Устранение неизвестного

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

УСТРАНЕНИЕ НЕИЗВЕСТНОГО

Однако, покойной ночи, милая княгиня, - уже становится

поздно, а Вы знаете, какое значение имеет для меня сон,

особенно в наименее благоприятные дни.

Рильке.

Ни одно справочное издание, не говоря уже о фундаментальных исследованиях, до сей поры не уделяли должным образом внимания этой шахматной партии. Гарь носилась в воздухе. Надо думать, что с точки зрения знатоков и тонких ценителей претворения количества в качество, склонных к мистике теоретиков эта партия ничем примечательным не выделялась. Она во многом была сродни таким же бесчисленным партиям, что разыгрываются из года в год на весеннем припеке в скверах и садах, когда вода мутна и тороплива. Город сиял иглой, впившейся в окружность своей достаточности, существуя лишь как повод для прекрасного описания огня, пересекавшего воображение пылающими потоками листьев в настоящем времени. Шелковый путь связывает два зрачка. Меня не интересует - что звучит в следующих словах: сожаление, ностальгия или слабость воспоминания, не обязанного своим существованием никому. Узлы яви. Розовый ноздреватый камень облицовки набережной. Каждый в итоге избирает собственную, наиболее ему присущую систему поддержания. Когда воздух легок, искрясь, а вечер кажется неправдоподобным. Условие переходящее в утверждение. Не только в садах, не только на берегах рек, но и в полуподвальных помещениях, украшенных при входе золоченым кренделем коня, едва ли не исчезающего за прозрачной стеной топологической грезы там, где дышат сумрачные розы и ведутся разговоры и плывущие тени имен наделяют женщин всем тем, чем по обыкновению их наделяют в несложных историях, плавно вьющихся у врат слоновой кости. Раздеть. Тишина пориста, как угасающий камень стен, как дребезжанье папиросной бумаги на гребешке. И еще раз раздеть. Расчесы уличных отголосков. Тогда мы не знали о том, что рано или поздно придется выговорить несколько слов о том. Прилежанию не придавалось должного значения. Что. Все же партия была не так уж плоха, как могло показаться. Кто. Дряхлость и чувственность розового колера, несколько крошащихся минут заката, затем натяжение причин. Было это и так, было это и эдак. Где. С самого начала слышатся неуверенные свидетельства очевидцев: игра овладела сама собой. До. О простоте, о сложности сказано не будет; не произнесу ни слова, говоря. Законы, в силу которых лица играющих приобретают выражение слепых. Мы (сомнительная фигура) медленно, - но повторяю, отнесись с надлежащим вниманием! очень медленно движемся в сторону раскрытого окна. Куда распахнуто окно? Волосы их шевелит ветер. Мальчик на руках молодой женщины, на ней, вышитая голубыми колокольчиками по рукавам, блузка и темный сарафан. Теперь, много лет спустя, когда я читаю пьесу, написанную тогда, я ловлю себя на том, что вместо понимания написанного, проникая сквозь защитные механизмы письма, я обнаруживаю очевидную непроницаемость того, что было написано, которая исподволь порождает странное возбуждение ума, возмущая его косность, замещая непроницаемые системы ни на что не указывающих указателей новыми ресурсами непонимания. Я не знаю, что со мной происходит. Таковой могла бы считаться изначальная фраза любого романа. Не правда ли, - это напоминает начало одной очень знакомой вещи. Позвольте, когда это было? В солнечном проеме двери темная полоса двора. Незнание, даже условно манифестированное придает объем жизни, пролегая между иллюзией и убежденностью. Я не двинулся дальше первой страницы. Экран предлагает путь вспять, в галлюцинацию нескончаемого стирания. Невидимое стоит некой сетью, распределяющей движения пальцев. Любовь не с чем сравнить, также как два голых тела. Этот новый эротизм, не находящий опоры ни в чем, не задерживающий субъекта нигде, привлекателен, как неоконченное предложение не пересекающее иное. Далее я следую только скорости, что означает иногда непомерно долгое зависание в фокусе мгновения, стирающего послойно место, обусловленное "мной". Судьба раскраивает риторику на фигуры не применения, но места имения. Не премину отметить, что у мальчика в руках колеблется ветка клена. Он ушел в нее, как уходят глубоко в благодарную воду, он несет перед собой девственный невероятно цветущий лес, затаясь в нем, подобно утратившему очертания и назначение животному, сладостно созерцая пружину собственной невидимости. Начало тишайшей охоты. Слова равноправны и абсолютно безразличны к миру. Горсть. В 14 лет я уже знал, чем закончится рассказ, который, неведомо по какой причине мне необходимо дожить до конца, до самого его порога, о котором известно было задолго до того, как он начнется, но в окончание которого мое весьма состарившееся знание вплетается невесомо, под стать паутине в волосы, или обжигающему дыму в асфальт, или заиканию в никуда. Таково начало: ступай в ванную, я еще полежу. Начни, или кончи. Либо - таков внезапный приход осени, жаждавшей предложений, напоенных определениями, неизъяснимо уничтожавшими друг друга в бесцельном стремлении за пределы памяти, состоящей из одних пределов, одержимость передела которых уводит нас на этот раз в Беркли, в кафе Music Offerings, в наркотические тени имен, вьющихся над впадинами как бы в ожидании влаги - "...things changed itself so fast! Right now I thought that origins of intentions usually lie in the unpredictable shadow of obsession what transforms... or, which it to say, reveal itself quite latter as addiction rather then..." - "Then we likely suppose that the state of addiction is a focus of the very desire to restore an obsession? The dark point which cannot serve as a projections screen? Exactly, this is attractiveness of a "dark" mirror, as if there is a place where one apprehends a phenomena of (dis)appearance, which we imagine in turn as a tain... More tea?" "Thank you, Arkadii. We should slowly get ready, since my students are waiting for me. Isn't this a fun?.. Oh, I see, you are real addict!" Я потерял сигареты. То есть, я по-видимому оставил их на столе. Открой руку. Так. Какими капиллярами путешествует боль? Является ли она потоком или мельчайшим математическим телом, стремящимся к уравнению? Блуждающие по этажам сновидений. Садилось солнце. От полотна занавесок тянуло солью и холодом. Так было написано давно. Я с удовольствием пишу это и сегодня, я повторяю то, что писалось. Иные вещи более меня не привлекают. Они обречены оставаться где-то там, на ломкой желтой бумаге 70-х годов. Был ветер, а дальше, вероятно, был Бог.

Другие книги автора Аркадий Трофимович Драгомощенко

Современные писатели и поэты размышляют о русских классиках, чьи произведения входят в школьную программу по литературе.

Издание предназначено для старшеклассников, студентов вузов, а также для всех, кто интересуется классической и современной русской литературой.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

О ПЕСКЕ И ВОДЕ

Однако чернила обращают отсутствие в намерение.

Жорж Батай

Все, что я намерен здесь сказать, очевидно располагается в границах банального, т. е. в области исчерпанного в собственной мотивации предположения, предлагающего некое развременение, точнее, раз-идентификацию - единственное, что на данный момент способно, как мне кажется, привлечь внимание (во всяком случае, мое), наподобие руин per se, этой известной метафоры "плавающего означающего" паралогии.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ТЕНЬ ЧТЕНИЯ

Ни один ответ не может предложить человеку

возможность автономии. "Ответ" подавляет

человеческое существование. Автономия

суверенность человека связана с фактом его

бытия, как вопроса, не имеющего ответа вообще.

Ж. Батай.

1.

Цель этого доклада представляется мне достаточно смутной, чтобы о ней позволительно было объявить заранее и тем самым принять за начало следующих необязательных "блужданий". Тем не менее, я хотел бы упомянуть, если не о ряде фактов, послуживших поводом настоящим замечаниям, то хотя бы о нескольких из них предлогах, предложениях, постоянно обнаруживающих себя в совершенно неожиданных местах, как следы настоятельной мотивации превращений в совершенно противоположное тому, чем они предстают моему ожиданию или опыту.

Аркадий Драгомощенко

НА ДЕРЕВНЮ ДЕДУШКЕ... МАККЛЮЭНУ.

26 октября начинается всемирный симпозиум, посвященный вопросам Русского постмодернизма. По предварительным подсчетам организаторов симпозиум соберет около 2200 человек, которые, судя по всему, будут рады встрече, невзирая на то, что сам предмет дискуссий, судя по многим свидетельствам, давно почил в Бозе. Естественно возникает вопрос -- кто сегодня в нескончаемых волнах рецессии способен дать приют такому неописуемому количеству ревнителей современной культуры... да, разумеется, на ум тотчас приходят бодро благоухающие кашей полевые кухни, ряды палаток и какие смутно-заснеженные горные вершины. К сожалению, мы вынуждены разочаровать читателя: ни Боингов, ни шампанского, ни Борового, ни каши в этом случае отнюдь не предвидится. Потому как этот симпозиум по сути является чем-то наподобие конференции птиц, одновременно пребывающей всюду.

Очередная "прозаическая" книга Аркадия Драгомощенко "Китайское солнце" (прежде были "Ксении" и "Фосфор") — могла бы назваться романом-эссе: наличие персонажей, служащих повествованию своеобразным отвердителем, ему это разрешает. Чем разрешается повествование? И правомерно ли так ставить вопрос, когда речь идет о принципиально бесфабульной структуре (?): текст ветвится и множится, делясь и сливаясь, словно ртуть, производя очередных персонажей (Витгенштейн, Лао Цзы, "Диких", он же "Турецкий", "отец Лоб", некто "Драгомощенко", она…) и всякий раз обретая себя в диалогически-монологическом зазеркалье; о чем ни повествуя (и прежде всего, по Пастернаку, о своем создавании), текст остается "визиткой" самого создателя, как арабская вязь. Но мнится временами, что он (вот-вот!) выходит из-под контроля этого последнего, словно какой франкенштейн…

Аркадий Драгомощенко

Скрипторий Александра Скидана

Я не силен по части традиций, предписаний и различного рода следований, хотя искушение объясниться на этот счет не избывает своей притягательности. Возможно, действительно существует некое место Петербург, и как каждое место, облагаемое данью словом его означающим в данном случае словом место предполагает собственное настоящее, собственное присутствие, собственное "есть". Но совпадение с таким настоящим местом, с временем настоящего, сворачивающим времена в непреходящее мгновение нескончаемого и не разрешающегося в сроках начала, с пространством, не предполагающим тени вообще, случается крайне редко, и если оно порой кому (рано или поздно каждому) удается, то в обыденной практике такое совпадение именуется смертью.

Аркадий Драгомощенко

ИМЯ РЕЧИ - ПЕНЕЛОПА

Тогда друзья познают содружества. Их священный знак нанесен на Речь.

Гимны Ригведы, Х, 71 "Познание"

Я съел все, что вы просили, а теперь дайте мне то, что я заказывал.

В. Соснора.

Ведьме не удалось одолеть притяжение этой земли. Темными парусами со Средиземного моря шел вечер. Музей притягивал: он был сложен из стеклянных кубов магнитного жара, в которых ничком распласталось, многократ отраженное в зрачках посетителей, прелестное существо воздушных рытвин. Простота завоевывала сложность, как гребень волосы женщины.

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

УСИЛЕНИЕ БЕСПОРЯДКА

If the present had desired to yield us any motives

The floating body may have been forgotten by memory

Bare branches show alternating emergences of leaves...

Barrett WOTTEN, "Under Erasure"

Или взять хотя бы человека с собакой, идущего по песчаной косе. Свет падает сбоку, и рисунок теней тонко прочерчивает на просвет бумагу.

Линия его носа находится в строгом подчинении у скудного освещения. Бумага прозрачна, как ширма, на которой едва-едва колеблется тень бамбука. Сквозь осенний дождь доносится шорох слетающих листьев. Совершенно верно, взять хотя бы несколько птиц, не считая их, довольствуясь одним тонко дребезжащим различием между неопределенным множеством и единичностью. Скользящие над заливом птицы. Как это просто! Но что они означают для меня? На Кавказе существует птица, меняющая свое оперенье в зависимости от поры года. Она гнездится в зарослях озерного тростника. Зимой ее оперенье черно без изъяна, летом же она белеет. Весной и осенью ее никто не видит. Когда наступает пора зимних вихрей, эта птица, которую местные жители зовут Чиро (не имея возможности вникнуть в смысл привычного имени), не только не прячется, под стать остальным, но использует восходящие вихри, чтобы подниматься на неимоверную высоту со сложенными крыльями. Ее отсутствие длится один день и одну ночь. Все это время она проводит на плече Гелиоса. Падает на землю обугленной. Теофраст писал о ней как о птице-растении, устрашающей даже скалы, и чья печень в необыкновенно короткие сроки восстанавливает утраченные способности ясновидения, а высушенная и растертая с чемерицей на плоском камне у проточной воды используется обычно как средство, успокаивающее память детей, в праздники Осхофориев покидающих Аид.

Популярные книги в жанре Современная проза

Роман популярного современного немецкого прозаика, известного российскому читателю по недавно опубликованному роману «Ушли клоуны, пришли слезы…» Действие романа происходит в наши дни в Германии, России, Ираке, Израиле, США. Для любителей остросюжетной литературы.

Автор – гражданин Мира, Женщина, вокруг которой этот мир вращается. Слегка эгоцентричная, не в меру романтичная, разная, а главное – Реальная.

В своей первой повести она интуитивно обозначает ответы на свои искренние и жгучие вопросы и доверчиво делится этим с читателем. Судьба героини местами автобиографична, местами ее рефлексия и поиски вкуса и сути жизни приобретают формы фэнтази с элементами мистики. Что, собственно, и составляет необъяснимую прелесть этого причудливого свежего повествования. Для тех, кто наследует Землю.

«Бизнесвумен, или Tomorrow starts at midnight» остросюжетный, современный, откровенный и захватывающий роман о частной жизни московского высшего общества. Роман о судьбе четырех женщин, которые волею стремления или обстоятельств становятся бизнес-леди. Роман об интригующих взаимоотношениях, амбициозной, молодой женщины Алины и известного российского предпринимателя Андрея. Обывательское мнение о жизни олигарха не имеет ничего общего с жизненными ценностями Андрея. Он слишком любит и ценит жизнь, чтобы растрачивать ее попусту. Герои романа, выстраивают свое завтра таким, каким хотят его видеть сегодня, сейчас. У каждого – свой путь к личному счастью. Но после прочтения романа, деловые женщины во всем мире смогут задуматься о своем «завтра». А мужчины бизнесмены, на примере Андрея, сказать: «У меня есть все!», всего лишь переосмыслив значение двух слов.

Количество женщин делающих карьеру, желающих любить и быть любимыми, воспитывать детей и получать бизнес премии, растет год от года. Они живут в мире, целью, попасть в который ставят перед собой миллионы молодых девушек…

Так правда ли, что современные бизнес леди добиваются признания, власти, крупных банковских счетов, жертвуя личным счастьем?

«Заметки на ходу» – это интернет-дневник весёлого, разумного 42-летнего парня, способного разрулить все проблемы, которые он сам же себе создал. Он излучает мужественное спокойствие, однако, груз означенных проблем, пускай решённых, даёт о себе знать. Связанные с этим переживания нашли отражение в заметках, сделанных на ходу и размещённых в соцсетях.

Сборник «Точки» представляет рассказы учеников А. В. Воронцова, известного русского прозаика и публициста. Андрей Венедиктович Воронцов родился в 1961 году. Автор 9 книг прозы, многочисленных критических и публицистических статей. Секретарь Правления Союза писателей России. Работал в журналах «Октябрь», «Наш современник», шеф-редактором, обозревателем «Литературной газеты», главным редактором издательства «Алгоритм». В настоящее время – заместитель главного редактора журнала «Москва» и руководитель мастерской прозы на Высших литературных курсах при Литературном институте имени А. М. Горького. Награжден юбилейной медалью «К 100-летию М. А. Шолохова», лауреат Булгаковской (2004) и Кожиновской (2009) премий.

В оформлении обложки использована работа Дмитрия Плавинского “Цветок жизни”. За предоставленную электронную копию работы благодарим Игоря Цуканова.

«Гражданка Лещенко, как обычно, выгуливала вечером свою собаку возле недостроенного стадиона. Недалеко от металлической опоры Шарик остановился и зарычал. Обеспокоенная поведением собаки хозяйка поднялась на бугор и увидела… труп мужчины. Он лежал на тропинке, присыпанный травой. О жуткой находке женщина сразу же сообщила в милицию. Криминалисты насчитали на теле погибшего 36 ножевых ран…»

Издание публикуется в авторской редакции.

Артур Джойс Лунел Кэри (Arthur Joyce Lunel Cary), 1888 — 1957, — ирландский писатель-классик, поэт, эссеист и художник. Выдающийся представитель реалистической традиции, он написал 15 романов и несколько томов эссеистики и поэзии.

В сборник его избранных произведений вошел один из его лучших романов «Радость и страх», история одной женской судьбы, изображение социально-бытовых перемен в английском обществе на фоне британской истории первой половины нашего столетия. Включены также рассказы из сборника «Весенняя песня».

В данном издании представлены рассказы целеустремленного человека, энергичного, немного авантюрного по складу характера, всегда достигающего поставленных целей, любящего жизнь и людей, а также неутомимого странника сэра Энтони Джонса, он же Владимир Антонов.

События, которые произошли с автором в разные годы и в разных точках нашей планеты, повествуют о насыщенной, богатой на приключения жизни.

И главное, через свои воспоминания автор напоминает нам о тех людях, которые его окружали в разные годы жизни, которых он любит и помнит!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Аркадий ДРАГОМОЩЕНКО

ВОССОЕДИНЕНИЕ ПОТОКА

Итак - следующее повествование, в котором одновременно с пересказом истории о "переходе сомнения в существование" и "торжестве обретения добродетели" рассказывается о снеге, мокнущем на подоконнике, о неизвестных серых птицах с хохолками, поедающих рябину; более того, о человеке, вообразившем себя на короткое время прoтaгoнистом самого повествования. Приостановясь на улице, он спрашивает: "Почему на твоих глазах слезы, девочка?". Он также спрашивает, ощущая слабую боль в спине под левой лопаткой: "Кто обидел тебя?" Возможно, вопросов, которые он хотел бы задать, существует гораздо больше, чем ему отведено времени, однако его уже настойчиво отвлекает другое. Приходит ветер. Высокие осокори беззвучно клонят долу черные кроны. Я не знал, куда поворачивать. Здесь, в этом месте, где кончались границы усадьбы Вишнeвецких, белел в сумерках мертвый мраморный указатель: ангел, ожесточенный резцом и грязью. Пыль стояла, как весть, прочесть которую знание отказывалось. По мере того, как темнело, луна все откровенней лгала воде, проводя по ней тонкие, лишь слуху доступные линии. Линии свивались в бездонную точку, в фокусе которой мелькали завихрения тонкого песка, серебряные мальки и монеты с отчетливо выбитыми очертаниями профилей: со временем утопленники превращались в деньги, за которые в августе каждого года на несколько часов вода выкупала у луны дар быть невидимой. Но на самом деле она оставалась такой как была, только уходила на время из памяти. Мы утрачивали воду, и огонь повелевал воздухом и растениями, скрупулезно занося запись за записью в тайные их клетки. Вырисовывались глинобитные крепости, рдея по углам вихрей, неустанно перемещавших центр тяжести.

Драгунский Давид Абрамович

Годы в броне

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: Дважды Герой Советского Союза генерал-полковник танковых войск Д. А. Драгунский в годы Великой Отечественной войны командовал сначала отдельным танковым батальоном, а затем - танковой бригадой. В своих воспоминаниях он показывает мужество и высокое боевое мастерство советских танкистов. Правдиво нарисованы образы видных военачальников Советской Армии, командиров частей и подразделений, политработников и рядовых воинов.

Виктор Юзефович Драгунский

Он живой и светится

Однажды вечером я сидел во дворе, возле песка, и ждал маму. Она, наверно, задерживалась в институте, или в магазине, или, может быть, долго стояла на автобусной остановке. Не знаю. Только все родители нашего двора уже пришли, и все ребята пошли с ними по домам и уже, наверно, пили чай с бубликами и брынзой, а моей мамы всё ещё не было...

И вот уже стали зажигаться в окнах огоньки, и радио заиграло музыку, и в небе задвигались тёмные облака - они были похожи на бородатых стариков...

Виктор Драгунский

Волшебная сила искусства

- Здравствуйте, Елена Сергеевна!..

Старая учительница вздрогнула и подняла глаза. Перед нею стоял невысокий молодой человек. Он смотрел на нее весело и тревожно, и она, увидев это смешное мальчишеское выражение глаз, сразу узнала его.

- Дементьев, - сказала она радостно. - Ты ли это?

- Это я, - сказал человек, - можно сесть?

Она кивнула, и он уселся рядом с нею.