четыре стороны. Я не ответил - спускался по осклизлым каменным ступеням, винтовой лестнице со стенами из обросшего мхом камня. Облицовка началась на двух метрах в глубину, заменив собой бетон. Мне показалось, что эти стены древнее бревенчатой хаты. Куда древнее. Уж не этот ли проход пытались замаскировать постройкой дома. Люк я захлопнул, и на его внутренней стороне опять обнаружился медный засов. Обстоятельства играли против хозяев. По стенкам мелкими капельками спускалась вода. Через три шага свет сквозь щели между досками люка скрылся из поля зрения. Стало темно, и я продвигался на ощупь. Сверху опять стали доноситься удары - хозяева пытались прорваться в коридор. Но стуки становились все глуше и глуше - старые стены умели глушить любой звук. Было холодно, и взмокшая от пота одежда сырым саваном липла к телу. В какой-то момент я ясно различил свои ноги - темные контуры на почти черном фоне. Все-таки какой-то свет тут был. Может быть, фосфоресцировал мох, в обилии растущий на стенах. На первый факел я наткнулся, когда ноги отмерили пятидесятый шаг вниз. Он чадил, шипел и, видимо, горел уже очень долго, потихоньку укорачиваясь. Его я взял с собой и дальше шел освещенный прыгающими красноватыми бликами. Когда мне стало казаться, что путь в недра земли никогда не закончится, лестница неожиданно завершилась в тесном квадратном помещении с голыми стенами. Охапка перепревшей соломы полностью заполняла один из углов. В другом, покрытое ржой, лежало что-то вроде наручников. Вернее, кандалов. - Каземат, - сказал я и испугался, когда эхо пошло гулять по комнате. Далеко наверху гулко стукнуло - пытались выломать люк. Из помещения был всего один выход - низкий проем и тьма за ним. Факел высветил старые мелкие кости на твердом земляном полу. За проемом обнаружилось сразу три хода - все одинаково узкие, с низким потолком. Я проследовал в крайний правый и через тридцать метров наткнулся на еще одно растроение. Капли воды с потолка стекали на факел, и тот то и дело взрывался недовольным шипом. Я не сомневался, что дальше ходы еще раз растроятся. Это были катакомбы, длинные каменные коридоры, построенные неизвестно кем и неизвестно в какую пору. Ясно было, что в очень-очень давнюю. Здесь, под ничем не примечательной заштатной деревушкой на самой границе области, раскинулся исполинский и очень древний лабиринт, пробитый в незапамятные времена в известняковой породе. С какими целями? Не думаю, что с добрыми, иначе он не привлек бы этих существ, что являются владельцами дома. Уходящие во тьму извилистые стены, далекий писк неизвестных созданий, эхом отдающийся от сыроватого камня. Собачьи следы на полу. Один раз я наткнулся на четкий отпечаток ботинка. Старого, с выдающимся каблуком. Факел в моей руке шипел и ронял яркие искры во тьму. Вход я потерял уже через два десятка шагов, оставалось лишь надеяться, что обозленные хозяева (или лишь служители?) этого места не смогут сразу отыскать меня в этом хитросплетении туннелей, узких проходов и тупиков. Под потолком, там, где не доставал свет, хлопали крылья. Иногда крохотные летучие создания опускались слишком низко, и свет факела ударял им в глаза. Тогда они панически шарахались в сторону и исчезали во тьме. Ходил я долго. Сворачивал в проходы, пробегал извилистые туннели. Неожиданно оказывался на прежнем месте. Лабиринт был сложен и имел массу разветвлений. В конце концов я все-таки заметил одну закономерность - земляной пол был слегка наклонен и опускался туда, где, по моим предположениям, располагался центр лабиринта. В одном из тоннелей встретились человеческие кости - невероятно древние, выбеленные временем до абсолютной белоснежности. Половина черепа вросла в землю и тупо пялилась уцелевшей глазницей в скрытый тьмой потолок. Я направился вниз, под уклон и скоро смог углубиться достаточно далеко. Стены стали суше, как-то даже ухоженнее. А потом неожиданно сменили старые камни на изящную облицовку из розоватого мрамора. Под потолком обнаружился замысловатый декор, а на полу лежали и звонко цокали под ногами плиты из желтого песчаника. Мой факел сгорел на половину, но теперь он был не нужен - точно такие же горели на стенах, вставленные в позеленевшие бронзовые подставки. Узоры на облицовке мне что-то напоминали. Чередования прямых линий и закруглений были чем-то похожи на фрески этрусков, которые можно видеть в музеях, но присутствовали и совсем иные мотивы. Время не тронуло эти стены, и в свете факелов роспись играла живыми сочными красками. Словно была нанесена еще вчера. На одной из стен я наткнулся на умело нарисованное изображение пса бойцовой породы. Туловище зверя было повернуто к зрителю, мощная голова наклонена, а из темных глазниц полыхали багровые точки. Яркая-яркая краска, она словно светилась, отражала свет факелов, так что красные глаза пса мерцали и вспыхивали, словно в черепе животного горят два миниатюрных костра. Мои нервы были напряжены, и потому я вздрогнул, увидев картину. Эти глаза мне были знакомы. Сколько раз я видел их в снах. То багровые, то яростные, оранжевые. Прижавшись к противоположной стене, я обошел картину. Минут через сорок пять мой путь по туннелю завершился. И начался бег. Туннель с картиной на стене вывел меня в просторное помещение в форме цилиндра. Пять факелов горели под потолком на недосягаемой высоте. Еще пять шипели и плевались жгучими искрами рядом с полом. Их расположение было таково, что когда я вошел, от меня в разные стороны упало сразу пять теней, колеблющихся, полупрозрачных. Чуть ниже верхнего ряда факелов, но на большой высоте располагалось несколько вырезанных в скале лоджий. Они тоже были ярко освещены желтоватыми светильниками, от которых в глубине что-то посверкивало золотым блеском. Мои преследователи стояли на балконе и смотрели вниз. На меня. Их лица в мерцающем факельном свете казались усталыми и скучающими. Было их человек десять, явно больше, чем влезло в один джип. Видимо, в этом круглом зале, больше похожем на гладиаторскую арену, собрались все хозяева проклятого дома. - Ну, - сказал один, и я сразу узнал голос, говоривший со мной через дверь, ты действительно думал, что сможешь уйти от нас? Я промолчал. Собственно, мне нечего было сказать. Я попался. - Ты проник в святая святых, в самое сердце лабиринта. Узнал то, что не следует знать простым людям. Поэтому у тебя только один путь. Мы выпустим Пса, и ты побежишь. Мы засечем время. Сейчас не День Большой Жертвы, но и между ними ему нужно свежее мясо. На слове "пес" я дрогнул, и мне сразу вспомнилась фреска в туннеле. Мрачное осознание приходило постепенно, но неотвратимо заливая мозг черной патокой ужаса. - Да, еще, - сказал хозяин, - мы знаем, что ты любишь собак. И у нас для тебя сюрприз. Твои пушистые друзья здесь и тоже присоединяться к охоте. По крайней мере, те, у кого сохранились конечности, - с безумным ухмылом, он повернулся и махнул кому-то рукой - открывай! В глубине лоджии повернули рычаг. Я не мог видеть, но зато ясно расслышал звонкий и четкий удар в глубине лабиринта, гулким эхом пронесшийся по узким переплетениям ходов и туннелей. Так может хлопать массивная чугунная решетка исполинских размеров, открывающаяся и выпускающая на волю своего узника. Только кого? Пол качнулся под ногами, свет факелов испуганно затрепетал, некоторые с пшиком погасли. Могучий, исполненный чудовищной злобы и ясного осознания собственной силы рык прокатился по всему подземному муравейнику. С потолка взметнулась и дико заметалась по помещению стая напуганных летучих мышей. Рык раздался еще раз, довольно далеко, и завершился ворчанием, похожим на отдаленные раскаты грома. Кем была эта тварь? Самое страшное, что я это знал. Образ пса на стенке туннеля был достаточно красноречив. Пес, адский Пес, черная тварь с красными глазами, не животное, а скорее демон. Его глаза снились мне ночами. Они смотрели с рисованного портрета. А теперь мне предстоит увидеть его воочию. Рык прекратился, и настала почти полная тишина. А затем ее нарушило множественное постукивание и клацанье, сливающееся в однообразный шелестящий шум. Я поднял голову - хозяева, вернее, я это знал точно, прислужники адской твари, смотрели вниз на меня. Вроде бы даже с сочувствием. - Ну, беги же, ненормальный, - сказал мне тот, что командовал повернуть рычаг, - беги, и проживешь еще несколько лишних минут. - Сколько? - спросил я с перехваченным горлом, потом, видя, что они хотят ответить, помотал головой, - сколько он здесь? Сколько вы ему служите? На лицах служителей было удивление, потом один произнес: - Долго, очень долго. Мы несем нашу службу из поколения в поколение, хотя и к нам иногда приходят новички... Но тебя это не должно сейчас волновать. Клацанье приблизилось, я обернулся и увидел, как из прохода, приведшего меня сюда, появилась собака. Точнее, остов собаки, но по лишенному шкуры кровавому костяку я смог узнать одну из моих псин. Задних лап у нее не хватало наполовину, и она едва тащилась, вихляя из стороны в сторону. Выпученные белесые глаза смотрели тупо и неотрывно. Тварь вышла на свет, ее шатало, глаза уставились на меня, лишенная половины зубов пасть распахнулась и извергла гадостный, скулящий вопль. Челюсти клацнули. Я повернулся и побежал прочь. Моя бывшая собака кинулась за мной, ее голова бессмысленно болталась, а из пасти свесился наполовину оторванный фиолетовый язык. Пробежав половину комнаты, она запнулась и тяжело грохнулась на пол. А я мчался в один из узких, кривых проходов. Жуткий рык звучал мне в спину. Мертвых собак я не боялся. Но адский пес, их безраздельный повелитель, царь глубокого лабиринта, внушал мне неодолимый ужас. Я помнил эти дикие оранжевые глаза, встретить их обладателя - все равно, что живым попасть в ночной кошмар. Замысловатые фрески неслись мимо меня, на одном из разветвлений обосновались трое убитых собак, все как одна без шкур, с кривыми обрубками лап. Они дергались и визжали в каком-то посмертном, безумном экстазе. Факел справа свистел на высокой ноте, как закипающий чайник. Пламя беспокойно металось, роняя черный пепел на бронзовую подставку. Когда я взялся за него, из пустого гнезда полезли белые, влажные черви с черными глазами-точками. Секунду спустя, факел полетел в собак, те с визгом шарахнулись в стороны, а я пробежал мимо. В спину ударил еще один громогласный рев. Ближе, куда ближе. А потом даже сквозь собственное быстрое дыхание я расслышал мощные, полнокровные вздохи. Пес был где-то позади и нюхал воздух. Пытался узнать, где я. Греческие узоры на стенах - квадратные углы, яркие краски. Вспомнился миф о минотавре. День жертвы, они сказали? Но и между ними любит свежее мясо. Я не первый и, наверное, не последний в пиршествах твари. Портативный остров Крит в русской глубинке. А вместо минотавра - собака, но разницы-то нет! Конец у жертв все равно один. Я бежал, адский Пес был где-то позади, иногда оглашая лабиринт своим громогласным рыком. Зверюга проголодалась, ей хочется свежего мяса. Многие века ее кормили прислужники, не рискуя забирать слишком много из одной деревни, надолго уезжали, привозя в багажниках дорогих машин связанных и обессиленных жертв из каких-нибудь отдаленных областей. А потом людей заставляли бежать и наблюдали, как чудовище настигает их и рвет трепещущие кровавые останки. Разодранную одежду с особым цинизмом укладывали в сундуки наверху. Что с ней делали, может, отстирывали и продавали на барахолках? Я чувствовал, как безумная, похожая больше на оскал улыбка против воли наползает мне на лицо. Пес дышал в спину, коридоры неслись в лицо, а серая грань безумия трепетала совсем рядом - хочешь, и коснись ее рукой. А лучше разбегись и нырни ласточкой. По крайней мере умирать будет не страшно. - Нет! - кричал я на бегу. - Нет! Нет! Нет! Нет! - в углах губ пузырилась пена, а я бежал все быстрее и быстрее. Сколько прошло времени? Пробежало времени, ведь и я бежал, бежал, что было силы, что-то крича и размахивая руками. Мертвые собаки больше не пытались нападать на меня, а, поджимая уцелевшие хвосты, отскакивали в стороны. Пыль коридоров, летучие мыши, серые стены, яркие фрески. Под ногами то земля, то плиты, то ветхие доски. Я бежал, почти летел, не чувствуя ног. Я был жертвой, был всеми жертвами мира в тот кошмарный миг. Был зайцем, бегущим прочь от лисы, мышью, укрывающейся от когтей филина, серебристой рыбиной на крючке рыбака. А вот охотник был один - могучий и древний пес, зверюга, за свою долгую жизнь научившаяся хорошо лишь одному делу - настигать добычу. И я чувствовал присутствие пса за спиной. Мой преследователь не торопился. Тогда как я бежал что было сил, и в боку у меня давно кололо, а легкие с трудом хватали затхлый воздух коридоров, он шел неторопливым экономным шагом. У Него время, и мне почему-то казалось, что Ему хочется подольше растянуть сладкое время преследования. Я кричал, ругался, материл пса на все лады, ненавидел его той подсердечной ненавистью, что питает каждая умирающая жертва в когтях хищника. На пыльных полах оставались четкие отпечатки моих ног, куда через некоторое время накладывались крупные когтистые следы, в которых опытный следопыт без труда бы определил волка или собаку. Вот только не бывает собак таких размеров. Время остановилось, а следом остановился и мой бег. Я стоял, тяжело дыша, воздух с хрипами врывался в легкие. В горле горело, а глаза невидяще уставились на преградившую путь серую угрюмую стену. Тут уже не было фресок, только старые замшелые валуны. Я забежал в тупик. Это был конец туннеля, конец моего бега, конец меня самого. Я подошел и стал бить кулаками в преграду. Тихо и механически. По моему лицу текли слезы. Массивный камень отзывался на удары глухими шлепками. Потом я услышал цоканье крупных когтей, что звучали почти как кастаньеты на сырых плитах, и обернулся. Пес вышел из-за поворота - огромная, в холке около двух метров, черная тень. Крепко сбитый бойцовый силуэт, широкая тяжелая голова. Кривые мускулистые лапы и когти сантиметров десять длиной. Зверь размеренно дышал, и между длинных, почти как у саблезубого тигра, клыков, вырывались легкие облачка пара. Звук при этом получался почти как у паровозного котла. Атласно-черная шерсть лоснилась под факельным светом, играла миллионами агатовых искр. В красных глазах переливалось жидкое пламя. Сны вернулись. Они стали реальностью. Я захотел закричать, но смог выдавить лишь жалкий скулящий звук. Пес прыгнул. Секунду назад черная мохнатая глыба высилась в двадцати шагах у самого поворота, и вот он уже рядом, навис надо мной, а огненные зрачки жгут, как самое настоящее пламя. Я думал, можно сжечь это зло. Наивный, как можно сжечь огонь? Пес мощно выдохнул, и меня обдало горячим зловонием гниющего мяса. Наверняка, человеческого. Розовая капля слюны сорвалась с клыков и разбилась о камень. Я упал на колени и, вжавшись в стену, пытался закрыться руками. Черный абрис закрыл собой свет, освещенный кровавым пламенем звериных глаз, я ждал. Громадная пасть распахнулась, отблеск сверкнул на сахарно-белых клыках. А потом челюсти сомкнулись с дробным лязгом, как, наверное, падает костяной занавес, знаменующий собой окончание длинного спектакля под названием жизнь. В оцепенении я смотрел, как уходит пес. Текучий черный силуэт, истинно звериная грация движений. Он шел так мягко, что огонь факелов не колыхался от движений большого тела. Раз, и он скрылся за поворотом, я остался один. Мыслей не было, была лишь тихая тоска, хотелось свернуться клубком и забыться прямо здесь, на истекающих, словно слезами, росой, каменных плитах. Серый предел надвинулся и триумфально колыхался перед глазами, причудливо искажая предметы. Серое знамя нового образа жизни. Прислужники появились некоторое время спустя. Их было много, на их лицах было удивление и уважение. Тот, что командовал повернуть рычаг, подошел ко мне и протянул руку. Вполне по-дружески, как не едва спасшейся жертве, а равному: - Вставай, избранный! Вставай, и пойдем с нами. Я тяжело поднялся, из ног неожиданно ушла вся сила. Меня подхватили, помогли устоять. Кто-то подставил плечо, и мы, не торопясь, пошли прочь от тупика. Прислужники улыбались, похлопывали меня по плечам. Но только после того, как место моего помилования полностью скрылось из глаз. Мы шли все быстрее, впереди нас ждала центральная комната. И когда мы проходили рисунок Пса на стене, мне вдруг подумалось, что чудо со мной все-таки случилось. Вот только убрать бы серый занавес, что саваном колышется на гранях сознания. Ранее чистых.

Болотников Сергей

Большое заблуждение

25 октября.

Сквозь узкий проем пещеры мы смотрим на мир. Нечасто, можно даже сказать редко. Да и зачем это, когда этот мир так страшен и полон неведомых напастей? Там лишь холод, сырой осенний дождик да вечно ждущая тьма. В вечном ожидании когда ты вылезешь в очередной раз из пещеры, чтобы взглянуть на луну. Тут то она тебя и схватит. Схватит и унесет с собой.

Не знаю уж, что будет с тобой дальше, здесь развертывается широкий простор для воображения. Но ничего хорошего не будет - так сказал папа.

Популярные книги в жанре Социальная фантастика

В представленном ниже трогательном рассказе автор демонстрирует, что семейные узы бывает очень сложно разорвать, даже если ради этого вы решитесь отказаться от человеческого облика.

Многие видят во сне то, чего им так не хватает наяву…

Ты — ИЗБРАН.

Для ЧЕГО? Этого тебе еще не сказали…

Ты — бунтуешь против основ мироздания.

А бунт твой ОБРЕЧЕН НА ПОРАЖЕНИЕ.

Всемогущество обернется бессилием.

Слабость станет Силой…

А тебе — ИЗБРАННОМУ — останется только право совершить Выбор.

Один из наиболее известных и признанных романов — «Черепаха Тарази» — о жизни и удивительных приключениях средневекового ученого из Бухары, дерзнувшего на великий эксперимент, в котором проявляется высокий порыв человеческого духа и благородство помысла.

Содержание:

1. Шестая жизнь тому назад

2. Шестая жизнь тому вперед

3. Рим в четырнадцать часов

4. А бог един…

5. Да или нет

6. Дойти до Шхема

7. Мир — зеркало

8. Назовите его Моше

9. Посол

10. Потомок императора

11. Слишком много Иисусов

12. Смеситель истории

13. Такие разные мертвецы

14. Человек, который спас Иисуса

В мире Харам женщины не существуют. Они содержатся под стражей в домах своих хозяев, они скрыты вуалями, у них нет имён, нет голосов. Их цвет — цвет темноты и пустоты, черный. Их жизнь — вечная кара за то, что совершила женщина триста лет назад…

Александр Покровский, автор таких замечательных книг как «…Расстрелять!», «72 метра», «Бегемот» и многих других, рассказывает в новой книге «Пропадино» удивительную историю, написанную по законам гротеска и фантасмагории, являющихся фундаментом русской литературы..

Вопрос «Как не пропасть в чехарде времени?» стоит сейчас перед каждым человеком. Александр Покровский отвечает на него с искрометным юмором и блестящей фантазией. Чтобы не смешаться в потоке поденного необходимо думать и говорить внятным языком, доказывает писатель. Именно об этом «Пропадино» – о мышлении посредством русских слов, о разговоре на русском языке, о преодолении морока невнятности и лжи.

Рассказчик запнулся. Витнесс, прежде разглядывавший ногти на правой, непокалеченной руке, поднял глаза и оглядел сидящих на скамеечках в осеннем парке. Понурые, серьёзные лица пятерых немолодых мужчин. Никто не смотрит друг на друга, занятый своими мыслями, а мысли отнюдь не весёлые. Ещё бы. И как всё же хорошо, что строки Шекспира разрядили этот спор. Витиеватые фразы древней поэзии ветерком коснулись распалённых спорщиков и утихомирили на несколько минут, даром, что зачитали стихи лишь в качестве очередного аргумента.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Разумеется, стремительный, хоть и неровный, бег мимо слепых серых зданий, перемежающийся жесткими падениями в сугробы, закончился полным афронтом. К метро Владимир выбежал, когда было уже семь минут второго. Попытка проникнуть на платформу через выход нарвалась на матерный окрик дежурной. А желание правдиво объяснить, что ему всего-то несколько остановок и без пересадки, отдалось в его ушах мерзким звуком ритуального свиста, которым метрошные самки подзывают своих самцов. Лишних проблем не хотелось, поэтому Вовка поспешил ретироваться через стеклянные двери обратно на волю.

Миф — это наше вечное настоящее. Греческие боги, стоявшие у колыбели европейской цивилизации, по-прежнему с нами. Это Арес (Воин) и Аполлон (Законник), Зевс (Царь) и Гермес (Посредник), Гефест (Мастер) и Дионис (Безумец), Посейдон (Атаман) и Аид (Отшельник).

Боги греческого пантеона представлены здесь как основные и составные ролевые модели, присущие каждому мужчине. Каждый бог (и архетип) имеет свой путь развития, который с переменным успехом пытаются пройти герои — полубоги. А реальные мужчины наследуют уже им… Мифы, раскрывая образ в многочисленных историях, рассказывают нам и о вечных сюжетах человеческой жизни. А узнать в себе бога — значит лучше узнать самого себя.

Как замечает автор, «странные вещи происходят не только, когда ты спишь. Они случаются при дневном свете, на заполоненных толпами улицах большого города, и люди, сначала казавшиеся вполне невинными, ведут себя словно одержимые дьяволом». Все герои рассказов Фаулера, от домохозяек до студентов и банковских клерков, попадают в доневозможности странные ситуации, которые не доставляют ничего, кроме немыслимого беспокойства, разрушают их размеренное существование и приводят к непредсказуемым последствиям.

Как далеко готов зайти человек, чтобы исправить ошибки молодости? Лукас, успешный монреальский ресторатор, охвачен навязчивыми воспоминаниями о своей первой любви. Он хочет попросить у девушки прощения за то, что не решился ответить на ее чувства. Но она давно умерла. Только сны могут помочь герою, потому что (как верили еще древние греки) они служат мостом, где встречаются мертвые и живые. И Лукас пускается в фантастическое путешествие по потустороннему миру, населенному призраками прошлого и настоящего.