Трость

Константин СИТНИКОВ

ТРОСТЬ

"Dirteen! Dirteen!! - Mein Gott,

it is Dirteen o'clock!!"

Edgar Allan Poe,

The Devil in the Belfry

3 октября 1849 года дверь таверны "Кут энд Сарджент", что на Ломбард-стрит, в Балтиморе, распахнулась, и на пороге появился невысокий, худощавый мужчина лет сорока в черном свободном пальто, под которым виднелась помятая жилетка и не первой свежести сорочка; мешковатые, заношенные панталоны приходились ему явно не в пору, а шелковый платок на шее был повязан весьма дурно и неряшливо. Длинные вьющиеся волосы, спутанные и давно немытые, ниспадали по сторонам, открывая широкий, иссеченный морщинами лоб; усы под узким, хрящеватым носом еще хранили на себе следы черной краски; тонкие бледные губы были расслаблены и слегка подрагивали. Мужчина не был пьян; даже если он и выпил в тот день, то не больше одного стакана легкого вина; и все же его изможденное, помятое лицо несло на себе явственные отпечатки недавнего запоя и мучительного похмелья; распахнув дверь, он приподнял голову и, слегка прищурившись, обвел взглядом небольшой зал с низким закопченным потолком.

Другие книги автора Константин Иванович Ситников

В номер включены фантастические произведения: «Кунсткамера» Александра Тюрина, Александра Щёголева, «Залитый солнцем весенний перрон» Марины и Сергея Дяченко, «Куры для восьмого» Михаила Успенского, Сергея Швецова, «Призраки» Евгения Лукина, «Воскресенье» Святослава Логинова, «Неопалео» Андрея Хуснутдинова, «Родительский день» Олега Кожина, «Без передышки» Константина Ситникова, «Мне это не по зубам…» Антона Горина.

XXII век. СССР не погиб на пике своего могущества. Великая социалистическая держава триумфально вышла в космос и вот уже два столетия несет увенчанное серпом и молотом знамя в отдаленные уголки марсианских пустошей и астероидного Пояса. Но не дремлют и могущественные враги – Космический Рейх, Европейский Альянс, Сфера Сопроцветания и Соединенные Штаты. По расчетным орбитам движутся Звезды Смерти, крошат гусеницами марсианский грунт бронеходы Гудериана, вгрызаются в изъеденную метеоритами лунную поверхность мехкомплексы артиллерийской поддержки… И все же нет таких крепостей, которых не смогли бы взять десантники в силовой броне с алыми звездами, простые советские парни и девчонки, бойцы Ракетно-Космической Красной Армии.

Маститые писатели и начинающие таланты с ностальгией о неслучившемся советском будущем в новой антологии от Сергея Чекмаева и «Снежного Кома М»!

Не так много письменных свидетельств дошло до нас о первых христианских мучениках, убиенных римскими язычниками. Однако то, что пощадило безжалостное время, являет собой пример бесконечного мужества и самоотверженности. Acta Proconsuloria — так называются эти страшные документы, своей жестокостью и полнейшим презрением к человеческому страданию сравнимые разве что с документами Святой Инквизиции. Какая горькая ирония!

Краткость латинских судебных протоколов, которые велись специальными стенографистами — нотариями, поразительна. Ее можно сопоставить только со скоропостижной смертью. Имя проконсула, в области которого производился суд, указание года, месяца и дня (а иногда и времени суток, ибо процессы шли днем и ночью), затем краткий формальный допрос — и смертный приговор. Вся процедура занимала не более получаса. Осужденного уводили, и приговор приводился в исполнение немедленно.

«Ольга позвонила в половине десятого. Иван сидел в баре и пил шнапс. Перед ним стояло пять стаканчиков, и четыре из них были уже пусты.

– Пупсик, я соскучилась. Ты совсем забыл свою киску.

– Всё зависит от тебя. Ты нашла мне кого-нибудь?

– Ну, пупсик! – заныла она. – Сейчас лето, все разъехались. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Ты мне веришь?..»

Мистер Шерлок Холмс всегда был против публикации этих заметок об ужасе из Карфакса; он полагал, и не без оснований, что это может нанести урон его деловой репутации. Напрасно пытался я убедить его в том, что наши соотечественники, и в особенности жители Лондона, вправе знать всю правду о страшной опасности, нависавшей над ними и столь счастливо избегнутой, — мой друг был непреклонен. Он запретил мне не только предавать гласности что-либо касающееся этих сверхъестественных событий, но и упоминать о них в его присутствии. «Никогда, Уотсон, — сказал он, — никогда, слышите, вы не должны даже заикаться об этом. Обещайте!» Произнося эти слова, он непроизвольно погладил пальцами то место на шее, где у человека проходит arteria carotis

Константин СИТНИКОВ

ЧИСЛО ЗВЕРЯ

Здесь мудрость. Кто имеет ум,

тот сочти число зверя, ибо это

число человеческое; число его

шестьсот шестьдесят шесть.

Откровение. 13,18

В какой-то миг процесс разложения прекратился, время замерло в нерешительности: продолжать ли свое привычное течение или же повернуть вспять? - и это безвременье длилось довольно долго. Хотя что такое долго, если само время стояло на месте и во всем мире ничего не происходило? остановилось всякое движение: трупный червь перестал мягко скользить по обнаженному остову лица, ночной ветерок замер, но не угас совсем, а продолжал подувать, только неподвижно, и даже сорвавшийся со склона горы камень не упал, а повис в воздухе, словно закатился в незримую лунку.

На конкурсе ежегодного фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг» рассказ К. Ситникова «Марс жесток?» удостаивается специального приза журнала «Наука и жизнь».

События, на которых основан рассказ, реальны и произошли в 2031 году.

Когда взорвался бак с жидким водородом, Сандра поняла: это конец. Мимо пролетели, вращаясь, куски солнечной батареи. Чьё-то тело без скафандра с силой ударилось об иллюминатор и исчезло в атмосфере планеты. Дональд, а может, Раджаван.

Содержание

КОЛОНКА ДЕЖУРНОГО ПО НОМЕРУ

Николай Романецкий

ИСТОРИИ, ОБРАЗЫ, ФАНТАЗИИ

Виктор Шендерович «СОЛО НА ФЛЕЙТЕ». Конец света в диалогах и документах

Жаклин де Гё ««ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ…»» Рассказ

П.Б. «ИСТОРИЯ ОДНОГО ЭКСПЕРИМЕНТА». Дневник, найденный в Сети

Наталья Анискова «САЙГОН». Рассказ

Кусчуй Непома «КИЛЬКА В ТОМАТЕ». Рассказ

Андрей Саломатов «ПАРАМОНИАНА». Рассказы

Эдуард Шауров «ПРАВИЛА ВОЙНЫ». Рассказ

Андрей Дубинский «ДАЛЬНИЙ ПОИСК». Рассказ

Сергей Сергеев «НЕ ЛЕЙПЦИГ, НЕ ВАТЕРЛОО». Рассказ

Константин Ситников «МУРАШИ». Рассказ

Александр Тэмлейн «КОНФЕТА». Рассказ

ЛИЧНОСТИ, ИДЕИ, МЫСЛИ

Вячеслав Рыбаков «КУДЕСНИКИ НЕ КО ДВОРУ»

ИНФОРМАТОРИЙ

«Созвездие Аю-Даг» — 2012

Наши авторы

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Андрей Дмитрук

Орудие

Резкий утренний холод, особенно чувствительный после нагретого уютного салона, заставил Нину поднять воротник меховой куртки. Масса холодного воздуха кружилась в кольце голых пиков, несла клочковатые хмурые тучи. Несколько грязных лам дергали губами жесткие пыльные кусты у дороги. Их пасла маленькая девочка, одетая в юбку до земли, клетчатую ковбойку, красную выцветшую накидку и черную мужскую шляпу-котелок. Лицо у девочки было старообразное, обветренное, на верхней губе - лихорадка, очевидно, прижженная головней. Забыв о ламах, она во все глаза разглядывала светловолосую Нину в лохматой куртке и кожаных брюках, ее серый лакированный автомобиль. Очевидно, подобные гости нечасто являлись на пустынное плоскогорье, где жались к берегам бурной реки несколько индейских деревушек, а полоски низкорослой кукурузы обрывались у железобетонной ограды Орудия. Нина улыбнулась и помахала девочке. Но та, нелепо вскинув руку, - будто начала махать в ответ и раздумала,- отвернулась и убежала к своим ламам. Не оставалось ничего другого, как нажать кнопку на бронированных воротах, вложить перфокарту пропуска в приемную щель и ждать, пока расступятся массивные створы. Нина опять села за руль, въехала, и ворота громыхнули, смыкаясь за ее спиной. Здесь росли деревья, целый лес цепких, корявых деревьев с серебристой изнанкой листа, - деревьев, мигавших на ветру тысячами белых огоньков. Лес окружал кубическое двухэтажное здание центрального поста и башни подъемников инвентарных шахт: жерло самого Орудия было скрыто. Нина вышла возле дома, по привычке заперла дверцу, усмехнулась, но отпирать уже не стала. Навстречу ей вышел крупный шестидесятилетний мужчина, с лицом властным, открытым и добрым, с гладкой кожей, ярко-розовой на носу и щеках, как после ожога, с веерами глубоких морщин у глаз и седеющими острыми усами. Был на нем белый шерстяной комбинезон с эмблемой МАКС - Нина подумала, что комбинезон надет только ради ее приезда. Ей почему-то представилось, что начальник Орудия любит одеваться в темное, добротно и чуть старомодно, как подобает человеку с лицом гранда времен Веласкеса. К руке Нины он приложился умело и с достоинством, согласно внешности. - Хуан Гарсиа Санчас де Уртадо-и-Каррера, к услугам сеньоры инспектора. - Нечаева Нина Павловна, лучше всего просто Нина. К тому же я пока что сеньорита, дорогой сеньор Каррера! Он пропустил Нину и повел через холл к лестнице на второй этаж, рассказывая по дороге, что в его стране тоже есть имя Нина, или Нинья, и оно многим нравится, В несколько захламленном холле теснился десяток кресел, на бильярде лежали рулоны кальки. Под лестницей находился аквариум: в нем заметались напуганные шагами рыбы-месяцы. Пахло мастикой для паркета, озоном и горелой резиной; дом почему-то не представлялся жилым, он был похож на учреждение, покинутое сотрудниками во время обеденного перерыва. Пульт управления на втором этаже вполне соответствовал духу "казенного дома", - впрочем, ни один пульт в мире не имеет своего лица, все они близнецы и воплощают только порядок и механическую чистоту. Если бы не стесненное дыхание и клокотанье в груди, Нина преспокойно могла бы вообразить эту бело-голубую пластмассовую комнату не на высоченном южноамериканском плоскогорье, а в Москве, в родном здании Совета МАКС. Ей показалось странным, что люди, на долгие годы поселившиеся возле Орудия, не стремятся сделать свое жилище уютным. Неспешно повернув круглый кожаный стул, поднялся от главной панели и отвесил поклон оператор Орудия, первый и единственный помощник Карреры, передававший волю своего начальника всем хитросплетениям машинного мозга. Как антропологический тип, оператор представлял полную противоположность своему шефу: приземистый, ширококостный, почти лишенный шеи, зато с огромными кистями рук. На бульдожьем ноздреватом лице сидели, как изюминки в буханке, яркие черные глаза. Пожимая влажную ручищу, Нина испытала непривычное чувство брезгливой завороженности. В упорном цепком взгляде оператора, странно противоречившем приветливой улыбке губ, в ленивых мощных движениях этого старого, одышливого человека чудилась некая особая сила, манящая и бессознательно-жестокая, избыток первозданной биологической энергии. Глядя на его изящно сплетенные туфли, Нина почему-то вообразила ступни старика, широкие и тяжелые, с кривыми растоптанными пальцами. Каррера представил оператора - Игнасио Ласе. Странный был у Карреро Санчо Панса. Игнасио спросил у Нины, явно соревнуясь в галантности с патроном: предпочитает ли сеньорита принять с дороги ванну и позавтракать или ограниченность времени заставляет уважаемого инспектора сразу перейти к делу? Нина не смогла ответить быстро. Ока робела все сильнее, поскольку чувствовала, что перед ней непростые люди, - непоколебимо сформированные, всезнающие, а главное - бог знает, с каким прошлым за плечами... Ласе и Каррера не допускали в своем обращении к инспектору ни "отеческого" благодушия, ни нарочитой почтительности, которая только подчеркнула бы ироничность отношения; галантность и предупредительность предназначались Нине в равной степени как ответственному работнику и как даме. Именно так должны были вести себя мудрые, многоопытные мужчины с молоденькой проверяющей из МАКС. Робость Нины была истолкована, как деликатность и нежелание затруднять хозяев. Поэтому Каррера отправился на кухню, а его жутковатый помощник пошел открывать краны в маленькой, сверкающе-чистой ванной... Вода принесла легкость и успокоение. Даже хозяева казались теперь Нине не такими уж сложными и таинственными. Выпив две-три рюмки сухого вина, темно-красного и терпкого, с запахом осени, она совсем повеселела и окунулась в застольный разговор. Еду подавала низенькая косолапая индианка монгольской внешности, в уродливом платье с блестками, с алыми лентами в иссиня-черных косах, - очевидно, принарядилась в честь инспектора. Подавая, приседала и тщательно улыбалась Нине, демонстрируя изъеденные зубы. Каррера сообщал, что "томатль", то есть помидоры, выращены в оранжерее при теплообменниках Орудия, что брынза из молока ламы куда жирнее такой же из коровьего молока и мед горных пчел вылечит любую хворь. Обсосав кончик уса, цитировал по-латыни строки Вергилия, воспевающие жизнь и труд земледельца, и клялся, что не знает ничего лучшего, чем простая сельская жизнь (вздох) и ничего более вкусного, чем простая крестьянская пища. - Увы, жизнь возбуждает в человеке иные, суетные, мнимые интересы, печально проповедовал Каррера, - и они до такой степени входят в плоть и кровь, что на склоне лет кажутся главными, единственными... Это не привычка, нет - кажется, словно в тебе родилось и живет другое "я", автономное, как персонаж твоего сна или, вернее, как некий божок, требующий жертв. И этот божок, это фальшивое, тщеславное "я" правит самовластно, и только изредка позволяешь себе чувствовать, что иная жизнь принесла бы больше счастья... больше душевной гармонии! - Как это вы хорошо сказали: позволяешь себе чувствовать! - восхитилась Нина. - Значит, вам и сеньору Лассу все-таки тяжело жить отшельниками? Складчатые слоновьи веки оператора дрогнули, он поднял рассеянно-удивленный взгляд, а Каррера ответил с тонкой невеселой улыбкой: - О, нет. Как Одиссею, боги отпустили нам столько переживаний и впечатлений, что хватило бы на десять обычных жизней... - Да, - мечтательно сказал Ласе. - Если нам с доном Хуаном чего-нибудь не хватало, так это покоя и возможности хорошенько поговорить. Мы получили все это, и не уйдем отсюда до конца жизни... - Много же у вас тем для разговора, - улыбнулась Нина. - Много, - серьезно сказал Каррера, и Нина пожалела о своей шутке. Казалось, - вот-вот приоткроется какая-то завеса. К девушке возвращалось давешнее "детективное" настроение, и хозяева делали все, чтобы его усугубить... - А может, вы нас выгоните отсюда после сегодняшней проверки, и мы не успеем наговориться, -добродушно подтрунил оператор. - Что вы, я ведь ничего не решаю, я только собираю данные... И вообще, Ассоциация считает ваш расчет лучшим в мире! - Ну, спасибо, - хрюкнул Ласе и принялся за кукурузные лепешки, тщательно макая их в масло и посыпая солью. Он ел много и жадно, в то время как опечаленный чем-то Каррера только пощипывал салат. Индианка, убрав со стола, вернулась и глубоко присела перед сеньорами, после чего Каррера отпустил ее взмахом руки. Хозяева встали, готовые к услугам. Нина все острее чувствовала себя участницей старого авантюрного романа. Но действительность оказалась далекой от авантюр. До самой ночи осматривали безлюдные комплексы, обслуживавшие Орудие; спускались к зарядной части ствола, шахтой пробуровившего плоскогорье почти до самой подошвы. Последние десять лет Международная Ассоциация Космического Строительства (МАКС) осваивала безракетный способ транспортировки больших нехрупких грузов. Снаряд с электрически заряженной оболочкой разгонялся в электромагнитном поле до первой или второй космической скорости: ствол орудия представлял собой соленоид. Постройка электромагнитных пушек была дороговата, но они быстро окупали себя. Орудие, которое посетила Нина, обслуживало сборщиков самой крупной в мире орбитальной станции. Гигантский спутник, выраставший в четырехстах километрах от Земли, должен был разместить на борту обсерваторию и телефонный узел для абонентов целого полушария. Не реже раза в сутки, когда остов станции повисал над пустынными горами, Орудие выбрасывало ледяной цилиндр, в сердцевине которого находилась капсула с грузом. Толстая ледяная шуба не давала капсуле сгореть в атмосфере: несмотря на то, что жерло Орудия выходило на высоте трех с лишним километров, гигантская начальная скорость снаряда могла испарить его и в разреженном воздухе... Плоскогорье было увенчано выходом Орудия. Круглая шахта, огороженная мощными брусьями с натянутой стальной сетью, украшенная зловещими плакатами - на черном фоне кровавые буквы и белый череп. Деревья не смели склониться над бездонной чернотой ствола,- холод, создававший ледяные саркофаги капсул, постоянно вытекал из Орудия, убивая ветви, постепенно расширяя вокруг ограды кольцо сухостоя. Кутаясь в лохматую куртку, Нина выходила из кабины лифта в голые бетонные коридоры разных уровней, где перспектива была стерта слепящим светом. На нижнем горизонте гулко вздыхали детандеры, словно чудища, заблудившиеся в зарослях обледенелых труб. Бронированные кабели змеями вползали под глухие стальные двери отсеков контроля и управления; и, взбудораженные ими, в отсеках поднимали писк и стрекот миллиарды электронных муравьев. Чрево Орудия было вспорото и галантно вывернуто перед серьоритой-инспектором - в беспощадном свете прожекторов и ледяной полутьме, на просторном полу машинных залов и в тесных коленах коридоров, на эскалаторах и в лифтах ни на шаг не отходили от Нины два седеющих сеньора, каждый старше ее отца. Докладывали, объясняли, растолковывали, предостерегали. "Тут скользко", - нежно говорил Каррера и подавал холодную сухую руку с длинными пальцами. "Тут ступеньки", - бурчал Ласе и подставлял свою короткопалую ручищу. После осмотра стояков водоснабжения их вынесла на землю клеть инвентарной шахты, и Нина с облегчением смотрела, как тяжело и медленно катятся по кольцевым рельсам массивные колеса параболической антенны. ...Когда кофе, артистически сваренный Лассом, был почти допит, и с сигар обоих сеньоров упали хрупкие сосульки пепла, орбитальная станция в ночном небе достигла долготы горной цепи. Могучий мелодичный звон ворвался в столовую. Орудие позвало своих хозяев, они пришли к главному пульту и коснулись его точными движениями, достойными пианистов-виртуозов, играющих в четыре руки. Плоскогорье вздрогнуло, как зверь, укушенный во сне, Нина от неожиданности схватилась за шкаф магнитной памяти. Огненный след метеора тронул румянцем бледные снега вершин, сверкнули нити водопадов, простучали по деревьям горячие капли растаявшей ледяной брони, и разом загалдели проснувшиеся птицы. Но птиц больше никто не потревожил, они устроились поуютнее и снова уснули. В отличие от них Нина не сразу успокоилась, потому что во время выстрела дон Хуан прижал ладони к бедрам и несколько секунд стоял неестественно прямо, а сеньор Ласе посматривал на него из тени пульта с нескрываемой иронией. Потом Каррера вернулся в столовую и прикурил погасшую сигару, Ласе, прихватив джезву, скрылся на кухне, поскольку заваривал кофе только собственноручно... Нина, сидя перед старшим из хозяев, восхищалась Орудием среди холодных диких гор, - символом культуры куда более могущественной, чем сказочная индейская цивилизация, процветавшая здесь давным-давно, стертая завоевателями и похороненная под тощими деревенскими полями. - Интересно, что индейцы говорят об Орудии? - спросила Нина. - Ничего. Их мало интересует назначение наших строек и машин. Но индейцы радуются, что строительство Орудия принесло им заработок. Так сказать, сугубо практическое отношение к прогрессу... Горела тусклая настольная лампа о четырех рожках, имитировавшая канделябр. На внушительном носу дона Хуана рельефно выделялись поры, он философствовал, время от времени пуская дым через выпяченную нижнюю губу и внимательно следя за ним. Очевидно, Каррере давно хотелось выговориться. - Да, прогресс, прогресс, - понятие загадочное и банальное. Пожалуй, самое отрадное в прогрессе то, что он не зависит ни от чьей личной воли. Любые попытки воспрепятствовать естественному, наиболее вероятному статистически ходу событий заранее обречены на провал,- нравится нам это, или нет. Сторонники многодетной семьи могли сколько угодно поощрять людей на обзаведение детьми, - но население благоустроенных стран все-таки уменьшается, вернее - стабилизировалось только за счет возросшего срока жизни... И так во всем. Тот, чья личная воля совпадает с необходимостью, счастлив - он творит прогресс сознательно. В противном случае вы испытываете болезненное крушение всех планов... и все равно будете служить прогрессу, из соображений выгоды или под страхом наказания. Увы! Грабитель, насильник, мошенник своим трудом в тюремных мастерских укрепляет то самое общество, которое он пытался подорвать, следуя личной воле. Таким образом, моя милая, любой наш враг рано или поздно станет полезным... или погибнет под колесами прогресса! - Мне трудно сообразить сразу, - волнуясь, ответила Нина. Ей казалось, что разговор этот с каким-то подвохом. - Я никогда не видела... врага, но мне кажется, что настоящий враг не может стать полезным. Ни при каких обстоятельствах. Я родилась в России через сорок лет после войны, но то, что я читала и видела в кино... о них... не позволило бы мне простить... таких людей... и сотрудничать с ними! - Все-таки испанский язык, даже отлично изученный, был чужим. От волнения она совсем запуталась, смешалась и умолкла, по-девичьи глядя в пол. - Хм, вы не очень-то логичны: враг не может стать полезным, или вы не станете с ним сотрудничать, - посмеивался Каррера, внимательно следя за дымом. Учуяв состояние Нины, спохватился: - Ну, ну, я шучу, все правильно. Я вас понимаю. Да, не прощают преступников, садистов, бешеных животных. Да, такие не могут стать полезными, даже если они ушли от возмездия, поскольку своим существованием отравляют нравственный климат,- а этот факт важнее любой материальной выгоды. А что касается честных идейных противников, тем более искреннее желающих работать... скажем, отличных специалистов в своей отрасли... кажется, даже ваша революция не отвергала их услуги? - Вы прекрасно знаете историю, дон Хуан... - Это не так, но благодарю. В общем... знаете ли, хватит крови. Земля больше не сможет ее впитывать. Слава богу, недавно мы похоронили свои бомбы, и сняли броню с танков, и демонтировали боевые лазеры. Давайте же расстанемся с привычкой пускать все это в ход. Похороним желание продолжать все эти тысячелетние вендетты. Никуда не денешься: нам работать всем вместе, шести миллиардам человек, - сознательно или вынужденно для единой цели! Каким бы ни было наше прошлое... Явился Ласе, держа на отлете дымящуюся джезву, и Каррера сразу умолк. В молчании пригубили кофе. Нина отказалась допить чашку, сославшись на боязнь бессонницы. Тогда встал сразу помрачневший Игнасио и, ни на кого не глядя, заявил: - Ваша правда. С разрешения сеньориты, я первым пойду спать. Следующий выстрел меньше, чем через шесть часов, и подготовка к нему сложная, - мы посылаем увеличенный заряд, пакет труб большого диаметра... Нина вскочила. Раскрасневшийся Ласе поклонился, тяжело дыша, и ушел в боковую дверь. Она беспомощно обернулась и посмотрела в смеющиеся глаза Карреры. - Нет, мы его ничем не обидели, - предупреждая вопрос, заговорил дон Хуан. - Просто он - бобыль, одинокий, угрюмый человек. Со странностями. Лет через тридцать вы поймете его лучше. - И спросил, сразу сменив тон: Желаете побыть здесь или прикажете проводить вас в спальню? - Мне, право, неудобно... - начала Нина традиционную фразу, но старый гранд уже стоял рядом, чуть склонясь и отставив локоть. Пришлось взять его под руку. В импровизированную спальню, устроенную к приезду Нины в библиотеке, Каррера не вошел. Только приложился к руке и сказал уходя: - Если что-нибудь понадобится, здесь звонок: Панчита привыкла вставать по ночам. Надеюсь, что вы немного почитаете и уснете спокойным сном. Не зная почему, Нина решила, что спальни Карреры и Ласса должны быть похожими на эту комнату: такая же в них казенная, нежилая чистота, армейский порядок, аккуратно заправленные складные кровати. Только по стенам, разумеется, не идут до потолка стеллажи с книгами, где снизу доверху укреплены в алфавитном порядке картонки с буквами, а под каждым корешком наклеен номер. Очевидно, хозяевам Орудия не до уюта, - но почему? По причине большой занятости или из каких-то непонятных Нине соображений? Сеньоры позаботились о торшере на длинном проводе - все-таки для инспектора пытались создать домашнюю обстановку. Оставалось только выбрать книгу. Это было нелегким делом, поскольку библиотека оказалась сугубо технической, а Нина в этот день буквально "объелась" сложнейшей техникой. К счастью, под номером С-972 обнаружился прекрасно изданный альбом для туристов, с рекламной глянцевой обложкой: огромные канделябровые молочаи на ультрамариновом фоне озера Солнца. Нина собралась сразу открыть отдел фотоиллюстраций, но невольно пробежала глазами трехъязычное предисловие, где кратко излагалась история республики. И сразу же, поскольку взгляд человека, привычного к чтению, обладает высокой избирательностью, - сразу мигнуло ей из длинных колонок знакомое имя. Это имя было - Каррера. Но без всякой связи с Орудием: когда альбом издавался, оно еще не было построено. Глава военного переворота, случившегося тридцать лет назад, руководитель армейского общества "Национальный Феникс", первый президент революционного правительства, генерал артиллерии Хуан Гарсиа Санчес де Уртадо-и-Каррера. Народный герой республики, изгнавший иностранных монополистов и укрепивший демократию... Теперь Нина уверенно взяла в руки каталог библиотеки, лежавший в отдельном ящике, - и быстро нашла то, что хотела, "История национальной революции". Статьи участников и очевидцев. Факсимиле документов с затейливой подписью Карреры (той самой, что стояла подзапросами и отчетами, приходившими в МАКС). Фотографии: черноусый генерал Каррера в каске, с биноклем в руках на башне танка - он руководит боем с сепаратистами. Генерал Каррера, сияющий улыбкой, орденами и аксельбантами, провозглашает с трибуны демократическую программу "Феникса". Он же - председатель революционного трибунала - выносит приговор группе офицеров-сепаратистов, развязавших гражданскую войну. К десяти годам каторжных работ приговорены: бывший шеф армейской контрразведки, полковник Альваро Вильяэрмоса; бывший начальник политической полиции, опаснейший враг реформ и демократии, полковник... Полковник Игнасио Ласе. Она погасила свет и долго лежала вверх лицом, глядя в темноту. Она улыбнулась, поймав себя на том, что испытывает материнскую жалость к двум старым сеньорам, одиноко живущим в горах и, судя по всему, до сих не сумевшим даже расслабиться, открыться друг перед другом... Мир вам, старый генерал артиллерии, дон Кихот, доживающий медленные годы рядом с Орудием, в миллионы раз превосходящим силой самую большую из его прежних пушек, и мрачный старик, некогда отправлявший людей на каторгу, затем побывавший в их шкуре, вернувшийся, чтобы вечно жить и работать рядом со своим судьей!.. Мир и покой вашим душам. Через несколько часов земля вздрогнула, задребезжал торшер и опрокинулся на столе стакан с карандашами. Нина проснулась только на мгновение" сон ее был спокоен и глубок, и дыхание уже приспособилось к разреженной атмосфере. Утром она встала бодрой, без всякого желания поваляться в постели, и нашла на стуле у изголовья длинный стеганый халат. Пошла в ванную, опасаясь встречи с хозяевами: она не знала, как посмотрит им теперь в глаза, что скажет. А лгать было трудно... Панчита подметала коридор. Ее косы с красными лентами были заплетены еще кокетливее, чем накануне. Глубоко присев перед Ниной, она доложила, что сеньор Каррера передает сеньорите свои извинения: он был вынужден уехать в Сьерра-Бланка. А сеньор Ласе ушел в деревню за свежим сыром и яйцами, приказав Панчи-те подать кофе высокочтимой гостье. У Нины полегчало на душе. Она быстренько умылась, выпила чашку кофе с печеньем - напиток оказался похуже, чем приготовленный Лассом, - и попросила Панчиту передать сеньорам, что неотложные дела заставляют ее немедленно покинуть их гостеприимный дом. Когда она уже шла по аллее между деревьями, мигающими на ветру тысячами белых огоньков, вдруг подумала о некоторой нарочитости ситуации. Действительно ли нужно было Каррере уезжать в город? Только ли сам Ласе мог покупать в деревне сыр и яйца? Неужели с этим не справилась бы Панчита? Наконец - и эта мысль была самой поразительной, - не с умыслом ли посоветовал вчера Каррера почитать перед сном?.. Искать ответы было некогда, да и невозможно. Нина вывела машину из ворот - и сразу увидела Игнасио. Большой и темный, как горилла, он тащил объемистую кожаную сумку, левой рукой ведя за ручонку ту самую индейскую девочку, что пасла вчера лам. И ламы были на месте - длинными губами теребили сухую, замученную ветрами зелень. Девочка несла бутыль молока, доверительно шепча что-то Лассу, и он внимал с подчеркнутой серьезностью, как слушают обычно маленьких детей, не желая их обидеть. Увидев серую рычащую машину Нины, девочка отпрянула, а Ласе чуть не выронил сумку и как-то жалобно протянул руку вперед. Она остановилась, открыла дверцу. - Как жаль, - хрипло дыша, воскликнул подбежавший Игнасио. - Как жаль, что вы уже... - Я не виновата, дорогой сеньор. Я на службе! Даже очаровательная улыбка Нины не смогла смягчить казенный жесткости этих слов, и она взяла Игнасио за руку. - Дон Хуан... ах, боже мой... я-то хоть прощусь с вами, а он... Понимаете, мы строим новый пакгауз для грузов МАКС... старый не обеспечивает бесперебойной подачи автоматических поездов... Хоть сыру с собой возьмите! А? Ведь это же... - Я знаю, - сказала Нина. - Куда жирнее и калорийнее коровьего. Так? Он послушно кивнул. Подкравшаяся девочка опять уцепилась за палец полковника, но все же пряталась за его широкими брюками. - Я вернусь к вам. Обещаю! - сказала Нина и тряхнула руку Ласса. Потом закрыла дверцу и сняла тормоз. Так и остались в ее памяти - горная дорога, чахлый кустарник, неуклюже машущий Ласе, девочка и три ламы. И растерянные черные глаза полковника, в искреннем порыве решившего сходить за сыром и яйцами для сеньориты...

Андрей Дмитрук

Ответный визит

Нежным июньским утром по колено в ромашках, клевере, мяте и ржавом конском щавеле стоял Координатор Святополк Лосев, подняв глаза к ясному небу. Руки Координатор глубоко всунул в карманы кожаных брюк, ноги твердо расставил, словно готовился простоять так сутки. За спиной Лосева пилот Мухаммед аль-Фаттах делился воспоминаниями со старейшиной Центра Прямых Контактов Марчеллой Штефанеску.

- ...Когда переходишь границу контроля - это почти световой год от оболочки, - двигатель сразу выключается, а тебя охватывает жуткая слабость. Просто падаешь навзничь и лежишь, пока корабль буксируют в порт... Можно умереть со страху.

Андрей Всеволодович ДМИТРУК

СОБАЧЬЯ СВАДЬБА

Компания подобралась тертая. Олег Краев, естественно, был ее центром. Алечка, Алевтиночка, райская птица - казалась вроде бы поживописней и хохотала, нарочито оголяя зубы. Но ее центром никто не считал, несмотря на умопомрачительный кожаный плащ до земли, и мешковатый комбинезон нежнейшего цвета сакуры, и звенящее тонкое золото в ушах. Алечка была попросту глянцевой обложкой Краева. Второй мужчина, Гарик Халзан, также имел при себе ходячую выставку - сметанно-белую, рыхлую Надюху. Но, хотя ее ленивые двадцатилетние телеса и стискивал атлас пополам с лайкой, и украшали все нужные ярлыки, - разбор тут был пониже. Остальные сегодняшние спутники вообще в счет не шли. Прихлебатель, добровольный шут с необычайно подвижной физиономией, корчившей из себя анекдотического одессита. И с ним - две какие-то худые, тщательно встрепанные девицы, отчаянно робевшие рядом с валютной богиней Алечкой.

Андрей Дмитрук

Ветви Большого Дома

I. "8 августа. 14 часов 51 минута восточного стандартного времени. Высота Солнца 68°10'5". Координаты: 5°29' южной широты, 116°14' западной долготы. За истекшие сутки пройдено 58 миль".

Окончив писать, Петр подул на страницу,-- чернила высохли не сразу,-поставил перо в бамбуковый стаканчик, прикрепленный к столу, закрыл журнал, положил его в ящик и запер на ключ. Здесь аккуратность не была прихотью. Если бы они не закрепляли и не прятали мелкие предметы, первый же удар волны принес бы хаос.

БРУНО ЭНРИКЕС

Бедствие

Перевел с испанского В. Г. Чутков

В тени зеленеют густые заросли, а на свету, в оргии красок, утро видит, как мутируют одно за другим ядовитые радиоактивные растения.

В тени роятся насекомые, а на свету они падают замертво, и их пожирают ядовитые радиоактивные растения.

В тени пробуждаются люди, а на свету гаснет надежда, ибо господствуют на земле ядовитые радиоактивные растения.

Спуск был мягким, чему способствовала плотная и влажная атмосфера планеты. Растительность той местности состояла из густого кустарника.

Юрий Ершов

Главный трофей

Старый шанж ворочался в глубине трясины. Он устал ждать Главный трофей нынешней жизни. Отчаяние овладевало шанжем.

Дни шли за днями, тянули за собой годы. Но ничего не менялось - шанж был слишком немощен, чтобы покинуть обжитой участок болота, а крупные животные не забирались в край мутной воды, липкой грязи, жирного ила и трясущейся ряски.

Шанж пытался обратиться к Дарующему Знание, но плита, прикрывающая туннель, не отодвигалась.

Оказывается, полеты на Луну предпринимались еще в средневековом Китае.

Каждый раз, когда дождь начинается и идет, не останавливаясь, пару дней, китайцы говорят, что кто-то снова выбросил на улицу лимон. Или — что дворник обиделся. Как это обычно бывает, все давно уже забыли, с чем это связано, но присказка осталась.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Константин СИТНИКОВ

УРОДЫ

Грузовик был что надо! Если бы мне сказали, что он склепан из лязгу и дребезгу, я бы ничуть не удивился. Все его детали ходили ходуном. Болты прыгали в своих гнездах. Стекла жалобно дребезжали. А прогнившие доски кузова громыхали, как съеденные зубы дистрофика. Я уж не говорю о том, что у него совсем не было колес. И все же он мчался во весь дух по кривой проселочной дороге, подпрыгивая на ухабах и подскакивая на колдобинах. И видели бы вы, как его при этом раскачивало из стороны в сторону! Когда задняя ось кренилась налево, кузов заваливался направо. Когда передняя ось попадала в яму, кабина подпрыгивала и кое-как нахлобучивалась обратно. Вот уж действительно, ничего более нелепого и представить себе было невозможно!

К.И.Ситников

ВЛОЖИ КАМЕНЬ...

I.

Я всегда очень болезненно переживал появление в клубе посторонних и прямо случайных господ. Они производили во мне нервическое состояние одним своим присутствием, громким разговором, удивительною бесцеремонностью. Вот возьмите купца Пчелкина... Да что там купец Пчелкин! Того и жди в клубе женщины. Я так и сказал нашему председателю... что же, думаете, не сказал? "Помилуйте, - говорю, - Валентин Петрович, не хватает только, чтобы в клубе появилась женщина". Он этак ободрительно похлопал меня по плечу: мол, что уж, терпите, голубчик. Пришлось терпеть. А вот морского лейтенанта Обненского я принял тотчас. Это был молчаливый, бледный человек, настолько бледный, что его лицо могло поспорить с белым его кителем. В те дни много говорили о войне с Японией, и атмосфера вокруг лейтенанта стояла такая, будто едва ли не назавтра ему отправляться в боевой поход. Впрочем, не только же о войне мы говорили! Ясно помню, в тот вечер после супа а-ля Royale подавали лосося под полинезийским соусом, и разговор за столом зашел о туземцах Полинезии и об их нелепых суевериях. - Представьте, господа, - рассказывал Андрей Андреевич Ермолаев, известный путешественник, член Географического общества, - эти дикари верят, будто изображение человека, будучи подвергнуто какому-либо повреждению, причинит вред самому человеку. - Эка невидаль, - возразил наш сельский доктор, Павел Антонович Душкин, которого, правда, редко можно было видеть на наших заседаниях последнее время. - В деревнях народ не дальше в развитии пошел ваших дикарей. Намедни едет мужик в город. Молодой, сметливый и, прошу заметить, грамотный. Ну, по обыкновению, спрашивает, не надо ли, Павел Антонович, чего привезти из города. Как не надо. Так и так, говорю, брат, кончилась у меня ртутная мазь. Сифилис, знаете, в деревнях... Что же, пишу на бумажке. А он не берет. Не берет, и что ты будешь делать! Что, говорю, Ваня, никак боишься чего?.. Так он мне отвечает: там про болезнь дурную написано, так я через то заразиться боюсь... А вы туземцы говорите. Хе-хе. - Я нынче странный случай сифилиса наблюдал, - сказал вдруг задумчиво профессор Иннокентий Филиппович Изборский, знаменитый доктор с очень дорогой частной практикой. - Признаться, я даже зашел в тупик. - Что такое, профессор? Как так? Вы да в тупик! - раздалось сразу несколько голосов за столом. Среди нас было немало молодых врачей, и медицинские темы неизменно вызывали общий интерес. - Это несомненно сифилис, - сказал Иннокентий Филиппович, - а между тем протекание его довольно странно. Вот, видите, не вдаваясь в тонкости... И он описал несколько необычных проявлений болезни. - Особая, я бы сказал пугающая, странность заключается именно в быстроте развития заболевания. Несколько дней, и больной превращается в совершенную развалину, как если бы он уже много лет страдал сифилисом обыкновенным. - Что же это означает? - спросил кто-то. - А то и означает, - сказал Иннокентий Филиппович, - что мы встретились с совершенно новою и необычайно опасною формою сифилиса, доселе не известной науке. - Или хорошо забытою старою, - возразил незнакомый мне голос. Негромкий, спокойный, он обладал скрытым магнетизмом. Все головы разом повернулись в сторону лейтенанта. - А вы почем знаете? - спросил купец Пчелкин. Лейтенант Обненский слабо улыбнулся тонкими, бледными губами. - Простите, господа, - сказал он все так же негромко, - что я позволил себе вмешаться в вашу специальную беседу, однако, по случайности, которую я не могу не назвать счастливой, несколько месяцев назад я сделался обладателем одной старинной рукописи, имеющей, как мне представляется, прямое отношение к делу. Именно быстрота протекания болезни, о которой говорил доктор, заставляет меня думать... Да, впрочем, вы сами легко убедитесь. Это японский медицинский трактат IX века.*) По времени он относится к периоду Дзёган, однако написан он китайскими чернилами на шелке, в манере, известной под названием емакимоно и свойственной скорее периоду Нара... - Вы, я гляжу, неплохо разбираетесь в японских рукописях, - заметил Андрей Андреевич. - О, - скромно улыбнулся лейтенант. - Скорее я неплохо разбираюсь в одной только этой рукописи, поскольку, движимый необъяснимым для меня самого любопытством, я постарался узнать о ней все, что было в моих силах. Смею надеяться, мне удалось правильно разобрать большую часть иероглифов, и, если вы мне сейчас позволите, я зачитаю вам небольшой отрывок из нее. Под одобрительный шум он вынул из кителя плоский кожаный футляр, в котором оказался манускрипт тонкого белого шелка, украшенный цветными миниатюрами. Мы тотчас столпились вокруг него, и даже Иннокентий Филиппович соизволил вставить в глаз монокль. - Любопытственно будет послушать, что нам сейчас зачитают, - сказал купец Пчелкин, наливая себе полную рюмку водки. Он да Иннокентий Филиппович были единственные, кто не тронулся с места. Все остальные, даже почтенный наш председатель Валентин Петрович Полозков, обступили лейтенанта вокруг, с любопытством разглядывая древний манускрипт. Ручаюсь, большинству из нас прежде никогда не доводилось видеть ничего в этом роде. Миниатюры были необычайно правдоподобны и одновременно фантастичны. На одной был изображен японец в окружении трех полуобнаженных баядер, которые оплетали его своими гибкими телами, как змеи. При этом из их сладострастных уст выползали длинные, узкие языки с раздвоенными концами. - Так я начну, - сказал лейтенант. - Начинайте же скорей! Он приступил. Ниже я привожу точную выдержку из означенного труда, сделанную в тот же вечер самим лейтенантом Обненским по моей просьбе: "Ката-шине-каза (видите ли, вставил лейтенант, это - название, и оно не переводится, скажу только для ясности, что словом каза обозначаются здесь все болезни венерического рода. Так я продолжаю), или сыпь в паху. В поперечных складках между бедром и животом появляется сначала краснота, потом припухлость, сопровождаемая мучительною болью и жаром; через некоторое время припухлость нагнаивается, затем нарыв вскрывается и из него вытекает много гноя..." Здесь нет нужды приводить весь трактат, приведем лишь окончание главы: "Нопдо-фуки-каза, сыпь в зеве. Яд сыпи в крайней плоти поражает верхние части тела, лицо и голову. Болезнь продолжается всего несколько дней. Разрушаются голова, кожа, кости. Далее поражаются уши, появляется сыпь в носу или слепота. Иногда также опухают или становятся болезненными нижние конечности. Больные подвергаются процессу гниения. Яд разрушает все тело, яички покрываются набухшими и гангренозными пустулами, появляется множество дефектов ткани. Наконец, разрушается вся поверхность тела." - Вот, господа, - сказал лейтенант Обненский, закончив чтение, - извольте видеть. Я не доктор, но скажите, отвечает это описание вашему случаю? Все оборотились к профессору Изборскому. Даже купец Пчелкин с рюмкою водки в руках и тот подался вперед. Иннокентий Филиппович важно уронил монокль в ладонь и покивал головою: - Что ж, - молвил он. - Это весьма вероятно. - В таком случае, что же, - сказал Павел Антонович, - выходит, эта позабытая форма только притухала, чтобы потом снова заявить о себе. Но позвольте, ведь где-то же она должна была сохраняться все это время? - Полагаю, сие так и суждено остаться тайною природы, - сказал Андрей Андреевич. - Аминь, - заключил купец Пчелкин и, опрокинув в бороду очередную рюмку, с необыкновенно важным и самодовольным видом обратился к лейтенанту: - А что, желательно узнать, на каком судне изволите служить? У вас это, кажется, так называется? - Да, на судне, - скромно подтвердил лейтенант, ставший нечаянно героем вечера. - Эскадренный броненосец "Ослябя".**) Разговор перешел на военно-патриотическую тему, и теме медицинской была дана временная отставка. Андрей Андреевич сказал, что нам, по примеру германского кайзера Вильгельма II, следовало бы для каждой библиотеки отпечатать копию "Влияния морской мощи на историю",***) тогда бы, возможно, мы имели больший успех, чем десять лет назад китайцы. Потом заговорили об Англо-японском альянсе, торпедах с пропеллером, скорострельной артиллерии и новейших пулеметах. Валентин Петрович, только что вернувшийся из Италии, рассказал о прошедшей в Миланском театре а-ля Скала опере "Мадам Баттерфляй" с музыкой Джиакомо Пуччини, который видел постановку Лонга в Лондоне.

Константин СИТНИКОВ

ВУВЕР

Давным-давно, во времена великого киевского князя Владимира, на реке Ветлуге обитало небольшое черемисское племя, занимавшееся охотой и земледелием. Селились черемисы отдельными дворами, по родам, но был у них и свой предводитель - князь по имени Пурла. Силы и ловкости, говорят, необыкновенной: другие мужчины ходили на медведя с копьем-рогатиной, а он - с голыми руками. Никого не боялся. Всем наградила его Шочын ава, Мать рождения: лицом князь Пурла был красив, как девушка, а остротой зрения с ним мог поспорить разве что орлан-белохвост. По праву пользовался князь почетом и уважением своего племени, и слава о нем разносилась далеко вокруг.

Константин Ситников

ЗАВТРА Я ДОЛЖНА УМЕРЕТЬ

(Из цикла "Записки о Зигмунде Фрейде")

Зигмунд Фрейд лежал в соломенном кресле-качалке на лужайке перед замком, без сюртука, в одной сорочке, жилетке и серых панталонах, накинув белый носовой платок на лицо, сцепив руки на груди и вытянув скрещенные ноги. Свежий номер "Таймс" выпал у него из рук, он был развернут на заметке об итогах ежегодного фестиваля садоводства и ландшафтной архитектуры. Денек выдался на удивление теплый, располагающий к лени, особенно в это послеобеденное время, когда в желудках покоится изрядная порция отварного цыпленка, котлет из оленины а-ля Реформ и сыра канапе. Я примостился у ног Фрейда, бросив на коротко постриженную траву летнее пальто, и с удовольствием наблюдал, как молодой лорд Палмерстон гарцует на своем гнедом жеребце по присыпанной красным песком дорожке. Легавые - два желто-пегих английских сеттера - с высунутыми языками носились взад и вперед по лужайке, швыряя в стороны комья земли и пучки травы и вообще стараясь всячески проявить свою радость и благодарность по поводу прогулки, благосклонного внимания хозяина и пригожего дня, каковой они, без всякого сомнения, также приписывали благосклонности хозяина. Глядя на то, с какой беззаботностью молодой лорд резвится со своими любимцами, я подумал: неужели его совсем не огорчил вчерашний провал на фестивале? А ведь он честолюбив... очень честолюбив... Хотя и, с чисто английской сдержанностью, предпочитает не выказывать этого. И еще я - в который уж раз - не мог не подивиться тому, как порой причудливо складываются обстоятельства нашей жизни. Казалось бы, что общего может быть между недоучившимся студентом Московского университета, венским психиатром и молодым английским лордом? А вот поди же... Давно известно, всем заправляет Великий Случай. Только благодаря счастливой случайности я встретился с Фрейдом и стал его личным секретарем. Случайно одна из последних работ Фрейда по истерии попалась на глаза лорду Палмерстону, и случайно он узнал, что ее автор находится сейчас в Лондоне. И вот уже четвертый день мы катаемся на лошадях, валяемся на травке и вообще с завидным усердием предаемся благословенному ничегонеделанию. Фрейд всхрапнул и почмокал губами под носовым платком. На секунду я отвлекся на него, а когда снова взглянул на лорда Палмерстона, то увидел, что со стороны замка к нему спешит человек с пышными бакенбардами; я сразу узнал в нем приказчика. Под мышкой он сжимал большую белую книгу. Лорд Палмерстон придержал жеребца и теперь поджидал его. Поравнявшись с хозяином, приказчик принялся о чем-то торопливо докладывать, после чего лорд Палмерстон кивнул и направил жеребца к замку. Приказчик рысцой побежал за ним. Спрыгнув на землю, лорд препоручил жеребца груму, распорядился насчет собак и направился к нам. На нем была красная курточка, жокейская шапочка, белые лосины и высокие сапоги с блестящими голенищами, в руке тонкий черный хлыстик. Запыхавшийся приказчик с большой книгой, которая так и норовила вывалиться у него из-под мышки, поспешал следом. - Прекрасный денек, джентльмены, не правда ли? - сказал лорд Палмерстон сочным баритоном отменно здорового человека. Я поднялся при его приближении и отряхнул пальто. Фрейд заворочался, снял с лица платок и прикрыл усы ладонью. Взгляд у него на мгновение сделался совсем осоловелый. Он пробормотал что-то по-немецки и попытался выбраться из своего продавленного ложа. Лорд Палмерстон, опускаясь в пустое кресло напротив и вытягивая ноги, продолжал: - Такой денек просто должен был ознаменоваться каким-нибудь приключением, вы не находите? Солнце играло в его черных до белизны голенищах, и на них больно было смотреть. Фрейд вытащил из внутреннего кармашка пальто недокуренную сигару и, вешая пальто обратно на спинку кресла, взглянул на лорда с любопытством. - Вы сказали: должен был? Означает ли это, что он уже им ознаменовался? Лорд Палмерстон кивнул. - Тогда расскажите нам об этом приключении. - Оно еще не закончилось. Собственно, для нас оно еще и не началось. Если хотите, я расскажу вам об этом маленьком приключении, и мы сообща решим, стоит ли нам в него пускаться. Согласны? - Рассказывайте! - Доставьте нам такое удовольствие. Лорд Палмерстон устроился в кресле поудобней и приступил к рассказу: - Вы знаете, джентльмены, что в Лондоне у меня есть цветочный магазин, в котором работает старичок, прекрасно разбирающийся в цветах. - Было бы удивительно, если бы вы наняли человека, который в них не разбирается, - не удержался от замечания Фрейд. - Вы абсолютно правы, - согласился лорд Палмерстон. - Но это не просто человек, который прекрасно разбирается в цветах, - это человек, который прекрасно разбирается в цветах и во всем, что с ними так или иначе связано. - Это имеет какое-то отношение к вашей истории? - Самое непосредственное. - Итак, - заключил Фрейд, выпуская из усов струю дыма, - нам предстоит услышать историю о старичке, который торгует цветами. - И о том странном посетителе, который появился в магазине два дня назад. Одет он был во все черное, и на самый его лоб была надвинута широкополая шляпа, из-под которой лихорадочно поблескивали черные глаза. Держался он с достоинством, и все выказывало в нем джентльмена. "Моя жена очень больна, - сказал он. - Она попросила меня купить ей корзинку цветов." - "Каких желаете, сэр?" - обратился к нему Уильямсон. - Значит, этого старичка, торгующего цветами, зовут Уильямсон? - вставил Фрейд. - Совершенно верно, - подтвердил лорд Палмерстон и продолжал: - В ответ посетитель оттянул перчатку, взглянул на вложенную в нее записку и прочитал по ней: олеандр, тамариск, амариллис и можжевельник. Странный набор, джентльмены, не правда ли? - Я ничего не понимаю в растениях, - пожал плечами Фрейд. - Вам эти названия тоже ничего не говорят, господин Смирноу? - обратился ко мне лорд Палмерстон. - Боюсь, что нет, сэр. Лорд Палмерстон удовлетворенно кивнул и продолжал: - "Это очень необычный заказ, сэр, - заметил Уильямсон, пристально глядя посетителю в глаза, затененные полой шляпы. - Вам повезло, что вы заглянули именно в наш магазин." - "Да, - кивнул посетитель, - моя жена пожелала, чтобы я спросил эти цветы именно у лорда Палмерстона. Только там поймут мою причуду, так она сказала." - "Простите, сэр, - сказал Уильямсон, - это, разумеется, не мое дело, но не могли бы вы удовлетворить мое любопытство: что натолкнуло вашу жену на столь необычный выбор? Видите ли, я уже десять лет торгую цветами и за все это время ни разу не встречался с подобным заказом." - "Я с удовольствием удовлетворил бы ваше любопытство, - ответил посетитель, - но, поверьте, я и сам не знаю, что заставило ее выбрать именно эти цветы. Честно говоря, я понятия не имел, что ее выбор необычен." - "Тогда, сэр, - решительно сказал Уильямсон, позвольте мне дополнить вашу покупку еще одним скромным букетиком за счет заведения." - Он сунул в корзинку букетик анютиных глазок и лен, посетитель расплатился и вышел из магазина. - Вот как? - сказал Фрейд. - Признаться, я ничего не понял из вашего рассказа. Надеюсь, у этой истории есть продолжение? - Да, и вы его сейчас услышите. - В противном случае я был бы очень разочарован. - А вы, господин Смирноу? - Признаться, сэр, я понял еще меньше. Но раз вы говорите, что будет продолжение, то я предпочел бы сначала выслушать его... - В таком случае, джентльмены, я продолжаю. Весь вечер Уильямсон провелкак на иголках. На другое утро он ни свет ни заря был уже в магазине. И вот, представьте себе, в то же самое время, минута в минуту, колокольчик над дверью звякнул, и в магазин вошел странный посетитель. "Я ждал вас, сэр, встретил его Уильямсон с необъяснимой суровостью в голосе. - Уверен, ваша жена прислала вас с новым необычным заказом." - Посетитель вздрогнул и пристально посмотрел на Уильямсона, но наткнулся лишь на еще более суровый вид. - "Да, она прислала меня с новым заказом, - наконец произнес он. Более того, она попросила меня отблагодарить вас за вашу доброту. Вот несколько шиллингов, и пусть этот славный букетик полевых колокольчиков и вики украшает не стены цветочного магазина, а стены вашего собственного жилища." - "Сэр, - взволнованно сказал Уильямсон, - ваша жена сама выбрала эти цветы для меня?" - "Да, это ее выбор. А теперь позвольте мне перейти к заказу. - И, как и в прошлый раз, оттянув перчатку, он прочитал: Гвоздика садовая, шафран луговой, цветущая ветка дикой яблони, французские бархатцы, терн, скабиоза пурпурная и речная ива." - "Я так и думал, сказал Уильямсон. - К сожалению, сэр, я не могу предложить вам дикой яблони и речной ивы - их нет в нашем магазине. Вместо них извольте передать вашей жене вот это". - И он добавил к заказу одну, ровно одну китайскую астру и веточку белой омелы. - Не очень-то он церемонится с покупателями, этот ваш Уильямсон, - заметил Фрейд, стряхивая пепел на панталоны. - Это может пагубно сказаться на вашей репутации. - Когда вы узнаете все обстоятельства дела, вы поймете, что у него были на то веские основания, - возразил лорд Палмерстон. - Тогда я хотел бы узнать эти обстоятельства. Ведь ваша история еще не закончилась? - Отнюдь. Но она уже подходит к концу. Сегодня наш странный посетитель заявился снова - в последний раз. "Завтра я увожу свою жену далеко, очень далеко, - сказал он. - На прощанье она попросила меня, чтобы я принес ей последний букет. Но прежде..." - "Прежде, сэр?" - "Вот еще несколько шиллингов, купите себе или своей жене, если она у вас есть, одну розу и букетик фиалок." - "Простите, сэр, какого цвета должна быть роза?" "Бледно-розовая. А фиалка обязательно должна быть дамской. Таково желание моей жены". - "А что она заказала для самой себя?" - "Мандрагору, ладанник, вьюнок малый и мать-и-мачеху" - Услыхав это, Уильямсон побледнел и задрожал как в лихорадке. - "Простите, сэр, но я не могу выполнить ваш заказ. К сожалению, в магазине сейчас нет этих цветов. Если вы согласитесь подождать до завтра..." - "Нет, - сказал посетитель. - Я же сказал, что увожу ее навсегда. Завтра цветы ей уже не понадобятся." - "Тогда позвольте, я бесплатно дам вам другие цветы. Уверен, ваша жена не будет возражать против такой замены". - И он протянул посетителю роскошную корзинку с глициниями и французскими розами. Больше он его не видел. Ну, что вы на это скажете, джентльмены? Фрейд погасил окурок сигары о соломенную ручку, тщательно осмотрел его со всех сторон и, повернувшись, спрятал обратно во внутренний кармашек пальто. - Если это шутка, - наконец проговорил он, - то я не вижу, где же в ней соль. А вы, Смирнофф? - Мне кажется, - осторожно сказал я, - за всем этим таится какой-то зловещий смысл. - И вы совершенно правы, - сказал лорд Палмерстон. - Настолько зловещий, что, едва за странным посетителем закрылась дверь, как Уильямсон запер ее изнутри, вышел через черный ход и поспешил на вокзал. Два часа пути - и вот он уже здесь. - Так он здесь? - с неподдельным интересом спросил Фрейд. - Он пробыл совсем недолго, это тот самый старичок, которого вы видели перед самым обедом. Это из-за него вам пришлось начинать без меня. Он был очень взволнован, и я был вынужден выслушать его перед тем, как идти к столу. - И после того, как вы его выслушали, вы со спокойной душой приступили к обеду? Тогда я не верю, что в услышанной вами истории было что-то зловещее. - Напрасно. Рассказ Уильямса произвел на меня сильное впечатление. Но, прежде чем я мог что-то предпринять, я должен был навести кое-какие справки. Я послал своего приказчика к Дженнингсу... - Простите, лорд? - Так зовут распорядителя фестиваля, вы видели его вчера, это такой тощий человечек с разболтанными конечностям. Я послал приказчика к Дженнингсу и велел ему не возвращаться без гостевой книги фестиваля. - Вы говорите загадками. - А мне кажется, в этом есть логика, - сказал я. - Вы полагаете, сэр, что этот странный посетитель и его жена были на фестивале? - Иначе каким образом эта леди - а я думаю, что она леди, - могла узнать о моем увлечении садоводством? В фестивальном конкурсе я участвовал под псевдонимом, и в газетах мое имя по этому поводу не упоминалось. Только члены жюри и приглашенные гости знали, кто скрывается под этим псевдонимом. Члены жюри в расчет не принимаются: они местные. А приглашенные гости все зарегистрированы в гостевой книге. - И теперь, - подхватил я, - стоит нам найти в гостевой книге супружескую пару из Лондона, покинувшую фестиваль не позднее, чем два дня назад... - Все это прекрасно, - с раздражением перебил меня Фрейд, обращаясь при этом к лорду. - Но почему она выбрала именно ваш магазин? Вид у него был почему-то сердитый. Я решил, что он сердится на свою недогадливость. Лорд Палмерстон внимательно посмотрел на него и вдруг расхохотался. - Кажется, я понимаю, что вы хотите сказать, господин Фрейд. Почему она выбрала не призера, а того, кто не получил даже поощрительной премии, так? В том-то и дело, дорогой мой друг, что это незаурядная женщина. Мы родственные души: и меня, и ее влечет bizarre.*) (*) странное - итал.) - Что же, вы хотите сказать... - Я хочу сказать, что женщина с таким причудливым вкусом, как у нее, не могла следовать общему мнению, а именно на основе общего мнения распределялись премии на фестивальном конкурсе. Им нужна выхолощенная симметрия, а я два года потратил на свой естественный ландшафт. Ах, доктор, если бы вы знали, сколько труда нужно вложить, чтобы ландшафт выглядел естественным! - Ну, хорошо, - согласился Фрейд. - Что же вы сделали дальше? - Что я сделал дальше? Отдав необходимые распоряжения, я... выкинул всю эту историю из головы... во всяком случае на время... и, как вы говорите, со спокойной душой спустился к обеду. Да будет вам известно, что никакие неприятности не могут лишить меня аппетита и никакие передряги не могут нарушить моего пищеварения. - Похвальная стойкость, - пробормотал Фрейд. Лорд Палмерстон пропустил его колкость мимо ушей и распорядился: - Бэлфор, подайте мне гостевую книгу. Приказчик, который все это время стоял по правую руку от него, на почтительном расстоянии и в почтительном молчании, с готовностью шагнул вперед и раскрыл книгу. Скорее это был большой альбом с роскошным переплетом и розовым бантиком в качестве замка. Последняя деталь неопровержимо свидетельствовала о том, что регистрацией гостей занимался не сам распорядитель фестиваля, а его супруга. Изогнувшись дугой, приказчик держал раскрытую книгу перед лордом, отличавшимся дальнозоркостью, и внимательно следил за взглядом хозяина. Безошибочно угадывая момент, когда этот взгляд пробегал страницу до конца, он переворачивал страницу и снова следил за взглядом. - А, вот! - воскликнул наконец лорд Палмерстон. - Бэлфор!.. И Бэлфор, с полуслова угадывая волю хозяина, громко и торжественно, как будто он объявлял вновь прибывших на великосветском приеме, зачитал: - Баронет сэр Томас Янг Брантон и баронесса Брантон. Зарегистрировались четырнадцатого числа сего месяца и пробыли в Хантингтоне до семнадцатого числа включительно. - Сегодня двадцатое, впервые странный посетитель появился в магазине два дня назад, то есть восемнадцатого. Джентльмены, это он! - Позвольте, дорогой, - проговорил Фрейд, обращаясь к приказчику, - вы сказали, баронет Брантон? Я определенно слышал это имя и раньше... - Может быть, вы просто встречали его в газетах? - высказал предположение лорд Палмерстон. - Возможно. Впрочем, пустое... Что вы намерены предпринять, лорд? - Ближайший поезд в Лондон отходит через час. Если вы успеете собраться за полчаса, мы могли бы поехать вместе. Я намереваюсь нанести баронету визит вежливости и засвидетельствовать ему свое почтение. Но тут Фрейд замахал руками и решительно заявил: - Увольте, лорд! Это приключение не для старого ревматика. Тащиться неизвестно куда неизвестно зачем... нет, поступайте, как хотите, а меня увольте. Уж я лучше здесь, на солнышке... Уверен, господин Смирнофф с удовольствием составит вам компанию. - Что вы на это скажете, господин Смирноу? - обратился ко мне лорд Палмерстон. - Ну, если доктор меня отпускает... - Поезжайте, поезжайте, Смирнофф, - сказал Фрейд. - Все равно вам нечемзаняться, так хоть проветритесь... Баронет Брантон... Ума не приложу, где я мог слышать это имя...