Triste la ville

АБЕЛЯРДО КАСТИЛЬО

Triste la ville

Эта станция, безлюдная, почти нереальная, как бы опустошенная предвечерней печалью, ничем, в сущности, не отличалась от унылых железнодорожных станций, какие видишь из окна вагона... Ни более жалкая, ни более призрачная и не менее подозрительная. Я сошел с поезда. В дальнем конце перрона, у забора, уже стушеванного сумерками, курил полицейский. И кроме него - ни единого живого существа: ни собаки, ни птицы. У тишины был цвет - густо-пепельный. Вдали, где поворот, железнодорожные пути смыкались. Ну да, подумалось: параллели и правда пересекаются в бесконечности. И почему-то отчаянно захотелось вернуться домой, в Буэнос-Айрес. Я вспомнил, что заснул в вагоне и во сне, да, похоже, во сне видел железнодорожный тупик. На мгновение обрывком мелодии в памяти всплыло женское лицо... Во всем этом - теперь-то я знаю - заключался особый смысл, но тогда ни о чем не хотелось думать. Успокаивало, что Буэнос-Айрес недалеко отсюда. Скорее всего - недалеко. Увидев, что окошечко билетной кассы закрыто, я решил, что стоит, пожалуй, побродить по городу до прихода обратного поезда.

Популярные книги в жанре Современная проза

Всеволод Котов

Как Ебульен Степаныч и Николай Протезыч на РУП поспорили

- ДРАМА

Акт 1

- О чем бы в печени морозы не советовались, а вы, солома подзаборная, все равно на нет сходите...

И кровля под бульоном не налажена, - так что нечего и вам, Морфий Стазыч, на полке это валяться! - отвечал сам себе со стула седой гражданин в очках, глядя на верхнюю полку, на которой уже как два с половиной дня пребывал писатель Савелий Вышлович.

Дмитрий Красавин

...и здесь холодно...

(Опыт свободного мышления)

Повесть написана в восемдесят седьмом году. Моя первая попытка отобразить через сюжет художественного произведения различные взгляды на феномен человеческого существования, на единство внутреннего и внешнего миров.

Глава первая

"Встреча в Кадриорге"

Стоял теплый августовский вечер. Под впечатлением только что закончившегося в Кадриоргском дворце концерта музыки Барокко, я вышел в парк и, миновав ограду дворцового комплекса, свернул на узкую извилистую тропку, взбегавшую вверх по холму. Дрожащие звуки клавесина, возникая в глубине пышных, темно-зеленых крон деревьев, слетали с влажных листьев, кружили над травой, увлекая меня еще чуточку побыть наедине с ними, вдали от шума и суеты большого города. Незаметно для себя я оказался в одном из дальних уголков парка. Два маленьких озера и окружающая их темнота, сползающая вниз по раскидистым ветвям грабов, возникли из небытия внезапно, одновременно с появлением маленького старичка, удалявшегося теперь от меня в сторону центральной аллеи. Несколько секунд назад мы, вероятно, шли навстречу друг другу, разминулись, но только теперь я вдруг ясно увидел его лицо одутловатое, неподвижное, с глубоко запавшими глазницами.

Андрей Кучаев

Всего-навсего он

Кучаев Андрей Леонидович родился в 1939 году в Москве. Окончил Московский институт связи. Автор нескольких книг прозы. Печатался в журналах "Знамя", "Октябрь", "Москва" и др. В "Новом мире" публикуется впервые. В настоящее время живет в Германии.

Только оставшись один, человек обращается к себе в третьем лице.

Думает о себе в третьем лице.

В этом нет никакой патологии. Такой взгляд на себя помогает переносить одиночество, отсутствие собеседника.

Игорь Гергенредер

Как Митенька попался

Буколический сказ

Чёрные брови у девушки - уж какая краса-то! Но ещё и признак круглого зада. Упроси какую из наших чернобровых. Поймёт, что это тебе нужно посерьёзному, для знания - разденет свои балабончики: гляди! Сыщешь где круглее? Ни в жисть! И эдак потянет тебя на поцелуй - изумительно. До того захочешь проверить своё изумление, что вильнёт она ими ненароком - и без касания брызнет у тебя сок. Слава о наших чернобровеньких, задастеньких расходилась по всем уральским местам и даже до Ташкента. Потому в старые-то времена делались у нас в Поиковке сравнительные смотренья. Съезжалась вся девичья красота аж от верховьев Боровки, с Уральского городка и станицы Сыртовской. Июнькормилец погодой дарил. Назначали день перед посевом гречихи, когда земляника на полянках закраснеется. С вечеру у нас пекли сладкие балабончики в натуральную величину из белой муки. Размер снимался с самой обходительной девушки. Пекари её вертят, нагинают, занимаются - а уж она прячет личико стеснительно. Ухмылки не допустит, на озорство не изругнётся. А они не жалеют для балабончиков масласахару, кладут мёд-белец - смазать молодцу конец. Наутро молодцы несут балабончики навстречу гостям. А те-то - красотки белокурые, рыжие, русые; и чернявеньки, как у нас. Под лёгкими юбками свои балабончики припасли, на важное дело: умыты настоем цветка цикория. В межеулках - ароматы, бриты есть и кудреваты. Гостям уже накрыты столы. Покормят ушицей из ершей, пирожками с сомятиной, творогом со сметаной, с сахаром да имбирём - и поведут красивых в Щегловый лесочек. На опушке и сейчас можно сыскать трухлявые столбушки от лавок. А сколь там растёт маку да жасмину дикого! Когда Тухачевский проходил боями нашу Поиковку, на опушке Щеглова лесочка обратил своё внимание на жасмин. Велел его повыдергать, чтобы привольно рос один мак - цвет и любовь революции. Сколь годов минуло - и опять жасмину полно... Сказывают, когда Тухачевский попал под репрессию, было спущено сталинское указание - восстановить жасмин! А в старую-то пору всю опушку оплетала ежевика. Для наезду гостей, для сравнительного смотренья лавки стояли гладкотёсаные. Ведут молодцы сюда молодиц, а щеглы перекликаются, в медунице пчёлы гудят. Пустельги падают в кипрей - кузнечиков цапают. Уж как раздольно в полях поодаль от лесочка! Над Сыртовскими холмами синева сгущена - кажись, будто грозовая туча. Это к богатому медосбору. Народ следует чин чином, у мужиков волосы квасом смочены. Дело-то важное - выпимши никого нет. Бабы этак в полутени, чтобы жар не больно донимал, но, однако ж, чтобы всё было в аккурат наглядно, расстилают самаркандские покрывала. Малиновые, зелёными полумесяцами расшиты, золотыми павлинами. На лавки, на первые места, стариков садят самых старых. Бородёнки седые, на головах волосишки - пух; губами жуют, а глазки ласковые чисто дети! А в лесочке приготовлен высокий плетень; с листвой прутья-то - ещё не пожухла. За плетнём девушек одевают для дела. Кто этим не занят, веночки плетут. Парни с ушатами за ключевой водой спешат. Какому сердцу не томно?.. Ну, гляди, - пошли девушки. Уж как оно всё строго соблюдено! У каждой на тело голое, душистой травой обмахнутое, надета белая рубашечка - оторочена голубыми кружевцами. Рубашечка ровно на девичью ладошку спускается ниже пупка. Эдак деликатно-то! Причёски убраны лентами, на шее - бусы, на пальцах перстеньки. Ступают девушки шажком плавным, но сильным - этаким перекосистым, - чтобы балабончики повиливали да подскакивали, чтоб было видать, как загуляют в работе, в патоке и в поте. Любуйся всласть! Прошлись, приятные, - ложатся на покрывала ничком, занята мысля толчком. Рубашечки беленьки, кружевца голубые, до поясницы. Подружки подносят балабончики сладкие, сдобные - и девушкам на их балабончики кладут. Трепещут игрунчики-кругляши, меж них палочка попляши! Девушки легонько ими подрагивают, запевают звонко: "Балабончики медовы, вкусноту отдать готовы?" А подружки заливисто: "Обязательно! Завлекательно!" Девушки на покрывалах подкидывают резвей. "Балабончики ядрёны, подарите смех да стоны!" - "Обязательно! Завлекательно!" Красавицы в смех звонкий вдарятся да кидать колобки вовсю: подружки еле поспевают ловить. "Балабончики прыгпрыг, подарите сладкий крик!" - "Обязательно! Завлекательно!" Тут босого паренька, глаза завязаны, пускают на покрывала. Девушки на четвереньках, козы, собьются в гурт: визжат, балуются, выставляют свои тугие игрунчики. А уж он хвать-хвать, досконально берёт наощупки - вертлявый щупарик. Переберёт всех, переберёт, обхватит гладенькие кругляши, щекой прильнёт к ним: "До Сибири, до морей балабонов нет круглей!" Скинет повязку с глаз, а тут и весь народ подступит. Глядит, взаправду ли самые круглые провозглашены? Заспорят, конечно. И уж тут вся надежда на стариков. Дряхленькие, бородёнки седые, волосишки на головах - пух, а выручали. На ножках слабеньких покачиваются, а девичьи калачики оглядывают с такой лаской - чисто дети! После и ручками пощупают - старенькие, да честные. И либо дадут согласие пареньку, либо затянут голосками дрожащими: "Сладкие коренья, зелен виноград, укажи, сравненье, покруглее зад!" Другого парня, на глазах повязка, - на покрывала к девушкам-то. Он усидчив, а уж и люди строги. Чай, каждая девушка заслужила правду для своих сдобненьких. Не удовлетворит этот парень честность стариков - зовут третьего. Народ квасом освежается, ягоду ест, за дело болеет. После полудня устанут старики - укажут победившие кругляши. И непременно они, самые круглые-то - у чернобровенькой! У нашей причём - из Поиковки. Этакими смоляными стрелами брови! И до чего идут они к белым балабончикам сахарным! Приклонит она головку к траве, возденет их, и кладут на них веночки, один на один. Парень оголится до пояса, обмывает шею да плечи из ушата ключевой водой. Победившая девушка перед ним, глаза из-под бровей - пламя. Рубашечка на ней беленькая, оторочена голубыми кружевцами - ровно на девичью ладошку опускается ниже пупка. Натрогался сдобных, любезный, - полюбуйся подбритеньким навздрючькопытцем. На воздухе свежем глаз оно нежит. Парень глядит не оторвётся, а девушка смешочки сыплет. Ты восстань, головка вольная, где ты сыщешь боле гольное? Гольный мёд в навздрючь-копытце - умоли пустить напиться! Да и как не пустить, когда её круглость с завязанными глазами вызнал? Вот она повернётся со смешочком, он легонько брызнет из ушата, а она: "Балабончики как лица, в ключевой они водице!" - "Ха-ха-ха!" - подружки смехом-то и зальются. А парень усадит её на плечи голые, мытые - и ну катать. Рубашка на ней пузырится беленька, балабоны ядрёны - елдыр-елдыр на крепких плечах. Парень катает её по всей опушке, да с припевкой: "Мои плечи гладки, закинь на них пятки!" А девушка: "Хи-хи-хи! Для этакой потачки встань-ка на карачки!" А подружки: "Обязательно! Завлекательно!" Парень: "Ой, упаду, миленька, - ежевика оплела всё кругом!" Она ручки ему в волосы запустила, держится: "Ой, боюсь - не урони... подопри меня колышком до самого донышка!" - "Обязательно! Завлекательно!" Он расстегнёт штаны - колышек ослобонить, - и вроде как запутался ногами в ежевике. Эдак деликатно уронит девушку через голову вперёд, в макижасмин. На четвереньках красивая, смоляные брови: вроде растеряна бычка - не поймёт насчёт толчка. Рубашечка задралась до плечиков беленька, кругляши сдобятся-дышат, ляжки потираются - в межеулок зовут. А парень всей мыслью занят, как из ежевики ноги повытаскать, да не удержался недотёпа и на неё, красивую, навались: обжал ляжками калачики, худым пузом на поясницу ей лёг. Ишь, лежит некулёма. Девушка: "Ой, запутала рученьки ежевика, стреножила. Ой, судьба моя горька - не уйти от седока!" А парень: "И я запутан. Не свернуть тебя на спинку под колышек-сиротинку!" А подружки: "Ты и так спроворь тычок, сиротинкастаричок..." Девушка с парнем: "Обязательно! Завлекательно!" И спроворят. Давеча она сдобные подкидывала - теперь худеньки подкидываются над её кругляшами. Жилисты и худы, только нету в том беды. Вся сласть в корешке. Сиротинка - но и ему счастье: не запутался в ежевике-то. Набаивает навздрючькопытце в полную меру. Какая-нибудь девушка как крикнет: "А другие старички не готовы ль на тычки?" И пошло катанье! Борьба с ежевикой лукавой: у кого - обритенько, у кого - курчаво. И как у девушек лакомки сирописты, так и щеглы в лесочке преголосисты! Сочувствуют и птица, и зверинка девичьему счастью. Кто уже понабаился вдоволь, в обнимочку сидят, пьют ключевую водицу из одного туеска. Ягоду едят сочную, давят друг у дружки на губах. А у остальных так набаиванье и идёт: у кого пузо на балабоны, у кого живот на живот. Старики квасу напились, отдохнули после трудного сравненья - в ладошки хлопают: чисто дети! И до чего им отрадно на сердце от любезности: что молодёжь старичками прозывает мужскую примету, девичью досаду... Но и на стариков бывало нареканье. Особливо от молодых казачек станицы Сыртовской. Были средь них огненно-рыженьки, кудреваты; глаза кошачьи - зелёное пламя. Уж как они уверены, рыжие, что их балабончики круглее всех! Ваше старьё, дескать, подсуживает. "Ах вы нахалки! - наши-то им. - И не конфузно вам перед их детскими глазами порочить честность? В беленьки рубашечки обрядились, балабоны умыли настоем цветка цикория, а у самих совести нет!" Казачки: "Ладно, набаились мы у вас задушевно, а всё одно - ваше старьё куплено!" - "Да чем их купишь? Они, бедненьки, до того честны - сколь ни щупают, а ни у одного не набрякнет. Чай, сами-то видите..." А рыжи-кудреваты: "Ха-ха, не купишь?! Они концами бородёнок промеж балабончиков щекочут! Мы не выносим, а ваши-то терпят. Тем и покупают". Споры, перебранки, а как кончить дело без возражений - не знали. Так докатилось до Москвы, до Питера. Когда после царя Керенский получал власть, в числе другого присягал: не петь, мол, про кудри рыжие, зелёные глаза. По всему, дескать, видать - у поиковских чернобровых зады круглее!.. А как большевики его убрали, все наши сравненья были взяты под пересмотр. На то, мол, и необходима народу советская-то власть! Прислали к нам Куприяныча, портфель полон декретов, а не хренов подогретых. Я, говорит, доведу вас до дела! Черняв-худенёк, бородёнка клинцом, глядит удальцом, на глазах - стёклышки-пенсне. В самые жары ходит в чёрном пиджаке суконном, пуговицы белого железа. Тело-то не потеет, а только руки. Девушки перед ним в сарафанчиках лёгких - верть-верть балабончиками: ну, приложит он ладонь? А Куприяныч им только руки пожимает: "Да, товарищ, вот-вот начнём. По порядку!" Девушки: "Фу! И что это оно такое?.." А и началось. Накинул первый налог - не стало у нас самаркандских покрывал малиновых. Накинул второй нету и рубашечек беленьких, голубых кружевцов. А там и перстеньки, и козловые башмачки фиглярные - тю-тю... Но Куприяныч всё накидывает и накидывает; рыщет по деревне: и когда-де они перестанут рассольник с гусиными шейками есть? А наши всё исхитряются - едят. Старый мужик Фалалей к Куприянычу пришёл: "Ты, Митрий, на вкусном и сладком нас не укоротишь!" - "Да ну?" "Мы, помимо тя, найдём обчий язык с коммунизмом". - "Ты куда это заводишь, гражданин?" - и как заблистали-то стёклышки-пенсне! А у Фалалея глаза под бровями-космами глубоконько сидят, волоса-бородища не стрижены сроду; крепок телом - чугун. Одни портки холщовы на нём, спереди и сзади - прорехи. "Ты скажи, Митрий, коммунизм - он без всякого такого?" - "Без чего?" "Ну, тебе, чай, лучше знать. Иль, может, скажешь - со всяким он, с такимразэтаким..." - "Цыц, гражданин, ты что? Коммунизм - он без всякого!" Фалалей исподлобья глядит, эдака косматая башка. "Стало быть, коммунизм - голый". - "Чего?" А Фалалей: "Иль скажешь, к нему подмешано чего - к примеру, от хлыстов?" Куприяныч как заорёт. Фалалей: "Ну-ну, голый он, голый - успокойся. И мы как станем голые, так и найдём с ним обчий язык, и он своих сирот не покинет. Голое-то всегда пару ищет". А в прореху портков этака сиротинка видна - тесто ею катать. Ну, Куприяныч набавляет налог, а в окошко заглянет - наши, на-кось, блины со сметаной едят, к рассольнику-то. Что ты будешь делать? Сексотов завёл, премии сулит: не выходят ли, мол, из положения тихомолком, по ночам? Сексоты: так и есть! И шепчут про Фалалея. Стемнело - Куприяныч по деревне летит. Бородка клином вперёд, ненависть наружу прёт. Эдак кругов пять рысканул вокруг Фалалеевой избы. Петляет, караулит. Ворвался. А Фалалей сидит посередь избы, на полу некрашеном - гол как сокол. Сиротинка колом-рычагом вторчь, а рядом-то суслик. Подпрыгивает выше оголовка, суслик-то. Куприяныч: "Хе-хе, гражданин, взяли мы вас на деле!.. - ладошки потирает. - Делайте признание". И на суслика сапогами топ-топ. А Фалалей: "Вы на него не топайте, не нарушайте связи с коммунизмом". Куприяныч так и сел на корточки. Глядит на Фалалеев кутак-сироту, и задышал тяжело - аж слюна выступила на губах. Фалалей говорит: "То-то и есть! Уж как я, сирота голый, коммунизма хочу, а мой часовой ещё сиротливей: вишь, стоит-ждёт. Головёнка тверда как камушек - до чего предана! Дави-крути, а от своего не откажется. И коммунизм из своей будущей дали видит это. Как осиротели-оголились ради него - суслик от голодухи с поля в избу прибежал и ещё боле часового ждёт коммунизма: прыгает выше головки. Потому, Митрий, коммунизм и подаёт нам, сиротам, вкусного да сладкого от своей будущей сытости, и ты на этом наших сиротинок не укоротишь!" А сиротинка-то длинна-высоконька, не увалиста - крутобоконька. Куприяныч: "Что за разговоры? Да я по всей строгости покажу тебе..." Фалалей встал: "Вот она вся наша обчая строгость. Показываю!" И ведро с водой на часового повесил. Пусть, мол, глядит любая проверка - я могу очень строго доказать нужное насчёт того-сего... Только чтоб в проверяющих были опытные коммунистки! Глядит Куприяныч, как часовой держит полнёхонько ведро: а коли, мол, в самом деле докажет? Какие ещё попадутся проверяющие коммунистки... Боялся он проверок. Ушёл - и опять накидывает налог. В окошки заглядывает: а наши едят себе и едят. Ох, едят! Голые, а отрыжка слышна, а ложки-то стучат. Ну, как их словить на чём? Стал под окном слушать. Баба говорит: "Поели, а теперь давай, муженёк, сладкого..." А мужик: "Не-е! так будем спать. Не то коммунизм подумает: своё, мол, сладкое у них хорошо и не подаст нам". Пробирается Куприяныч под другое окошко. Слышит, баба: "Поели-то ах! а теперь посластиться бы!" А мужик: "И то верно. Уж как сыты коммунизмом, вкусным да сладким, - поучим-ка его сладок кисель варить, дадим сиропу..." И пустили обчий вздох да частый "ох", ненасытный перепёх; слышно, как помахиваются. А Куприяныч, чёрный пиджак, бородка клинцом - глядит гордецом. Словил! Бегом к себе и берёт на карандаш: похваляются, мол, что сам коммунизм учат - ловить хреном случай. Вишь, посягательство и на коммунизм, и на женщину, и на её навздрючь-копытце. Вызову отряд ГПУ - научат их, как учить коммунизм... Писать ловок, Куприяныч-то. Читает, любуется сквозь стёклышки-пенсне. И, видать, не зря они на нём. "Учат коммунизм..." - сквозь пенсне-то читает, и приходит ему мысль: а ну как проверка поймёт вовсе не так, а эдак? Не то что, мол, наглецы хотят научить коммунизм похабному киселю, а просто-де берут его на мысль - учатся? Скажут: а какой-такой ты голубь - недоволен, что люди коммунизм учат? Хочешь, чтобы другое учили? Ай да сизарик! А дальше-то знамо, чего с голубями делают... Куприяныч лоб трёт, бородёнку теребит. Это что ж - на себя самого чуть не вызвал ГПУ? Ишь, запутала деревня: голый разврат, карандаш невпопад! Надо приписать: посягают на коммунизм, как на беззащитное сердце, меж бабьих ляжек, мол, дверца, запри задвижкой, повтори с излишкой: будет кисель густенёк - и хозяйка сыта, и гостенёк, хрен заботливо ращён на кисель переслащён... Только разохотился писать-строчить - э-ээ, думает, а как проверка-то скажет: у этого голубя есть мнения, что коммунизм, беззащитное сердце, позарится на похабное счастье. Это что за голубь такой - у него коммунизм наравне с бесстыдницами? Тут и другая мысль: а ну как и в самом деле испохабят коммунизм? Коли голодуху одолевают бесстыдники на гольной бесхлебице, у них и коммунизм станет над коммунистами изгаляться при гольной их честности. Вот тогда и будет мне проверка! Скажут: где был, голубь, твой стыд, когда матёрый хрен щекотал-куердил бабий межеулок, чухал заманчивый зев, то влупив, то отперев, на глазах зореньки коммунизма: сладость, миленька, вызнай! Хоть я, зоренька, хрен беспартейный, но приучен к работе артельной, не сругнёшься, зорюшка-заря, что ты мне отдалася зазря. Помогал, скажут, голубь, оголять невинность-зореньку, запущать хренище в горенку - ай, мамочки-светы! - да без партбилета? Повернём балабончики книзу: это первый шажок к коммунизму, уваляем родимые вбок: меж пупков ком-ком-ком-коммунок! А теперь балабонами взыди на набрякшую голь коммуниди: ты гляди, как умеет давать коммунку ком-ком-ком-коммунядь! Дадут мне, думает Куприяныч, мочи стаканами попить, допрежь как в подвал свести. Эх, попробуем избежать! И как почерком ни любовался своим, а пожёг бумаги-то. Собирает народ: так и так, есть у нас товарищи, которые после рассольника не спят, а дают посластиться часовым стоячим в сиропке горячем, чтоб был погуще, наяривай пуще, на мёд-белец охоч стебунец!.. Что ж, сдать мне этих людей в ГПУ за их счастье? Нет, товарищи, ГПУ и так полнёхонько счастьем, как навздрючь-копытце патокой, лишнего не надо ему. Мы счастье-то у нас приспособим. Ведь это ж, товарищи, сам коммунизм! Бородку клинышком вперёд, Куприяныч-то: "Эти товарищи, какие с крепкими часовыми, и их верные подруги проникают в коммунизм, можно сказать, не будь я коммунядь! Кругом ещё враг, всякая темнота и похабство, а они в него проникают. И как их назвать, таких-то, какие действуют среди врагов, коммунядь их возьми, в ихнем тылу? Партизаны - знамо дело, коммунок на голо тело!" "Партизаны и есть! - Фалалей кричит. - Ура!" Все подхватили: "Ура!" В ладоши бить. Куприяныч партизан поздравляет, часики подарил - самому-де стойкому часовому. А после баб-партизанок отселил: от барской усадьбы флигель остался - вот он их туда. Назвали "Дом Партизана". Подушек натаскали туда, перин. Сделали над дверями надпись: "Коммунизм сегодняшнего момента". И в первую очередь обязали туда ходить мужиков, у кого часовые не такие бдительные, любят заснуть после рассольника. Над ними взято партизанское шефство - подтягивают до партактива. А мужики-то партизаны пароли завели и в своих избах принимают по ним - даже приезжих: с Уральского городка, с боле дальних мест. Вот залупа, я - "Салют!" Сами кунки на хер прут. От нашей Поиковки и пошло повсюду: колхоз "Красный Партизан", птицефабрика "Партизаночка"... Медали партизанские дают, с перепёху в зад суют. И не только молодёжь увлечена партизанством - пожилые и даже престарелые партизанят по мере сил. Дан указ, чтобы героям молодёжь давала стоя. Излишня церемония, на время - экономия! Сколь на то открыто санаториев и домов отдыха: чтобы тётеньки и дяди становились коммуняди. Да что: коли трусы продаются, так партизанские всегда с наценкой. Партизаны-то с тылу наносят удар: эти трусы особо и открыты с тылу. Остаётся спереди петелечку потянуть - девушке-то. Мол, рачком, без страху я, тыл даю с подмаху я! То-то и есть, тыловых не перечесть. Только помнят ли нашего Куприяныча? Уж как были б им довольны наши партизаны, не накидывай он налог. Накидывает - бородёнка клинцом, старичок полукольцом! Вот Фалалей с ним и заговаривает: большая-де угроза твоему авторитету, Митрий... "Чего, чего?" "Народ видит - ни разу не был ты в Доме Партизана-то. Сомневаются, вправду ль ты партейный, коли на кончике мёду не держал? Слышно, хотят вызывать проверку". "Проверку? - Куприяныч боялся проверок-то, но старается виду не подавать. - Я, гражданин, проверен-перепроверен, и что мне на кончике мёд держать, когда мой кончик партия держит? В меду, в сахаре он не был - заявляю открыто - но держала его партия в огне гражданской войны. После того любая партизанка передо мной - незначительная шутница, и чего мне ходить в Дом Партизана - ради приевшейся шутки отнимать коммунизм у безлошадных мужиков? Очереди, вишь, какие". "Так девушек подтянул бы отстающих", - Фалалей исподлобья глядит, брови космами висят. "А что, хе-хе-хе, у вас есть отстающие? Все до одной с этакими булками... Не могу глядеть - душа болит за народные масло и сало! От них эдак-то круглятся!" А ты - Фалалей-то Куприянычу - подтяни их до коммунизма, а в нём, сам говоришь, масла, сала да киселю безгранично: душа и перестанет болеть. А то кабы шутницы не оборотили всё в шутку, пиши хреном прибаутку. Гляди, Митрий, обсмеют и кончик, а смешного кончика партия в своих руках держать не станет. Агитирует Фалалей, борода-волосища не чёсаны сроду, голый орясина, дырявы портки, - загоняет бобра, а Куприяныч уж так не надеется на своего старичка! Он у него из ежистых попрыгунчиков: вскок-вскок - при виде гологото, да вдруг и свернись ёжиком, только что не колюч, слепень его дрючь. А Фалалей: "Много шутим, Митрий, а не всё оно - шутки. Нужны и подвиг, и партейный долг, от каждого хрена толк. Пока девичьи навздрючькопытца шутками не перекормили, зажёг бы ты в бритом межеулке пламя борьбы от своего конца". Куприяныч думает: здешние сальцо и масло уж больно хороши! Ем их давно. Чай, сумею разок подпихнуть отсталость сознания... И Фалалею: не надо, дескать, делать из меня героя, гражданин. Я скромный коммунист. Направишь мне такую девушку, чтобы была во всём как скромная коммунистка: без нагулянного жиру, без жадности на слащёный кисель, конфету и сироп... "Доведу вас до дела-то! - теребит бородку-клинышек. - Изгоню шутку из полового отношения к девушке и заполню коммунизмом!" Фалалей про себя: авось понравится ему, и уговорит она, чтоб не накидывал боле налог, а может, и убавил. Кого только послать: нераскормлену? Девушек, какие побеждали на сравнительных смотреньях, решили не посылать - толстеньки у них балабончики. Ну-кось, мужики-то и Фалалей мозгуют, пошлём младшую из сестёр Чупятовых. Тонка, легка, долгонога вертлявый паренёк да и только! Где на ней жиру искать? Повели натирать девушку пареным сеном. В дом Куприянычу чего только не натащили, чего не поставили на стол! Курочки, набитые бараньими почками, таймень - в окороке запечён. Куприяныч малосольный огурец и тот с мёдом ест, коровьим маслом намазывает, а девку к сладкому не допускает, чтоб не разохотилась. Накармливает одной лапшой с гусиными потрошками - отяжелейде, обленись. Заставил выпить пол-лафитника белого вина столового. Чупятова-девка метнёт-метнёт глазами, прыснет на Куприяныча. А он, бородёнка клинцом, глядит важнецом. Протёр пенсне-стёклышки, говорит: "Посмотрим, сколь ты скромная-то коммунистка". Она уж и так поняла разделась наголо. Куприяныч водит её по избе: "Будь скромной, товарищ, поскромней того-сего... задом верти, да больно-то не надейся - не от меня зависит, а от партии". Посередь избы поставил её в наклон. Покрепче, мол, упрись ладонями в пол: погляжу, снесёшь ли на себе тяжёлую партизанскую долю? "Снесу, дяденька партейный, снесу!" - "А ты не спеши партизанить-то - ишь! Сперва убеди, нет ли на тебе жирку мироедского?" Настрого велит не оборачиваться. Расстегнул на чёрном пиджаке нижние пуговицы железные, под поясным ремнём аптеку открыл и ну щупать девушку Чупятову... "Посмотри, Митя, какова титя? Не кулацкий ли откормок?" Старичок скок из аптеки. А Куприяныч: "Застенчива титенька! Чуешь, Митенька? Ещё немного убедимся в скромности и сделаем партизанский наскок". Чупятова как услышала - наскок! - ох, вертлява! Балабончиками завертела - круглыми велками капустными. "Скинули бы пинжачок, дяденька партейный! Жёсткое сукно голу спину раздражает, а пуговички холодят". "Чего, чего? Я тебе не развратник - голым на девушку-то наседать. Учись скромности у меня!" Старичок к балабончикам присунулся, Митенька, робко эдак-то, а они его из стороны в сторону покидывают. Чупятова-девушка упёрлась ладошками в пол, балует. А Куприяныч: "Мягонький у меня характером Митенька. К нему чем скромней, тем дружба тесней". Девушка расстаралась балабончиками крутить - Куприяныч щупает их, похлопывает: "Какие застенчивые! Поскромничай немножко - заселим лукошко. Митенька убедится в желании копытца, и сделаем наскок с пылом по голому тылу..." Подсунулся Митенька под балабончики, уткнулся легонько в межеулок бритенький - решается в навздрючь-копытце заглянуть. А Куприяныч: "Скромница. Партизаночка! Коммунизм - он, чай, сладкий, крепи, миленька, пятки". Чупятова-девчонка как вскрикнет: "Пошла улитка с меня!" Обернулась - а Митенька от страха и съёжься вмиг. Она: "Ой, я думала, вы улитку Митенькой назвали, а это старичок, не осиливший толчок! Ну-кось, я с ним помирюсь через рукопожатие!" Хвать Митеньку - и пожимать. Он снова набряк, Куприянычу и дышать приятно. "Ну, хорошо. Но как ты удумала, что я улитку тебе подпущу?" - "Ой, дяденька партейный! Думала - для проверки скромности. Коли окажусь довольна улиткой, то я уж такая скромная - попаду в коммунизм даже без этого полустоячего дрючка!" Митенька тут и съёжился вовсе - несмотря на рукопожатие. Куприяныч её руку отвёл, аптеку закрыл. "Помешала, - орёт, - с тылу насесть! Выдала врагу план партизанского наскока!" - "Откель тут враг, дядя?" "А с чего Митенька в засаду лёг, головку притаил - не подымет её?" Чупятовадевушка: "Да ну его совсем! У нас в Солдатской ляде пятнадцать ягнят второй месяц, и никакой враг не тронул, а то в дому ему враги..." "В ляде? В Солдатской? - Куприяныч так и извострился. - Пятнадцать ягнят? Хе-хе-хе. То-то мне и надо было узнать! Я вас доведу до дела-то..." "Пожалейте, дяденька!" - "А если б я вправду улитку подпустил, ты её пожалела б? Пустила? Зато нет вам пощады, а навздрючь-копытцу - коммунизма!" И посылает за ягнятами с ордером. Но Фалалей в отступ не пятится. Видать - смекает - тут дело не в том, чтобы девка была тонка да легка. А ну-кось, попытаем... И посылает красавицу Кабырину - два разу кряду первая на сравнительных смотреньях! Брови густы страсть! А характер смелый до того - мысок никогда не брила. Пускай, говорит, курчавится: старичка потрёт, как мочалица. На столе у Куприяныча опять чего только нет! А она хозяину и распорядиться не даст. С ужимкой да с усмешкой сняла с себя всё, сидит - ножка на ножке. Икры - сливки, ляжки - сметана. Митенька и проснись. Куприяныч девушке: вижу-де вашу скромность, товарищ. Ведёте себя, как опытная партейка: гольную правду любите, на мужчину смотрите как на партейный долг... А Кабырина: "Хвали-ка, дядя, своих коммунядей, а меня зови Липочкой, будешь лапать - не выпачкай!" На столе - жареный поросёнок, в боку - толчёный чеснок. Куприяныч кусок поросятинки ей в рот суёт, а она: "Ха-ха-ха - кончик языка обжёг мне, обожгу и вам кончик..." Кушает с таким причмоком! Митенька и запроси аптеку открыть. Липочка голые титьки выставила, глядит, как Куприяныч на табуретке елозит. "Хотите, - говорит, - дядя-товарищ, загадку загадаю вам?" А он ей: "Кушай, Липочка, поросёнка, кушай!.." Липочка: "Хи-хи-хи!" - голенькая, плечиками поводит, титьками колыхает. А брови черны да густы! Губы - переспелый арбуз. От груздочка откусывает по кусочку, губами - чмок-чмок, причмок! Митенька встал во весь росточек: до чего томно ему. Куприяныч ёрзает - руку под стол, аптеку открыл. А Липочка: "Ну, угадай, уважительный дядя! Свиное рыльце скользко, как мыльце, ныряет умыться в навздрючь-копытце. Что это?" Куприяныч: "Коммунизм, Липочка, желанная гражданочка-товарищ!" - "А-аа-ха-ха-ха-а! Это с чего вы удумали?" Смешки так и звенят! Ножками озорует голенькими, а Куприяныч их под столом подхватывает: "Чем человек рылом свинее, тем он скромнее, а ежели из навздрючь-копытца сумел умыться - скромней и быть нельзя. А что такое самаято набольшая скромность, как не коммунизм?.." "А-аа-ха-ха-ха-а! Ай да дядя - попал не глядя: под мышку кончик! всё одно - кончит!" - и ищет глазами постель, Липочка, - куда б упасть, набаиться всласть. Не выдерживает смеха. Куприяныч её подхватывает под голые локотки, посередь избы наклоняет хохотушку. "Мы должны делать по-партизански: колышком с тылу на раздвоену силу. Ткнётся в норку: там замок. Он пониже, в закуток". "А почему, добренький, обернуться на него нельзя? Каков он из себя головкой - кулачком или морковкой? Пойдёт ли она к моей кучерявости?" "Она, товарищ мой Липочка, лысенька - ей любая кучерявость пойдёт. Зато и не даю оборачиваться - ваш нескромный вздох восхищения всполошит врага, сорвёт партизанскую неожиданность..." Липочка как всхохочет! Голые балабончики, вверх задраны, так и затряслись-засверкали. А Куприяныч до чего не надеется на Митеньку - дрожит: Митенька, не испугайся! Не гляди, что курчава: лишь бы не ворчала... Под балабончики подсовывает, до межеулка достал - нашёптывает: "Липочкагражданочка, со смехом потише - не вспугните коммунизма-то зори... Дайте восстание, зори, зори!.." А Липочке слышится: "Горе..." Она и поддавать балабончиками ядрёными навстречу Митеньке: "Какое горе, коли я задорю?!" Куприяныч-то: "Не накликай!" Митенька в кучерявку головкой - и изломился весь, как пьяный. И дверь отворена, а через порожек не переступит. Липочка как вскрикнет: "Поди от меня, свиное рыльце!" И обернулась: "Ой, я думала - поросячий пятак, а то - изломан кутак!" Ну, ничего, говорит, упавшему старичку было б за что подержаться: он и встанет. Прилагает руку Куприяныча к межеулку курчавому, к прищуру лукавому: "Поглаживайте, дядя скромный, закуточек тёмный". Куприяныч кучерявку поглаживает: "А как же ты удумала, что я поросячье рыльце тебе подсуну?" - "А как вы на мою загадку сказали, что свиное рыло - это коммунизм, я и подумала - суёт рыльце, чтоб я коммунизм почуяла натурально, а не херово и нахально". Тут уж и Куприяныч: "Ха-ха-ха!" Митенька-то стал набрякать. А Липочка порядком приустала от хохота. "Какое там рыльце? Свиной хрящик, тяни его чаще, сади хоть пчёлку, да что толку?" Митенька было вставать, а тут и съёжься. Куприяныч вскочил, чёрный пиджак, железные пуговицы. "Обкормилась удовольствием, Кабырина! Путаешь коммунизм со свиным рылом и хрящиком, а подавай тебе ещё? Распутница!" Липочка как встала, белотелая, ручки упёрла в голые бока, титьки вторчь, ножку выставила, балабончиками играет. "Кто вам укажет девушку скромнее Липочки Кабыриной? Не вы ль вот только что, за груди мои держась, бормотали: ой, скромна-де девушка! Да я вчерась как перегоняла телят в Мудачью Яму, мне два паренька золотушных встретились. Сулили двух телят к моим, чтоб я только дала им. Я им кулак, а они мне и троих телят. А после аж целых пять..." Куприяныч: "В Мудачью Яму отогнала телят? Хе-хе-хе, то-то и надо мне было узнать". И посылает за телятами с ордером. А Фалалей почёсывает косматую башку, не чёсану век, дырявые портки подтягивает к голому пупку. Чупятову-девушку и Липочку Кабырину порасспросил и так и сяк... Ишь, кумекает, а ведь не вникли мы в Куприяныча. Требовал, чтоб на девушке не было жирку мироедского, а вон у Кабыриной балабончики поболе чупятовских, а он - ничего. Разговор-то был даже длинней. Знать, надо понять его наоборот: дать ему толщину. Чуется - Фалалей-то себе против толстых балабонов он не взбунтует. И налог перестанет накидывать, и, может, забранное кое-чего вернёт... Эх, Анютка улестит его!.. Анютка была такая молоденькая девчоночка: личико красивенько да приветливо - чисто дитя невинное. А уж балабоны толсты так толсты! Каждый в этакую тыкву: держи, мужик, на обеих руках. За то её звали Анютка Пудовочка. А на сравнительные смотренья такую красивенькую девушку не допускали. Уж больно роптали казачки со станицы Сыртовской: чай, сравненье-то круглоты, а не величины, а Анютке, мол, за одну величину первое место дадут. Её и послали к Куприянычу. Она как вошла: "Ах-ах, сколь жареногопареного на столе - от пару душно мне! Помогите сарафан снять..." Куприяныч как снял с неё сарафан - девчоночка во всей голой красе и повернись перед ним, и качни слащёными. Он от вида такой голой пышности пенсне сронил, висят на шнурке стёклышки. Анютка Пудовочка плавным шажком к столу. Уж как балабоны крупны, белы да трепетны, а стопочка маленька - прелесть! Розовые ноготки на ножках. А всё голенькое тело до чего нежно - словно семь раз в сливках искупано, соком мака-цветка умыто. Анютка губки-вишню выпуклила, на грудки свои торчливые поддувает этак невинно, лукавыми глазками улещивает Куприяныча. "Чего встали-то удивлёны, милок-товарищ? Дале интересней будет..." Куприяныч: "Хе-хе-хе, слышишь, Митёк, слышишь?" Анютка на табуретке повернулась бочком, спинку прогнула чуть, голый балабон выпуклый ладошкой поглаживает. Вижу, говорит, пол у вас мыт-скоблён, так положите дюжину овчин, поверх - четыре тулупа нагольных да пару перин, да шёлковых подушек пяток... Мало что коммунизм - и любовь предстоит как-никак. Куприяныч, чёрный пиджак, козелком-резвуном с места сорвись. Нашёл всё, сделал. Аптеку отворил, Митеньку на свободу - сам у стола с вилкой. "Можно, уважаемая товарищ-девушка, положить вам в роточек вот этот кусочек? Видите, тетерев - рачьим мясцом начинён, с изюмом запечён..." Анютка, чисто дитя, открыла роточек, вот этакий съела кусочек, а Куприяныч до голенького балабона касается: Митенька, мол, она не кусается. А Митенька осмелел! Куприянычу аж не верится: развёл полы пиджака, кажет его, а Анютка глазками по столу невинными - младенец! "Это чтой-то у вас за графинчик? Горлышко - писюлёк". - "А в нём водочка дюпелёк!" - "Ай, слыхала! Любит дюпель сладкий - на рачка кто падкий. Но беда со старичком не идёт ему рачком. Кто тягучий дюпель пьёт, тот рачком не достаёт! Его хлопоты пусты, коли тыквища толсты!" И велит Куприянычу сесть на место, напротив неё. А он: "Что вы о еде всё да о еде? Рачка не достанет, велю ещё сварить. А сладки тыквочки - какими хотите толстыми ломтями режьте!" Анютка: "Ха-хаха!" Ножку под столом вытянула голеньку и мизинчиком Митеньку по носу: "Пролей-ка из писюлька тягучего дюпелька!" Куприяныч: "М-м-мы!" - замычал-зажмурился; чуть-чуть не расстался с соком - сколь копил-то его. Тьфу ты, говорит, вы ж ведь это про водочку дюпелёк тминную! Налью с удовольствием... Налил из графинчика две рюмочки, свою опрокинул в рот, бородкой трясёт, ещё наливает, а Анютка свою пригубляет: "Колос налит хлебный? До дождя простоит?" - "А это надо бригадиров спросить. Сейчас пошлю". Анютка: "Ха-ха-ха! - голыми грудками заколыхала торчливыми. - У меня и вздох и "ах!" - завсегда о соколах! Скажите мне, кто вы? В чём слабы и в чём толковы? Может статься, пустельга - мухобоечка туга? А не то - драхвачник? Или неудачник?" Куприяныч щупает Митеньку - а тот вроде и не ёжился никогда. Куприяныч: эк, привалило счастье-то! Только не подведи - а там хоть чего, но буду ходатайствовать, чтобы и тебя, Митёк, приняли в партию. "Правильно, Куприяныч кричит, - товарищ-красавица, понимаете мужиков! Многие из них пустельга. Я каждую муху переписал у них и мухобойки укорочу! Но есть и ушлые, как птица драхва, - однако ж и их раздрахваню..." Привстал, чёрный пиджак, железные пуговицы, задом юлит. Анютка потемнела глазками: "Мои балабоны оттого наслащёны, что драхва-птица на воле плодится!" Куприяныч вкруг стола обежал, встал за её спинку за голенькую, балабоны Митенькой бодает. "Всю сласть балабонов, для копытца слащённых, не пожалей Митеньке! И коли будет ему вволю сладко значит, много полезна птица драхва, пусть и дале плодится, не трону". Встала Анютка, смех - колокольчик чистый; спинку прогнула, балабоны крутеньки оттопырила, баловницы-ляжки развела. Сколь красоты! Красивей мака-цветка, слаще персиков. "Дам ему сиропу - попей и полопай!" Куприяныч: "Ай, как говоришь хорошо! Уж мой Митенька зачтёт тебе труды-соучастье. Хоть пока он не партеец, совесть у него партейная... вишь, как тянется за ласковым словцом под балабончики концом!" "Ха-ха-ха! - Анютка-то, колокольчик. - На слова не поскуплюсь: ими кончится, боюсь". На перину прилегла, на подушку грудками-то тугими, балабонами покрутила во всей красоте, приподняла слащёные, а ручки вдоль тела нежного вытянула, ладошками вверх, пальчиками прищёлкивает. "Дай яблочки в ручку - поважу на вздрючку. От моих ноготков - черенишко дубов!" Куприяныч глядит: Митенька ёжиться не думает - и потерялся от счастья. Хвать со стола яблоки, Анютке в ладошки сунул. Она балабоны повыше приподняла, чтоб были доступней межеулок и навздрючь-копытце - чтоб давали прельститься. "Почмокай мой груздь! Языком потешь, да только не съешь!" Куприяныч цап со стола груздь - пососал, почмокал и выплюнул. Дрожит весь, от Митеньки глаз не оторвёт: ишь, мол, стоит как! Счастье оно и есть счастье... Анютка Пудовочка голеньки балабоны, упружисты-томлёны, ещё выше взвела - на дразнилки смела, ляжками поигрывает: "Намажь маслицем губки у моей голубки, в сахар-мёд-роток затолкай хренок..." Куприяныч ложкой черпчерп масло, мёд, сахар, тёртый хрен - и только Анютка успела сказать: "Надень ватрушку на стоячу пушку!" - давай ей рот мазать: мёд, хрен, сахар пихать в него... Тут его надоумил кто: "А стояча пушка - это ж Митенька!" Хвать со стола ватрушку и на Митеньку насадил. Анютка яблоки отшвырнула, отплевалась, бедненька красавица - с кем досталось маяться. Поворачивается, а Куприяныч стоит, на Митеньке - ватрушка, ждёт: чего дальше? Уж и доволен! До сих пор Митенька не съёжился-де. Гордость играет. Анютка как взвизгнет: "Ай, заряжена пушка - не пальнула б ватрушкой!" Закрыла навздрючь-копытце ладошкой. "Ждала мацки-цацки, чикалды-чаёбки, а дождусь заклёпки!" Взбрыкнулась: пятки сверкнули, балабоны на перине подпрыгнули. И ну - валяться по пуховикам, подушки дубасить! Завидовали, кричит, что нам коммунизм подаёт, а гляди-кось, как он вам подал хорошо - к месту да к моменту! Осталось вам ватрушку помацкать-поцацкать, чикалдыкнуть-чаёбнуть, чайком размочить. А Куприяныч: "Рано ты про чай - не набаялись, чай!" Когда, мол, дашь последнее словцо? Стоит счастлив - Митенька ватрушку держит, не думает клониться. Век бы так простоял, погордился бы... Анютка ему: "Какие вам ещё словцы, коли коммунизм - одно слово, мал хренок, да с уловом! Чего вам промеж партизанских ляжек коммунизма искать, когда у вас ватрушек вон сколь?.." Куприяныч: "Хи-хи-хи!" Головой кивает, бородкой трясёт: "То коммунизм печён, а промеж ног - боле учён. Балабонами верчённый - завсегда боле учёный!" А Анютка: "У меня промеж ног - коммунизм Сидорок. Коммунизм известный - кузовочек тесный. А тебе коммунизм - тесто с творогом, и впригляд и вприлиз - любо-дорого! Именуется Фока-чёлнышек. Образуется хренподсолнушек". Встала с перин-подушек: титеньки голенькие на Куприяныча глядят, мысок бритенький, навздрючь-копытце медово - почаёбиться готово. А Куприяныч: "Хи-хи-хи, хрен-подсолнушек - эко здорово!" Стоит, чёрный пиджак, полы раскинуты, аптека открыта, на Митеньке - ватрушка; стёклышки-пенсне блестят, бородка клинцом - глядит щегольцом. Век бы эдак гордился Митенькой стоячим... Дале, мол, скажешь чего, желанный товарищ? А сам-то счастлив! Анютка ему: "Мацки-цацки чикалдык, хрен ватрушке сладил втык. Не врастяжку, не рачком, а обычным стоячком. Как же так он это смог? Коммунизм ему помог". Пятками притопнула, приплясывает, по балабончикам себя шлёпает: "Чикалды-калды-припрыжка, коммунисты держат шишку! Туговатая на вид - эта шишка не стоит. Отчего она туга? Ей ватрушка дорога". Упёрла ручки в бока, туда-сюда гнётся: "Ах-ах! чаёбики-чикалды, с коммунизмом нелады! - притопнула впоследки. - Мой Сидорка-кузовочек время зря терять не хочет. Покивай, ватрушка, с горки уходящему Сидорке!" Сарафан набросила, на Сидорку спустила подол и ушла. Куприяныч стёклышки-пенсне протёр: перины-подушки изваляны-измяты, Митенька, гордость-краса, стоит крепенёк, а боле-то нет никого! Вкруг перин походил, на Митеньку порадовался - да он есть просит... а ватрушка не естся. Куприяныч её снял, кое-как Митеньку свернул набок, аптеку прикрыл как смог и бежать. Ну, мол, какая ни попади сейчас - уваляю! Навстречу - поздняя молодка, в очках, коренастая. Он перед ней, чёрный пиджак, заволновался: из кармашка часы вынул на ремешке, по ним щёлкает ногтем. Нельзя нам, кричит, время терять! Хвать её за руку и в дом. А она: "Деловито начинаем. Кабы и дальше так!" Куприяныч её за стол, не успеет она рот раскрыть - куски ей запихивает один другого вкусней. Тремя стаканчиками употчевал сладкой водочки тминного дюпелька. Она и не ахнула, как он оставил её в одной жакетке, на перины мягкие уложил, на пуховы подушки. Митеньку вломил по самый лобоккосточку: лишь тогда гостья опомнилась. Коленом Куприяныча отселила. "Вы мне, - говорит, - покажите, сколько налогу удерживаете с конопли?" Куприяныч: "Да! да! хорошо с этим-то у меня!" Вскочил, сыскал разнарядку. Беру, дескать, холстами со двора вот сколь. А вы до чего мне полюбились, что эдак любознательны! Раскиньте пятки как можете вширь, задерите ввысь - как будто обнимаете ножками горку. Холсты положу горкой, как эта, - и ваши будут. Сподобите меня кончить сладкой судорогой в семь передёргов - выдам холстсемерик. В восемь передёргов - осьмерик. Вбил Митеньку, крякнул - и только начал: на-ачики чикалды... а гостья экая силушка в ногах! - отсади его. "Вы мне покажите, сколько налогу удерживаете с коровьего масла?" Куприяныч: "Ась? ну! ну! порядок с этим-то у меня!" Вскочил, разворошил отчётность. Беру-де маслом топлёным со двора вот сколь. А вы до чего мне полюбились, что эдак строго ведёте себя! Умаслите Митеньку, чтоб мы с вами крикнули как один громко, и я вам столько уделю масла, что мы опять так же громко закричим. Вы - от удивления, я - от щедрости. Вкрячил Митеньку и только принялся тубахать: на-ачики чикалды... а гостья его - в отвал. "Вы мне покажите, сколько налогу удерживаете с мёду?" Куприяныч: "У? угу! угу! успешно с этим-то у меня!" Вскочил, перетряс бухгалтерию. Беру, мол, вёдрами со двора вот сколь. А вы до чего мне полюбились умными интересами, да что не забыли и про мёд! Усластите Митеньку, чтоб мы с вами после крика зажмурились. И сколь мы будем лежать зажмурены, столь времени две бочки с мёдом будут наклонены. Весь мёд, какой вытечет, - ваш! Влупил Митеньку... а гостья - не-е! "Покажите мне, как вы стоите на позиции коммунизма?" Куприяныч: "Ась?" Взял ватрушку, что давеча-то держал, на Митеньку её. Вот так, мол! В кои веки Митенька встал всерьёз - хоть на нём стой - и опять стоять коммунизма ради: без толчка и коммуняди? "Сколь я под коммунизм мялся - ээ!.. сунем его вам под зад, пусть под нами помнётся". Раздел пиджак, жакетку с неё дёрг - и сунул под крепкий её зад, под горячёный. "И то, видать, в прошлые-то разы позиция для меня была не та, а теперь подходяща - вздобрим патоку слаще! Допрежь как на позиции стоять, её надо укатать!" И ну ей голеньки титьки куердить, сахарны груши посасывать, бородкой межеулок щекотать... Она на нежность и окажи себя. Уж как они оба вскрикнули! А зажмурились - пока лежали зажмурены, успелось бы две бочки мёда ложками вычерпать. Эк сладко Куприяныч потянулся: до чего хорошо, мол, любить умного-то человека! А гостья: "Присластилось вам моё ненаглядное?" Куприяныч: "Угу! угу!" - кивает, бородкой трясёт, поглаживает гостью по местам. Она и говорит: "Скажите мне, почему оно такое сладкое?" - "Потому голо и гладко, на коммунка хватко. Движенья-то - страсть! Не то в меду бы увязть". - "Ещё почему?" Куприяныч: "Потому дано умному человеку - встречаете Митеньку по уму, с деликатностью к нему". - "Ещё?" Молчит Куприяныч. А она: "А вы близоруки! Неужели не видите? Оно такое сладкое, потому что честное!" Куприяныч моргает, бородку теребит. Гостья сверк-сверк очками, повернулась перед ним всем своим голым: "Исправляйте вашу близорукость!" Замечаете, мол, с задних булок и промеж на вас сама честность глядит? Куприяныч: "Хе-хе-хе..." "Не узрели? Так пусть коммунизм вам поможет!" - "А где его взять?" - "А куда вы его положили?" Куприяныч: ну-ну... у неё из-под зада вынул жакетку, встряхнул - бумажка и выпади. Читает, а это мандат. Гостья с проверкой прислана... Куприяныч-то прикусил губу. "В кои веки Митенька не сломался - зато и попался!" А она: "Это ваша правда, а теперь покажу вам мою честность боле убедительно!" Встала, оделась и укатала его на пятнадцать лет. За весёлые-то разговоры, близорукость и попытку покушения. Года проходят - и наведывается к нам. Был Куприяныч - стало четверть Куприяныча. Бородёнка седенькая, оборван. "Чего, - спрашивает, - у Щеглова лесочка ещё сравнивают балабончики?" Мужики промеж себя переглянулись. Как ты-де, Митрий Куприяныч, пострадал - доверим тебе. Случается, мол, смотрим круглые. "А споры бывают?" - "А то нет?! Девки на балабончики самолюбивы, зато палочки колотливы, да тебе-то какая нужда?" А он: "Обещал вас до дела-то довести - и доведу! Я уж не близорукий, и вы не будьте". Достаёт из пестеря подзорную трубку старинную. В чёрной коже трубка потёрта от службы; две ножки прилажены. Как девушки, говорит, со стариками заспорят, поставьте молодиц в рядок. Наклонятся, голые балабончики взведут красиво - отсчитайте от них тридцать пять шагов и трубку поставьте. Пусть старики в неё глядят. В подзорную-то трубу самый круглый зад прозревается без ошибки. Вскоре опять подобрали Куприяныча - но дело повелось. Конечно, балабончиков не пекут уж у нас. Лавок у Щеглова лесочка нет - трухлявы столбушки. И щеглов не стало, а станицы-то Сыртовской - ещё и много раньше того. Но глянь-кось, как хороши мак и дикий жасмин! Сколь-нисколь девушек из разных мест сойдутся - и идёт сравнительное смотренье. Глядят старики в трубку: "Эти круглее, эти сударики-сверкуны!" Так оно и признаётся. Вид местности меняется, давно ль нашли у нас нефть, а уж повыкачали всю! взаймы проси - никто не даст. А подзорной трубке верим. Не одни голые зады прозреваем в неё, но и будущие зори. Глядишь в зад куме, а коммунизм на уме! Обернёшься вспять: везде коммунядь. В гол зад гляди, с коммунядью сиди, коммунком победи! Не выстоит коммунок до победы - смотри в трубку на чужие обеды. Так-то. Обещал Куприяныч нас до дела-то довести - и довёл.

Анджей Ласки

КАМHИ СИЗИФА

Эти камни он помнил еще с детства. Огромные валуны всегда преграждали дорогу, не давая прохода. Родители говорили, что этим камням уже миллионы лет, что камни эти были свидетелями жизни динозавров. Hо разве можно верить людям, которые на ночь рассказывают тебе сказки?

Помнил как мальчишками, играя в прятки, они прятались среди этих камней. С утра и до самого вечера не смолкал шум звонких детских голосов.

Павел Лемберский

Операция

"Бассейн  с  подогревом"

Home is where I want to be

But I guess I'm already there.

Talking Heads

1. ДОБРОЕ УТРО

Сердце забилось у мамы где-то зимой. Мама была совсем молодой еще, папа был жгучий брюнет. Из роддома везли на такси в конце лета. Трясло и воняло бензином. Испытывал дискомфорт, это чувство осталось. Выбило рубль - мы приехали.

Раннее детство:

Лицо, руки, бабушка, мыло. "Еще раз, с чувством, труби, горнист!" зычно командует бабушка. На поверхности воды в голубом эмалированном тазике с темным пятном на боку извиваются сопли автора этих строк. "Смотри, не цепляй их. Они нехорошие". На это тратились силы, это тревожило.

АНДРЕЙ ЛЕВКИН

КРОШКА TSCHAAD

Представим себе маленького мальчика, разбуженного дурным сном: он оказался внутри пустого города, откуда исчезли все - только рассеянный, легко-матовый свет как бы отовсюду сразу. И, скажем, единственное, что он запомнил, - чей-то голос из ниоткуда, размеренно, с придыханиями на Главных местах, читающий книгу, лежащую на случайной скамейке. "Четырнадцатого апреля тысяча восемьсот пятьдесят шестого года, в день Великой субботы, т.е. в канун праздника Господней Пасхи, в одинокой и почти убогой холостой квартире на Новой Басманной, одной из отдаленных улиц старой Москвы, умер Петр Яковлевич Чаадаев. Кратковременная болезнь довольно острого свойства в три с половиной дня справилась с его чудесным и хрупким нежным существом. По догадкам ученых, предназначенный к необыкновенно продолжительной жизни, он окончил ее, однако же, в те лета, в которые только что начинается старость. Ему едва исходил шестьдесят третий год. Но в последние трое суток с половиной своей жизни он прожил, если можно так выразиться, в каждые сутки по десяти или пятнадцати лет старости. Для меня, следившего за ходом болезни, это постепенное обветшание, это быстрое, но преемственное наступление дряхлости было одним из самых поразительных явлений этой жизни, столь обильной поучениями разного рода. Он выдержал первые припадки болезни с тою моложавостью наружности, которая, по справедливости, возбуждала удивление всех тех, которые его знали, и на основании которой ему пророчили не-обыкновенное многолетие. Со всяким днем ему прибавлялось по десяти лет, а накануне и в день смерти он, в половину тела согнувшийся, был похож на девяностолетнего старца." (Цитаты, автор которых не указан, принадлежат племяннику Чаадаевых и биографу Tschaad'a, Михаилу Ивановичу Жихареву.) Что же, за всяким человеком начинается ход, лаз в его личное пространство. Как бы разветвленная кротовья нора, составляющая жизнь его. Проникнуть можно везде и всюду будет по-разному: иной раз эти ходы заканчиваются тут же, легкой выемкой в мозгу человека, за другими - путаница ходов-переходов-галерей-пустот, в третьем - чистое поле со своими небесами, облаками и травой. Эта история - о Петре Яковлевиче Чаадаеве, в письмах к некоторым людям иной раз подписывавшемся Tschaad, и о его кротовьих гулянках. Отличник как таковой Ранняя стадия развития Tschaad'a происходила в условиях весьма благоприятных, пусть и не безоблачных. Благодаря Щербатовым он получил лучшее из возможных в тамошней государственности образование с соответствующими связями, видами на будущее, тем более, что проходил он всюду первым номером, разумеется - и в танцах. Здесь уже можно поспешно подумать о том, что все отличники оказываются в заложниках у своего времени и крайне зависимы от его самочувствия и прихотей. Ну что же, тут началась Первая Отечественная - что сбило форму жизни, в которой и для которой люди становятся отличниками, отчего жизнь их может рассыпаться, не состроившись по-настоящему. Так бывает. Но есть род отличников более стойких и самоуверенных. Эти, напротив, рады шансу утвердиться в новом качестве времени, предполагая, верно, что творящаяся история происходит ради них. Отличник всегда что-то вроде анатомического атласа: разными цветами разводятся вены и артерии, жилочки и сухожилия прорисованы столь ярко, что почти выпирают из мелованной бумаги. Странно, любая попытка легчайшего анализа г-на Чаадаева тут же кажется агрессивной по отношению к объекту. Как это понять и чем объяснить? Учесть внетелесность сущего, расположенную за его внешним проявлением, можно, опираясь на аналогии, на сходства, мелькающие внутри прозрачного сосуда его жизни. То ли клубок змей, вьющихся в воздухе, или полет черной птицы, на быструю секунду отрезающей голову человека от падающего сверху чего-то, что условно может быть названо светом. И это не пустая метафорика, но мы входим в нору и пространство, расположенные за лицом Tschaad'a. Цитата "Ничто так не укрепляет дух в его верованиях, как строгое исполнение всех относящихся к ним обязанностей, - пишет Tschaad в Первом философическом письме. - Притом большинство обрядов христиан-ской религии, внушенных высшим разумом, обладают настоящей животворной силой для всякого, кто умеет проникнуться заключенными в них истинами. Существует только одно исключение из этого правила, имеющего в общем безусловный характер, именно когда человек ощущает в себе верования высшего порядка сравнительно с теми, которые исповедует масса, - верования, возносящие дух к самому источнику всякой достоверности и в то же время нисколько не противоречащие народным верованиям, а, напротив, их подкрепляющие; тогда и только тогда позволительно пренебрегать внешнею обрядностью, чтобы свободнее отдаваться более важным трудам. Но горе тому, кто иллюзии своего тщеславия или заблуждения своего ума принял бы за высшее просветление, которое будто бы освобождает его от общего закона!" Но ведь - действительно, горе. Вкратце Чаадаев, Петр Яковлевич, родился 27 мая 1794 года в Москве, крест-ными его были действительный тайный советник и кавалер граф Федор Андреевич Остерман (бывший одно время московским генерал-губернатором и сенатором, из Остерманов) и вдовствующая княгиня Наталия Ивановна Щербатова. Вскоре братья (Михаил родился чуть раньше, 24 октября 1792 года) оказались в селе Хрипунове Ардатов-ского уезда Нижегородской губернии, в родовом имении их отца, умершего, когда Петру не было и года. А в марте 1797 года умерла и мать, Наталья Михайловна Чаадаева, урожденная Щербатова. Согласно документам, наследники оказались владельцами имений во Владимирской и Нижегородских губерниях с 2718 душами обоего пола и дома в Москве. Жихарев добавляет, что имелся при том еще и денежный капитал размером примерно в миллион ассигнациями. Детей переняла тетка, княжна Анна Михайловна Щербатова. О ней и ее отношении к сиротам говорит известный эпизод. Находясь с племянниками у церкви, она услышала вопли подбегавшего слуги: "У нас несчастье!" (в доме начался пожар). "Какое ж может быть несча-стье? - удивилась тетка. - Дети оба со мной и здоровы". Жихарев, впрочем, пояснил, что тетка впопыхах не разобралась, про что именно ей толкует слуга, но что это меняет? С точки зрения последующей карьеры героя следует сказать, что фамилия братьев прослеживалась с "Бархатной книги", сообщавшей: "Чаадаевы. Выехали из Литвы. Название получили от одного из потомков выехавших и прозывавшегося Чаадай, но почему, неизвестно". Исходя из естественного предположения, что амбиции молодых людей не в последнюю очередь определяются предками, скажем, что Иван Иванович, прапрадед Ч., был при государе в качестве дипломата, в частности - послом в Варшаве, у "Леопольда Цесаря римского", в Вене и Венеции. При его непосредственном участии был заключен "вечный" мир России с Польшей, по которому последняя навсегда отказалась от Киева. Дед Ч., Петр Васильевич, служил в лейб-гвардии Семеновском полку и в чине капитана был послан из Петербурга в Москву с манифестом о вступлении на престол Елизаветы Петровны, а в 1743 году по ее приказу отправился в одну из российских губерний для производства ревизии о числе душ, после чего с ним случилось некое умопомешательство. Сумасшествие его состояло в том, что он иной раз воображал себя персидским шахом. "Шаха" засунули в заведение, не помогло. Императрикс Елисавет лично присутствовала при попытках изгнать из "персидского шаха" злого духа, предпринятых по настоянию духовенства. Тот, однако, не покорился. По версии же Екатерины II все было несколько иначе: "Сумасшествие Чаадаева заключалось в том, что он считал Господом Богом шаха Надира, иначе Тахмаса-Кулы-хана, узурпатора Персии и ее тирана". Впрочем, поморщилась она в тех же "Записках", сумасшествие Чаадаева-деда выглядело весьма сомнительным, поелику во всем, кроме Персии, П.В. отличался отменным здравомыслием. Ходили слухи, что он придуривается, желая отвлечь от себя подозрения во взяточничестве во времена ревизии. Отец Ч., Яков Петрович, служил в том же Семеновском полку, выйдя откуда по отставке подполковником, служил советником нижегородской уголовной палаты, где, понятное дело, сталкивался со злоупотреблениями различных лиц, в особенности -управляющего коллегией экономии Петра Ивановича Прокудина. В год рождения Петра Яковлевича отец его напечатал в типографии у "Ридигера и Клаудия" комедию "Дон Педро Прокодуранте, или наказанный бездельник", автором коей был выставлен Кальдерон, а перевод будто был сделан в Нижнем Новгороде. Прочтя текст, Прокудин взбеленился и попытался скупить все экземпляры комедии, в чем практически преуспел, поскольку даже сам Ч. увидел текст (благодаря М.Н.Лонгинову) лишь под конец жизни. Университет и далее Петр и Михаил Чаадаевы вместе с двоюродным братом Иваном Щербатовым поступили в Московский университет в 1808 году. Неизвестно, на каком факультете учился Tschaad, но их тогда было четыре: физмат, медицинский, нравственно-политических наук, филфак. Нравственно-политический был любопытен по составу дисциплин: теория и история законов, римское право, логика, метафизика и эмпириче-ская психология; элементы политики и политэкономии; история европейских государств и история XVIII века. По окончании университета Чаадаевы отправились в Петербург, традиционно - в лейб-гвардии Семеновский полк, причем Tschaad просит кузена Ивана Щербатова, отправившегося в Питер раньше, подыскать им "покои комнат в семь, каковые побольше и почище - и прошу вас, если можно, так, чтобы нанять с дровами на два месяца - в веселой части города... Не забудьте, прошу вас, велеть истопить нанятые покои до нашего приезда - кстати, постарайтесь нанять, если можно, с мебелями". Ну, а в марте 1812 года Семеновский полк в составе гвардейской пехотной дивизии А.П.Ермолова, входившей в гвардейский корпус под началом Великого князя Константина, пошел на Запад. 1812 год "Три похода, сделанные Чаадаевым в военную эпоху последних войн с Наполеоном, в военном отношении не представляют собой ничего примечательного. В конце двенадцатого года он был болен какой-то страшной горячкой, где-то в польском местечке, на квартире у какого-то жида, однако же поспел к открытию военных действий в тринадцатом году. Под Кульмом в числе прочих получил Железный крест. В четырнадцатом, в самом Париже, по каким-то неудовольствиям, перешел из Семеновского полка в Ахтырский гусарский, странствования которого и разделял (Краков, Киев и другие местности австрий-ских и русских пределов), до окончательного своего перевода в лейб-гусарский полк и до назначения адъютантом к командиру гвардей-ского корпуса Иллариону Васильевичу Васильчикову (впоследствии графу, князю, председателю Государственного совета)." Что до неудовольствий, то их причины не установлены, а сослуживец М.И.Муравьев-Апостол предполагал, что все дело - в новом кавалерийском мундире, отмечая, что в Париже Ч. поселился вместе с офицером П.А.Фридрихсом - из гусар "собственно для того, чтобы перенять щегольский шик носить мундир. В 1811 году мундир Фридрихса, ношенный в продолжение трех лет, возили в Зимний дворец, на показ". Весной же 1816 года Чаадаев перешел корнетом в лейб-гвардии Гусарский полк (квартировавший в Царском селе), что считалось благоприятным для дальнейшей карьеры. Хорош был и новый мундир: в 1815 году офицеры полка получили приказ носить шляпы с белой лентой вокруг кокарды. На мундире - бобровый мех, по ремням портупеи - галуны, у сапог - золотые кисточки. "В мундире этого полка всякому нельзя было не заметить молодого красавца, белого, тонкого, стройного с приятным голосом и благородными манерами. Сими дарами природы и воспитания он отнюдь не пренебрегал, пользовался ими, не ставил их гораздо выше других преимуществ, коими гордился и коих вовсе в нем не было, - высокого ума и глубокой науки. Его притязания могли бы возбудить или насмешку, или досаду, но он не был заносчив, а старался быть скромно величествен, и военные товарищи его, рассеянные, невнимательные, охотно представляли ему звание молодого мудреца, редко посещавшего свет и не предающегося никаким порокам. Он был первым из юношей, которые тогда полезли в гении..." - Вигель, вечный недоброжелатель Tschaad'a. В это время (1816) Tschaad знакомится у Карамзиных с г-ном Пушкиным, лицеистом, страдающим от того, что не был на войне и не видел "великих дел". Это было в июле-августе, в августе-сентябре Чаадаева производят в поручики, а через год, в декабре 1817-го, командир гвардейского корпуса Васильчиков берет его себе в адъютанты. "Катерина Николаевна Орлова - дочь прославленного Раевского и жена того любимого адъютанта Александра I, которому 19 марта 1814 года довелось заключать одну из самых громких на свете капитуляций и, конечно, самую славную во всей русской военной истории, условие о сдаче Парижа, - знавшая как свои пять пальцев все то-гдашние положения петербургского общества, сказывала мне, что в эти года Чаадаев со своими репутацией, успехами, знакомствами, умом, красотою, модной обстановкой, библиотекой, значащим участием в масонских ложах был неоспоримо, положительно и безо всякого сравнения самым видным, самым заметным и самым блистательным из всех молодых людей в Петербурге." - Жихарев. Сам Tschaad впоследствии это время любить не станет, характеризуя себя блестящим молодым человеком, бегающим за всякими новыми идеями и слегка касающимся их, не отдававшимся им вполне и не имевшим ни одной прочной, - и упрекал себя в непоследовательных мечтаниях и в отсутствии основательного мышления. Из факта подобного самообвинения с несомненностью следует восполнение выше- означенных недостатков к моменту сетований о них. Отличник как тип Отличник всегда предполагает наличие для себя особого пути развития, основной приметой которого является его необщепринятость вкупе с одновременным участием в нем схожих по мироощущениям современников. Чаадаев записался в масоны. Любая тайна корпоративного характера предполагает наличие некоего заднего крыльца и черного хода в здание истины; перемещения обставляются со всевозможной таинственностью. Но таинственность неотчленима от конспирации, наводящей на мысли о выпивке, - что непременно придет в голову в России. Потому что чего иначе прятаться-то, как не ради того, чтобы другим не досталось, а то самим не хватит? Чаадаев принадлежал к ложе "Соединенных друзей" и достиг в оной степени мастера. Разумеется, по российскому обыкновению ложи вскоре превратились бог весть во что, с обыкновенным гусарским кавардаком и столичным салоном, что, верно, и привело к тому, что в 1821 году Tschaad расстался с "Соединенными друзьями", как бы резюмировав, что в масонстве "ничего не заключается могущего удовлетворить честного и рассудительного человека". Но это будет уже после того, как Tschaad съездит к Александру в Троппау, после того, как выйдет в отставку. Накануне "Еще новость, на этот раз последняя. В одном из городских садов нашли рысь, погибшую от холода. Это по вашей специальности. Как это животное могло пробежать по улицам незамеченным? Как оно могло перелезть через стену? Как оно не напало ни на кого, прежде чем умереть с голоду?", - это Tschaad пишет брату М.Я.Чаадаеву 25 марта 1820 года, а начинает письмо так: "Спешу сообщить вам, что вы уволены в отставку; может быть, вы это уже знаете. Итак, вы свободны, весьма завидую вашей судьбе и воистину желаю только одного: возможно поскорее оказаться в вашем положении. Если бы я подал прошение об увольнении в настоящую минуту, то это значило бы просить о милости; быть может, мне и оказали бы ее, - но как решиться на просьбу, когда не имеешь на то права? Возможно, однако, что я этим кончу. О моем деле решительно ничего не слыхать." Имелось в виду повышение Чаадаева по службе. В знак расположения к гвардии Александр I изъявил желание сделать своим флигель-адъютантом (это звание жаловалось редко) одного из адъютантов командира Гвардейского корпуса. Выбор пал на Чаадаева, хотя у Васильчикова тот был лишь третьим адъютантом. Назначение намечалось на весну 1820 года, после Пасхи. Письмо, впрочем, содержит и события международной и светской жизни революция в Испании, дуэль Ланского. Все это - не более чем прихожая обыкновенного человека, в которой и бывает то, что обычно там бывает - до крайности схожее между собою у разных молодых людей, однако предполагаемое ими как нечто единственное в своем роде. Командировка Господин Чаадаев едет 21 октября 1820 году в Троппау к императору Александру I, везет подробности мелкого бунта в гвардии - "Семеновской истории". Цель поездки состоит, верно, в том, чтобы уверить императора, что все дело выеденного яйца не стоит и никакие карбонарии и международные революцьонеры в его подшефный полк не затесались. История же такова. В лично любимый Александром Семеновский полк был назначен командиром некий Шварц, который в своей страсти к строевым упражнениям дошел до беспредела - даже обязал лиц, не имеющих собственных усов, использовать накладные, отчего лица покрывались болячками. А назначили Шварца потому, что к апрелю 1820 года Семеновский полк превратился во что-то странное: офицеры перестали пьянствовать, после обеда играли не в карты, а в шахматы и за кофием читали вслух иностранные газеты, следя за европейской жизнью. Мало того, говорят, что офицеры полка занимались самообразованием и даже обучали грамоте солдат, при этом ни на учениях, ни в казармах не было слышно ни брани, ни грубых слов. Шварц же, поставленный в полк для пресечения столь диких нравов, довел коллектив до того, что среди солдат возникло возмущение, приехавшие разбираться генералы все только запутали, солдаты продолжали гнуть свое, тогда Васильчиков отправил в Петропавловку Государеву роту, на что солдаты побили на квартире у Шварца стекла, а Шварц удрал и спрятался в навозной куче, в сумерках же пробрался к знакомому офицеру из Измайловского полка и тем спасся. Дело получило резонанс, взволновало прочие полки, и семеновцев отделили от остальной гвардии, разослав по финским блок-постам. 19 октября с донесением об этом к царю был направлен фельдъегерь, а следом за ним - с подробностями - и адъютант Васильчикова Чаадаев. Надо думать, все же предполагалось, что дело удастся как-то смягчить. Современники усмотрели в принятии на себя этой миссии желание Tschaad'a выдвинуться на несчастьях товарищей и бывших однополчан, но, кажется, Tschaad о конкретном деле не думал вовсе. Со-ложник (по "Соединенным друзьям") и пристальный недоброжелатель Чаадаева Вигель разъяснял эту ситуацию не без изящества: "Он был уверен, что, узнав его короче, Александр, плененный его наружностью, пораженный его гением, приобщит его к своей особе и на первый случай сделает его флигель-адъютантом". Пристрастность Вигеля тут все же была излишней, об адъютантстве речь шла и без того. Итак, Tschaad отправляется в медленное путешествие. Кончалась молодость. "Его положение служебное и общественное было во всех отношениях великолепное и многообещающее. Молодость заканчивалась, и можно утвердительно сказать, что никогда и никому на своем прощальном закате она приветливее не улыбалась". Эти слова Жихарева открывают внутри его дяди милую картинку, весьма в духе г-на Фридриха, немецкого живописца, и, надо полагать, примерно в таком ощущении Tschaad и глядел на окрестные пейзажи. Мальчик едет в Троппау Но здесь, по дороге, только мокрые кусты, камни, да ворона, орущая по своим, не сводящимся к состоянию окрестностей, причинам. Боже ж ты мой, никакого даже телеграфа, зато - точная определенность своего положения среди мокрого поля, где виды за окошком меняются так медленно, что эта самая определенность размокает, разбухает, расползается в сырых пространствах. Совокупность начитанности, ума, ипохондрии, поддержанная одиночеством осенней дороги, явно предоставила обладателю совокупно-сти возможность ощутить себя пусть небольшим, но демиургом. Но такому варианту что-то недостает: какого-то хлопка, что ли, вспышки в пустоте. Чего-то, сделанного из иной материи. Троппау (Опава) находится на границе Силезии и Моравии, добираться туда следовало, верно, через Краков и Сандомир. В Кракове в свое время Ч. вступал в масоны. Повторное посещение тех же мест плохо сказывается на субъекте, посетившем их впервые во второй раз. Tschaad, надо полагать, думает о масонстве и, находя себя заметно продвинувшимся в сравнении с прежним, считает его неудовлетворительным для своей личности и, следовательно, вносит коррективы в свое ощущение ее масштаба. Если разумно исходить из того, что все вещи на свете происходят как вспышка и хлопок, то сам этот момент особенно драматургичен в месте, где слабы непрерывность и связность отдельных поступков. Легко предположить, что выйдя из своей щегольской кибитки размяться, г-н Чаадаев оказался застигнутым врасплох неважно чем: сообщением, пришедшим со скоростью побежавшей по стеклу трещины. И - что-то хрустнуло в затылке. Над ним прошло что-то вроде чужой силы, и он понял, что едет к абсолютному духу, победившему Европу, а также что его, Tschaad'a, карьера зависит не от выслуги, но от иного. А как иначе - Гегель, увидев Наполеона на белом коне, сказал, что в город на белом коне въехал Абсолютный дух, но Александр же победил Наполеона, значит - его Абсолютный дух оказался круче. Это, похоже, история ап.Павла наоборот, - воспринявшего неведомый зов и ставшего Савлом по дороге из Дамаска. Петр возвращается в Симона, упав после странного озарения в мир своевольных умопостроений. Это рассказ о Петре Чаадаеве, небольшой родинке на коже российской истории - ежели, конечно, у этой истории есть тело, тогда о некоторых ее повадках можно судить и по движениям этой родинки, пусть даже и приблизительно. Но, собственно, и не об истории. Все это просто о том, как на свете с людьми бывает. Отягчающие обстоятельства Считается, что в период, предшествовавший поездке, Чаадаев интен-сивно общался с Пушкиным. Tschaad жил в Демутовом трактире Петербурга (набережная Мойки, 40; одна из шикарных гостиниц того времени) и там, регулярно встречаясь с пиитом, способствовал его общему развитию. По воспоминаниям г-на Анненкова, "Чаадаев уже то-гда читал в подлиннике Локка и мог указать Пушкину, воспитанному на сенсуалистах и Руссо, как извратили первые философскую систему английского мыслителя своим упрощением ее и как мало научного опыта лежит у второго в его теориях происхождения обществ и государств". Младшему - 19 лет, старшему - 25. Оба обсуждают Локка в подлиннике, веселенькое занятие. Вдохновленный беседами, Пушкин напишет несколько стихотворений о Чаадаеве, строками одного из которых, "Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес, а здесь он - офицер гусарской", Tschaad украсил свой быт: "В наемной квартире своей принимал он посетителей, сидя на возвышенном месте под двумя лавровыми деревьями в кадках; справа находился портрет Наполеона, слева - Байрона, а напротив - его собственный, в виде скованного гения." (Вигель, но вряд ли врет), - там и были пушкинские строчки. Согласно некоторым гипотезам, в те годы Чаадаев вдохновлялся героическими планами, среди которых, как полагают, был и план убийства государя. Верится в это, честно говоря, слабо, но пушкинские стихи соответствующего толка окружают 1821 год со всех сторон: по-сле Троппау - "Кинжал", до - "к Чаадаеву", в котором "на обломках самовластья напишут" их имена. Из этого, в частности, Оксман выводил план смертоубийства Александра: в те годы оснований быть зафиксированными на обломках самовластья у обоих было мало, так что оставалась единственная возможность оказаться на скрижалях в качестве двуглавого Брута. Император Следствия подобных идей всегда схожи: человек растет в своих глазах, собственные качества видятся ему более выпуклыми - и даже не из гордыни; он воспринимает их в качестве уникального инструмента, ему дарованного. В результате же слишком пристального сведения всего, что происходит на свете, к себе, для себя, он становится стеклянным шаром. Прозрачным - для него, для остальных - мутным. Любопытно, что это произошло ровно накануне встречи с решительно прозрачным шаром, каковым - отчасти против своей воли - был Император. Но тому некуда было деться - служебное положение: он же был главой единственной в тот момент мировой сверхдержавы. В Троппау император "обсуждал меры борьбы против поднимающихся революционных движений в различных странах Европы" - как о том сообщает "Всемирная история" издания 1959 года, том 6-й. Конгрессы следовали один за другим: Аахен - 1818, Троппау 1820, Лайбах - 1821, Верона - 1822. Европейские венценосцы и бюрократы уже настолько сплелись в коллективный орган управления Европой, что расстаться не могли и не хотели. Но вот с революционерами было густо: в январе 1820-го близ Кадиса восстал полк Рафаэля Риего, освободивший мятежного генерала Антония Кирогу. В июле 1820-го были собраны Кортесы, объявившие такие перемены, что Священный союз, уже из Вероны, потребовал вернуть все на место, после чего французы отправились громить Мадрид (в 1823 году), а г-н Гоголь написал историю про Поприщина, обеспокоенного тем, что в Испании нет короля. Да и карбонарии: в июле того же 1820-го года они, под начальством генерала Пепе, взяли власть в Неаполитанском королевстве... Так что история с семеновцами попадала в масть. А в те годы Чаадаев еще не был лыс и вполне даже смахивал буйностью шевелюры и несколько широкоскулым строением лица на карбонария. Из свидания толка не вышло, Tschaad не разделял тревог государя за состояние вооруженных сил державы и, верно, разочаровался в нем, увидя. Плешивый щеголь, враг труда его не заинтересовал, тем более, что теперь Tschaad уже знал, что испанский король нашелся и это - он. Тут же речь шла о какой-то другой истории, не о той, которую он предполагал для себя в пути. Разговор с императором, впрочем, длился более часа. "О чем мог так длинно говорить гвардейский ротмистр со всероссийским императором?" - недоумевал Жихарев, добавляя, что "серьезная сущность и самая занимательная, любопытная часть разговора, который Чаадаев имел с государем, навсегда останутся неизвестными, и это неоспоримо доказывает, что в нем было что-то такое, чего пересказывать Чаадаев вовсе не имел охоты". Встреча закончилась словами императора "Adieu monsier le liberal" и его же напутствием "мы скоро будем служить вместе". Судьба семеновцев не переменилась. Tschaad же после поездки подает в отставку, хотя его флигель-адъю- тантство и решено. Александр как бы удивлен и даже поручает передать, что коли Чаадаеву нужны деньги, то "он сам лично готов ими снабдить". Похоже, что царь во всей этой истории был весьма ироничен. Причину отставки Tschaad объяснит тем, что считает забавным выказать свое презрение людям, которые всех презирают. Единственная проявленная тут эмоция Tschaad'a состояла в том, что, удовлетворив его прошение об отставке, государь противу обыкновения не присвоил ему следующего чина. По Жихареву, его дядя до конца жизни имел слабость горевать об этом, потому как "полковник - un grande fort sonore" - "очень уж звонкий чин-то". Вояж К лету 1823 года, не находя применения себе как внечеловеческому и, соответственно, непристроенному к делу явлению, Tschaad впал в некоторую прострацию, оформившуюся в признаваемую обществом хандру, и отправился на три года в Европу. М.И.Муравьев-Апостол: "Я проводил его до судна, которое должно было увезти его в Лондон. Байрон наделал много зла, введя в моду искусственную разочарованность, которой не обманешь того, кто умеет мыслить". Перед отъездом Ч. отпишет Чаадаеву-второму, брату, также испытывавшему приступы ипохондрии и физические недомогания: "Болезнь моя совершенно одна с твоею - только что нет таких сильных пальпитаций, как у тебя, потому что я не отравливаю себя водкой, как ты". Пальпитации - это сердцебиения. Ведет он себя в путешествии вполне по-сверхчеловечески. В Берне, при русской дипломатической миссии, Tsсhaad обнаружил своего дальнего родственника, князя Ф.А.Щербатова. И прижился. В то время, много позже вспоминал чиновник посольства Д.Н.Свербеев, Tschaad "не имел за собою никакого литературного авторитета, но Бог знает почему и тогда уже, после семеновской катастрофы, налагал своим присутствием каждому какое-то к себе уважение. Все перед ним как будто преклонялись и как бы сговаривались извинять в нем странности его обращения. Люди попроще ему удивлялись и старались даже подражать его неуловимым особенностям. Мне долго было непонятно, чем он мог надувать всех без исключения, и я решил, что влияние его на окружающих происходило от красивой его фигуры, поневоле внушавшей уважение". Свербеев знакомил нового русского путешественника с иностранцами, которых сразу же раздражили странности Чаадаева, среди которых имели место заданность позы, загадочность молчания, а также - отказ от угощений. Впрочем, за десертом Tschaad требовал себе бутылку лучшего шампанского, выпивал из нее одну или две рюмки и торжественно удалялся - "Мы, конечно, совестились пользоваться начатой бутылкой". Причудой казалась и манера Чаадаева таскать с собой повсюду камердинера Ивана Яковлевича. Слуга был двойником своего барина, "...одевался еще изысканнее, хотя всегда изящно, как и сам Петр Яковлевич, все им надеваемое стоило дороже. Петр Яковлев, показывая свои часы, купленные в Женеве, приказывал Ивану Яковлевичу принести свои, и действительно выходило, что часы Ивана были вдвое лучше часов Петра..." Тайна Ивана Яковлевича останется нераскрытой. Соотечественников Tschaad запугивал речами, в особенности -начальника миссии Крюднера: "Обзывал Аракчеева злодеем, высших властей, военных и гражданских - взяточниками, дворян - подлыми холопами, духовных - невеждами, все остальное - коснеющим и пресмыкающимся в рабстве. Однажды, возмущенный такими преувеличениями, я (Свербеев) напомнил ему славу нашей Отечественной войны и победы над Наполеоном и просил пощады русскому дворянству и нашему войску во имя его собственного в этих подвигах участия. "Что вы мне рассказываете! Все это зависело от случая, а наши герои тогда, как и гораздо прежде, прославлялись и награждались по прихоти, по протекции." Говоря это, Чаадаев вышел из себя и раздражился донельзя. Таким иногда высказывался он до самой смерти, и изредка случалось и ему выходить из пределов приличия; так было и в этот вечер. "Вот, господа, прославляющие свою храбрость и свой патриотизм, я приведу вам в пример... - На этих словах он призадумался. - Ну да, пример моего отца. В шведскую войну, при Екатерине, оба они с Чертковым были гвардейскими штабс-офицерами и за то, что во время какого-то боя спрятались за скалой, получили Георгиевские кресты. Им какой-то фаворит покровительствовал, да и удобно было почему-то, чтобы гвардейские полковники воротились в Петербург с явными знаками отличия за храбрость". Вообще же, в своих евро-скитаниях Tschaad повторил типичный маршрут русских путешественников той поры, более всего соответствуя карамзинским письмам с поправкой на возраст героя. Впрочем, в России история имеет обратную силу: следствия тут всегда могут изменить причину. Деньги Проблемы с деньгами возникли у г-на Ч. еще в гвардии. "Ты хочешь, чтобы я обстоятельно тебе сказал, зачем мне нужны деньги? Я слишком учтив, чтобы с тобой спорить и потому соглашаюсь, что ты туп, но есть мера и на тупость. Неужели ты не знал, что 15000 мне мало? Неужели ты не видал, что я издерживал всегда более? Неужели ты не знал, что это происходит от того, что я живу в трактире? Неужели ты не знал, что живу я в трактире для того, что не в состоянии нарядиться на квартире? Итак, вот для чего мне нужны деньги. Если меня сделают шутом, то мне нужно будет кроме тех 2000, которые я должен князю, по крайней мере 8, чтобы монтироваться и поставить себя в состояние жить на квартире", - пишет Tschaad брату, который тогда уже вышел в отставку, а наследство между ними еще не было поделено. Под словом "шут" подразумевается флигель-адъютантство Чаадаева, что позволяет понять причины его отставки, равно как и тон беседы Tschaad'a с императором в Троппау: конечно, он предполагал для себя большее. Вообще же, легко видеть, что г-н Ч. по характеру относился к тому милому разряду людей, которым отчего-то постоянно должны все окружающие. Что, разумеется, всецело способствовало развитию его философических воззрений. Карантин на таможне В 1826 году Чаадаев въехал во внешние пределы Отечества, а именно - в Варшаву. Отметим, что въезжает Tschaad в страну с другим императором, с другими людьми - после декабристов. И единственная память, оставшаяся от него в высшем свете, нынче состоит в том, что "его императорское величество (имеется в виду Александр) изволил отзываться о сем офицере весьма с невыгодной стороны" - как отписал Николаю I его брат Константин Павлович, инспектор всей кавалерии Е.И.В., намекая на то, что Tschaad'у не помешает карантин на исконно российской границе. Tschaad же в это время по обыкновенной слабости своего организма хворал в Варшаве. Прохворав же, будто нарочно, время, достаточное для циркуляции депеш между Варшавой и Питером, он отправился далее и, уже ощущая ноздрями аромат давно не виденной родины, оказался на таможне в Брест-Литовске. Багаж его досмотрели, нашли "разные непозволительные книги и подозрительные бумаги", после чего пакет с оными отправили согласовывать по высокопоставленным каналам, а Чаадаев застрял в Бресте. Он сидел в Бресте словно бы для того, чтобы известная ему жизнь успела закончиться. 13 июля казнили декабристов, 9 августа в Москве был коронован Николай, и лишь 26 числа Чаадаеву устроили допрос, вполне, впрочем, формальный, лишний раз напоминая, что в России все делается отнюдь не на юридических основаниях. Спрашивали его о приятелях-декабристах, но не сильно, без пристрастия, поскольку уехал Чаадаев из России давно, о стихах Пушкина по поводу немецкого студента Занда с его кинжалом спрашивали и - о масонском патенте, который Tschaad провез по всей Европе, а на таможне, давая подписку о непричастности к тайным обществам, заявил, что прихватил его исключительно случайно, как простую реликвию. Соврал, конечно. Но все это как-то рассосалось. Это было, так сказать, государственное отпущение грехов, и Tschaad мог въехать в незнакомую ему страну. Собственно, он профукал историю и не увидел, как нечто неуловимое почти мгновенно меняет все отношения. Зато - ничто не помешает ему думать, что все в природе возможно на логических основаниях. Дел поэтому было у него на всю жизнь вперед. Другая страна Чаадаев не видел Москвы три года, въезжал он в нее 8 сентября 1826 года, что предполагало обычные виды рестораций с самоваром на вывеске или рукою из облаков, держащей поднос с чашками, с подписью "Съестной трахътир"; немца-хлебника с золотым кренделем, иногда аршина в два, над дверью; цирюльни с изображением дамы, у которой кровь бьет фонтаном из руки, в окошке торчит завитая голова засаленного подмастерья и надпись над дверью: "Бреют и кровь отворяют...", галки на крестах, надо полагать. Что же это за линия, отделяющая метафизику от физиологии? Верно, по одну сторону от нее следствия чаще выводятся из причин, нежели по другую. Но как провести линию между видимым и невидимым: что тут доступно ощупыванию в материальном виде, а что воспринимать надо по наитию? Но, в общем, что же тут такого видимого? Камни, песок, водичка, да и то - даже мысли о них лежат уже где-то в стороне. У времени свой запах, а пространства и города позволяют гулять по ним как угодно, вот только кирпичи и географические карты служат для этого лишь подсобным средством. Все это, в общем, просто очень большое место, где люди живут: видимым и невидимым образом. Живут, и изо всех своих сил - отдавая себе в этом отчет, не отдавая - пробираются к чему-то, им предназначенному. Вот и девушки нового времени пахнут по-другому. Не той они уже породы звери. Что с того, что они не интересовали Tschaad'a никогда, - все равно этот факт пугает. Тем более, что они пусть это и неведомо пока окружающим - уже брюхаты петрашевцами и нигилистами. Очень недолго пробыв в Москве, осенью Tschaad уезжает в деревню. Выслушав перед этим на квартире у Соболевского авторское чтение "Бориса Годунова". Надо полагать, ему пришло на ум, что раз уж его ученик столь развился, так он сам теперь - слов нет. Поприще перед ним открывалось такое, что три года скачи - не доскачешь: что твоя бездна, без числа набитая звездами. В деревне Несомненно, в деревне физиологические аспекты бестелесности касаются мира мелких тварей, связанного с клопами, мокрицами, жабами. Отношение к оным Чаадаева неизвестно, если, конечно, не учитывать его преувеличенного пристрастия к уходу за собой, мнительность подобного рода обычно говорит о проблемах отношений души и тела в человеке, тем более, отправившемся в село Алексеевское, и не затем, чтобы поработать помещиком, но чтобы собрать там свой ум в кучку. Несомненно, туда он прибыл с отчетливым набором инструментов для решительно непонятно какой машины. Это как на зубовской гравюре поздних петровских времен портрет обер-сарваера Ивана Михайлыча Головина приведен в середине листа, окруженный полным набором различных корабельных деталей, в совокупности составляющих костяк корабля. Ну а у Tschaad'a - не корабль, не паровоз и даже не дуэльный кодекс. Хорошо зимой в деревне оценить имеющиеся карты и планы миро-здания. Разумеется, не в последнюю очередь с тем, чтобы уяснить конкретнее свою позицию в оном. Иными словами, стеклянный шар начинает искать рациональных объяснений собственной избранности, что и является основным в его рассуждениях. Разумеется, это вполне здраво. Интересно, что по форме высказывания г-на Чаадаева тех лет напоминают "уединенное" Розанова - свой жанр тот называл "стриженой лапшой". "Что нужно для того, чтобы ясно видеть? Не глядеть сквозь самих себя", это уже Tschaad. Вообще-то плоды сочинительства Tschaad'a похожи на червей. Идет большой дождь, и, подобно червям, выбирающимся на поверхность, рассуждения г-на Чаадаева выползают на лист бумаги: все норы и ходы внутри него затоплены некоей ажитацией, мочи нет терпеть. Ему идет 33-й год. Чаадаев не пишет, а формулирует мысли, а еще этот тускло-светящийся шар его души, делающий рельефной любую фразу обособленность любого высказывания делает его почти лозунгом. Tschaad приходит к логическому выводу, что христианство совершенно истинно, однако для этого следует доказать "полную разумность" учения, для чего необходимо "сочетаться с доктринами дня", применив физический, математический и биологический "маневр". Окончательной мыслью Tschaada станет та, что Дух Времени и есть Святой Дух. То есть нисходит исключительно на модников. Tschaad сидит в глубокой задумчивости, с проплывающими в его матовых и выпуклых очах образами мыслей. Катится к концу зимний день, и лишь в сумерках, когда слуга внесет в комнату огня, он очнется и ощутит, что правая рука его совершенно застыла в напряжении, оцепенела, так что потребуются усилия пальцев другой, чтобы ее распрямить. И это принесет дурные сны ночью. Впрочем, как и всякий раз. Девушки Жила-была на свете Авдотья Сергеевна Норова. Происходила она из старинной дворянской семьи, родилась в 1799 году. Брат ее, Авраам, был героем Отечественной, библиофилом, переводчиком. Чуть позже он сделается министром просвещения. Жила она в соседнем с Алексеевкой селе. Общение ее с Tschaad'ом происходило весной 1827 года. От отсутствия навыка уединенного общения с девушками, Чаадаев подошел к делу на основе книги Бернардена де Сен-Пьера, содержащей рассуждения о женской общественной физиологии. Позиции Tschaad'a в данном вопросе таковы. В природной, по его мнению, женской пассивности и сердечной предрасположенности к самоотречению он видит залог развития способности покоряться "верховной воле", необходимой, в свою очередь, для подлинного творчества. Предрасположенность женского сердца к самоотречению Чаадаев ощущает как точку приложения сил, ведущую к последней степени человеческого совершенства. Для него укрепление этой предрасположенности аналогично отмеченному им типу гениальности, ничего шумно не изобретающей, а потому в своей тихой подчиненности способной лучше различить голос "высшего разума" и пропитаться "истинами откровения". Итак, по слухам, они гуляли в усадьбе Норовых по лужайке, обсаженной розами и нарциссами, откуда открывался вид на пруды, а чуть дальше - на леса. Tschaad на практике шлифует красноречие. Сходство с известным пушкинским героем оставим, пожалуй, без внимания. Отчего-то принято считать, что Авдотья чувствовала себя на свете как-то неуютно, не находила себе места. Что была слаба физически, часто хворала - все это не очень вяжется с ее литографированным портретом. Хотела бы уйти в монастырь, но жалеет родителей. Хорошая девушка, надо полагать. Не изготовили же ее специально для того, чтобы Tschaad мог удостовериться в правомерности вышеуказанных взглядов. "Зная Вас, - напишет она Tschaad'у через три года, - я научилась рассуждать, поняла одновременно все Ваши добродетели и все свое ничтожество. Судите сами, могла ли я считать себя вправе рассчитывать на привязанность с Вашей стороны. Вы не можете ее иметь ко мне, и это правильно, так и должно быть. Но Вы лучший из людей, Вы можете пожалеть даже тех, кого мало или совсем не любите. Что касается меня, то сожалейте лишь о ничтожестве моей души. Нет, я боюсь причинить Вам хотя бы минутку печали. Я боялась бы умереть, если бы могла предположить, что моя смерть может вызвать Ваше сожаление. Разве я достойна Ваших сожалений? Нет, я не хотела бы их пробудить в Вас, я этого боюсь. Глубокое уважение, которое я к Вам испытываю, не позволило бы мне этого сделать..." Жихарев тоже отчего-то все знает про Авдотью, которую в жизни не видел: "...была девушкой болезненной и слабой, не могла помышлять о замужестве, нисколько не думала скрывать своего чувства, откровенно и безотчетно отдалась этому чувству и им была сведена в могилу. Любовь умирающей девушки была, может быть, самым трогательным и самым прекрасным из всех эпизодов его жизни". Ну, раз он говорит о ней со слов дядюшки, так и резюме, значит, дядюшкино. Не говоря уж о том, что многое в ее письмах представляется перенаверченным из романов (конечно, писаны они по-французски). Панова Была у Чаадаева и другая соседка. Панова Екатерина Дмитриевна (урожд. Улыбышева), жила в селе Орево (в нескольких верстах от Алексеевского). 23 года, пять лет замужем, детей нет. Отношения с мужем лишены дружеской близости и теплоты домашнего очага. Делилась с Ч. своим неустройством, жаловалась на изнуряющее бессилие перед каждым днем, а также - на жизнь в целом. Из горькой действительности П. на краткое время уносили лишь поэтические картины сельской местно-сти на закате дня и книги (в том числе философ-ские, напр. Платона). М.Н.Лонгинов называл ее "молодою, любезной женщиною", отношения с Ч. "близкой привязанностью" и уточнял: "Они встретились нечаянно. Чаадаев увидел существо, томившееся пустотой окружающей среды, бессознательно понимавшее, что жизнь его чем-то извращена, инстинктивно искавшее выхода из заколдованного круга душившей его среды. Чаадаев не мог не принять участия в этой женщине; он был увлечен непреодолимым желанием подать ей руку помощи, объяснить ей, чего именно ей недоставало, к чему она стремилась невольно, не определяя себе точно цели..." Между ними потом завяжется переписка, "к которой принадлежит известное письмо Чаадаева, напечатанное через семь лет и наделавшее ему столько хлопот" (М.Н.Лонгинов). Это произойдет еще не скоро, однако же трудно понять, каким образом г-н Чаадаев мог объяснить этой женщине, чего именно ей недостает. С другой стороны, вступив в непосредственное и близкое общение с женщинами, Tschaad ни в чем не исказил собственной линии жизни, напротив - именно девицы-женщины от общения с ним принимались упорно заниматься философией, если, конечно, не врут. Надо полагать, что в первобытной пустоте природы Tschaad окончательно ощутил исхождение от него неких флюидов, действующих на благо общего устроения мира. Но вот что любопытно: невзирая на большое количество описаний г-на Чаадаева - от философско-политологических до бытовых, - нигде не найти упоминания вещей, которые были бы ему в радость. Сбой По словам Жихарева - видимо, сильно упростившего некий очередной перелом в душе нашего героя, - не ужившись в одной деревне с "теткой-старухой", Tschaad в этом же году уехал в Москву, где обретался "на разных квартирах, в которых проводил время, окруженный врачами, поминутно лечась, вступая с медиками в нескончаемые словопрения и видаясь только с очень немногими родственниками и братом". Первое время он встречается и с Пановыми, также приехавшими в Москву, и даже ссужает их деньгами, несмотря на собственные стесненные обстоятельства. Тут Ч. наконец соображает (или сказал ему кто), что экзальтация, с которой m-me Панова внимает его поучениям, слишком уж им стилистически не соответствует. Иными словами, в московском обществе поползли слухи. Тут он не находит ничего лучшего, как поговорить с мужем Пановой, которая воспримет сей жест как "жестокое, но справедливое наказание за то презрение, которое я всегда питала к мнению света" (и это странно: почти как Tschaad, выходящий в отставку, чтобы "выказать презрение людям, которые сами всех презирают", - историю своей жизни в картинках он ей что ли пересказал? Или мода тогда была такая - презирать?). Панова напишет ему письмо: "Уже давно, милостивый государь, я хотела написать Вам; боязнь быть навязчивой, мысль, что Вы уже не проявляете более никакого интереса к тому, что касается меня, удерживала меня, но наконец я решилась послать Вам еще это письмо; оно, вероятно, будет последним, которое Вы получите от меня... Поверьте, милостивый государь, моим уверениям, что все эти столь различные волнения, которые я не в силах умерить, значительно повлияли на мое здоровье; я была в постоянном волнении и весьма недовольна собою, я должна была казаться Вам весьма часто сумасбродной и экзальтированной... Вашему характеру свойственна большая строгость... я замечала, что за последнее время Вы стали удаляться от моего общества, но я не угадывала причины этого. Слова, сказанные Вами моему мужу, просветили меня на этот счет. Не стану говорить Вам, как я страдала, думая о том мнении, которое Вы могли составить обо мне; это было жестоким, но справедливым наказанием за то презрение, которое я всегда питала к мнению света... Но пора кончить это письмо; я желала бы, чтобы оно достигло своей цели, а именно убедило бы Вас, что я ни в чем не притворялась, что я не думала разыгрывать роли, чтобы заслужить Вашу дружбу...". И вот, Чаадаев пишет в ответ Пановой свое знаменитое и историческое Первое философическое письмо. Свербеев: "Чаадаев поселился в Москве и вскоре, по причинам едва ли кому известным, подверг себя добровольному затворничеству, не видался ни с кем и, нечаянно встречаясь в ежедневных своих прогулках по городу с людьми, самыми ему близкими, явно от них убегал или надвигал себе на лоб шляпу, чтобы его не узнавали." Это, ко- нечно, слухи, сформировавшие впоследствии штампованную историю. Мизантропия или ипохондрия тут не при чем. Свидетельствует А.Я.Якушкина, жена декабриста, в письме к мужу от 24 октября 1827 года: "Пьер Чаадаев провел у нас целый вечер. Мне кажется, что он хочет меня обратить. Я нахожу его весьма странным, и подобно всем тем, кто только недавно ударился в набожность, он чрезвычайно экзальтирован и весь пропитан духом святости... Пьер Чаадаев сказал мне, что я говорю только глупости, что слово "счастье" должно быть вычеркнуто из лексикона людей, которые думают и размышляют... если бы ты видел его, то нашел бы его весьма странным. Ежеминутно он за-крывает себе лицо, выпрямляется, не слышит того, что ему говорят, а потом, как бы по вдохновению, начинает говорить". Бывший неподалеку С.П.Жихарев (старший) отпишет 6 июля 1829 года к А.И.Тургеневу: "Сидит один взаперти, читая и толкуя по-своему Библию и отцов церкви". Идея о том, что Дух Времени равен Святому Духу, окончательно располагалась в мозговом лоне Tschaad'a. Интересно, испытывал он от этой мысли трепет или, хотя бы, чувство глубокого удовлетворения? Выволочка Пушкину "Мое пламеннейшее желание, друг мой, - видеть вас посвященным в тайну времени. Нет более огорчительного зрелища в мире нравственном, чем зрелище гениального человека, не понимающего свой век и свое призвание. Когда видишь, как тот, кто должен был бы властвовать над умами, сам отдается во власть привычки и рутинам черни, чувствуешь самого себя остановленным в своем движении вперед; говоришь себе, зачем этот человек мешает мне идти, когда он должен был бы вести меня? Это поистине бывает со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас столь часто, что совсем измучился. Не мешайте же мне идти, прошу вас. Если у вас не хватает терпения, чтобы научиться тому, что происходит на белом свете, то погрузитесь в себя и извлеките из вашего собственного существа тот свет, который неизбежно находится во всякой душе, подобной вашей. Я убежден, что вы можете принести бесконечное благо этой бедной России, за-блудившейся на земле... ...будьте здоровы, мой друг. Говорю вам, как некогда Магомет говорил своим арабам - о, если бы вы знали!". (1829, март-апрель) Что ж, Tschaad "...предался некоторого рода отчаянию. Человек света и общества по преимуществу сделался одиноким, угрюмым нелюдимом... Уже грозили помешательство и маразм." - Жихарев. Да и сам он признается позже графу С.Г.Строганову, что был тогда во власти "тягостного чувства" и, как передают его слова графу Д.В.Давыдову, был близок к сумасшествию, "в припадках которого он посягал на собственную жизнь". В таком, собственно, состоянии о России он и рассуждал. Конечно, к моменту окончания письма Tschaad о Пановой уже не думал и адресатке его не отправил. Окончательная дата и место написания письма "1-го декабря 1829 года, Некрополис", а начинается оно словами, известными каждому нашему интеллигенту: "Сударыня, именно ваше чистосердечие и ваша искренность нравятся мне более всего, именно их я более всего ценю в вас... откуда эта смута в ваших мыслях, которая вас так волнует и так изнуряет, что, по вашим словам, отразилась даже на вашем здоровье? Ужели она - печальное следствие наших бесед? Вместо мира и успокоения, которое должно было бы принести вам новое чувство, пробужденное в вашем сердце, - оно причинило вам тоску, беспокойство, почти угрызения совести". Бог с ней, с Пановой, но все же интересно, кто ж виноват-то в том, что от бесед возникло непредусмотренное чувство? И - если не Пановой, то кому, собственно, все это написано?

Тимур ЛИТОВЧЕНКО

"Пятая графа"

(душеизлияние нетрезвого)

Светлой памяти Анны

Андреевны Прокопенко

ПОСВЯЩАЮ...

1

А вы знаете, почему я такой весёлый? Правильно, потому что нетрезвый! Можно даже сказать, пьяный, но это как посмотреть...

А вот почему пьяный? А-а-а, вот в том-то и дело!..

А в том и дело-то, что договор мы с "Альянсом" таки да - заключили! И ведь никто ж не верил, что их генеральный бумаги подпишет: маржу приблизительно прикинуть - это что за угол сходить, а при таких-то рисках... Короче, нашему директору в оба уха свистели: "Не подпишут - не надейтесь!" А он, словно по наитию свыше, р-раз - и меня в состав делегации отрядил. И фактически я ему договор с "Альянсом" обеспечил. Всей фирме на зависть! В голубенькой папочке с золотыми тесёмочками - почти как Ося Бендер! Вот и устроил директор попойку на радостях...

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Н.Кастури

Прашанти - Путь к Миру

Как усвоил это у лотосных стоп Бхагавана

Н. Кастури

От Нереального веди меня к Реальному От Тьмы веди меня к Свету От Смерти веди меня к Бессмертию

Это устремление сердца человеческого, выраженное в такой форме много тысяч лет назад в "Брихадараньяка Упанишаде", до боли волновало миллионы людей на всех континентах в течение миллиона лет человеческой истории. На разных этапах своей эволюции человек в отчаянии цеплялся за руки, протягиваемые ему разными обманщиками и шарлатанами, маньяками и слабоумными, которые доводили его до грани вымирания. К счастью для него во многих странах и через часто повторяющиеся промежутки времени святые и мудрецы, учителя и поэты,мистики и мастера свершали путешествия в сферы, запредельные "разуму" и обретали осознание Реального (которое есть Истина того, что представляется Нереальным), Света (который кроется за завесой того, что кажется тьмой) и Бессмертия (что носит маску беспрерывной смерти).

Марк Касвинов

Двадцать три ступени вниз

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Это книга о заговорах, триумфах и крушениях, самые очертания которых, казалось, размыты и выветрены временем.

Повествование о безумствах, иллюзиях и трагикомедиях героев, которых давно поглотила Лета.

Повествование о деяниях и конце Романовых - последних русских царей - и их слугах...

Автор надеется, что его книга будет полезна современному, в особенности молодому читателю.

Иван Катаев

АВТОБУС

Вариации

I

В последнее воскресенье мая на загородных линиях автобусы к вечеру работали, как землечерпалка, выхватывая полными ковшами и перенося к Москве нарядные группы дачных гостей. На полевых остановках в длинных очередях ожидали пассажиры, почти все с огромными букетами в руках. Тут же толкались провожающие.

Сытые мужчины в кремовых панамках, ароматные дамы, дети, румяно загоревшие за день, наполняли автобус жизнерадостным щебетом, самоуверенным смехом и целыми кустами пышной, как сливочная пена, черемухи.

И.В. КАТАЕВ

МОЛОКО

1 Это вы все конечно, очень верно и правильно высказали, то-есть насчет хорошего-то человека. Не спорю и вполне убежден, - хорошие-то люди, - ну, ласковые там, честные, веселые, - без них, действительно, все может прахом пойти... Это все так... Даже про себя скажу персонально, я сам ласку в человеке обожаю и терпеть не могу, скажем, злобной грызни трамвайной или чего-нибудь подобного. Зачем же, на самом деле, я буду на товарища своего, на гражданина трудовой страны, волком рычать? Кому от этого прибыль?.. Кстати сказать, и характер у меня сложился спокойный, мягкий, несмотря на все передряги жизни. Без преувеличения скажу вам, - нежный характер. Меня даже в союзе... только это, конечно, антер-нус... в союзе инструктора-коллеги меня, например, Телочкой зовут. Правда, термин-то этот влепили мне после того, как проработал я для периферии новые нормы выпойки телят... Использовал, знаете ли, материал собственных опытов и кое-какие датские параллели... Так вот, отчасти за эту заботливость о молочной нашей смене и окрестили меня. Ну, разумеется, и наружность моя сыграла известную роль, имея в виду розовый цвет моего лица и влажную свежесть во взгляде... Но главное-то дело, я так думаю, в ласковом моем поведении. На прозвище это я не в обиде, а только улыбаюсь да отшучиваюсь... Впрочем, это все пустяки, я не об этом хочу... Вопрос тут в одной поправке... Необходима, по-моему, к безусловно правильным вашим мыслям некоторая поправочка, и довольно, я скажу, существенная. Коротко говоря, иной раз случается, что не качества важны в человеке, а важна главная струя. Какая струя? А самая обыкновенная, общая струя, по которой плывет его отдельная жизнь... Судьба его, если можно так марксистски выразиться... Или, скажем, место его на земле, которое он не сам и выбирает... Нет, нет, позвольте, вы не перебивайте, а лучше выслушайте. Чтобы пояснить, я вам, лучше всего, пример приведу из моей практики. Вот только сейчас эта история передо мной развернулась, и в голове моей, как говорится, кипят впечатления... Как раз времени до Москвы хватит, а вы, если журналист, то продумайте этот факт и даже можете, если хотите, осветить в прессе... В данный момент возвращаюсь я из инструкторской поездки. Посетил свой новый участок и провел перевыборы в шести молочных товариществах. У нас сейчас как раз перевыборная кампания по всей системе... Нужно вам сказать, что участок этот не совсем для меня новый, я туда ездил года полтора тому назад, потом передал его другому инструктору, и только теперь получил обратно. Так что общая картина для меня была ясна. В центре участка - Дулепово, село волостное, огромное, три фабрики, сильная кредитка, епо, волком авторитетный и прочее там, что полагается... И стоит на самом Ленинградском шоссе. По шоссе взад-вперед автомобили шныряют, вдоль него фабрики гудят, мельница паровая пофыркивает, а два шага по-за гумнами - и лежат снежные целины, сияют под солнцем, и прясла по ним ковыляют голые до самого синего лесочка. Белизна, безлюдье, мороз румяный. Тишина. Район же Дулеповский имеет, понятно, клеверно-молочное направление с садоводческим оттенком, сильная коровность, но в организационном отношении, то-есть по части коллективизации, слабоват. Одним словом, молодой район. Ну-с, так вот, просидел я в Дулепове недели полторы, провел пять перевыборов и, надо сказать, очень удачно, с повсеместным выдвижением бедняцко-середняцких элементов в руководящий состав. Конечно, не обошлось без кулацкой бузы, однако встретил полную поддержку от агрономии и сельских органов на местах. Благодаря такому финалу пришел в самое благодушное настроение и эдакий размах наполеоновский в себе почувствовал. Эх, думаю, дайте мне, товарищи, годик - один годик всего-навсего - и будут у меня в районе коллективные дворы утепленные!.. Я вам покажу, как Телочка работает!.. Вот, к весне показательное кормление проведу, а там обзаведемся контрольными книгами, молочный заводик поставим в Дулепове, швицов-производителей раздобудем... ну, и прочие-такие юные мечты... Короче говоря, наступает день, когда осталось у меня одно только товарищество, перевыборное собрание в шесть часов вечера, потом, думаю, высплюсь как следует, а утром, с семичасовым - в Москву. Возвращусь с полной победой за плечами и с блестящим отчетом для орготдела, как сам, можно сказать, пресловутый Юлий Цезарь... И вот тут вдруг начинает развертываться удивительная серия фактов. Начинается стремительная история, которая приводит в конце концов... Впрочем, я лучше по порядку. Начало-то истории открылось еще в середине моей дулеповской миссии, на четвертые сутки, в день отдыха, то-есть в воскресенье. День как раз выдался замечательный, ну, прямо-таки праздник снегов и лучей. Мороз, безветрие, розовый воздух, и вся вселенная, как новый цинк, - сверкает белыми искрами. Сижу я с утра дома, то-есть где остановился, - у бухгалтера кредитки товарища Чижова. А дом двухэтажный, с каменным низом, принадлежит вдове состоятельной. Муж у нее не то лавочник был, не то первый председатель волсовдепа, - я так и не дознался хорошенько, - только все ее очень уважают. Самого бухгалтера дома не было, уехал накануне на свадьбу в соседнее село. Так что сижу я в приятном одиночестве, собраний у меня в этот день никаких, и в результате получается полный узаконенный воскресный покой. Печки в доме истоплены, угольки позванивают, тихая теплота, пышками испеченными пахнет, а оттого, что на дворе солнце, - в комнатке у меня все янтарно, медово, - стены гладким тесом отсвечивают и на перегородке теплится солнечный желтый зайчик. За перегородкой же, в горнице, сидит хозяйка, тоже в одиночестве. Вернулась от обедни и дочку свою отпустила на гулянку, - единственная у нее дочка семнадцати лет, строгая такая и очень оформленная девица, с пушистой косой. Хозяйка сидит шьет, а я у себя читаю с приятностью книжечку поэта Петра Орешина под названием - Родник. Я, знаете ли, в свободное время люблю хорошие стихи почитать, и всегда в дорожном сундучке у меня что-нибудь захвачено, - Орешин там или Сергей Александрович Есенин. Последнего особенно уважаю и тихо жалею за горькую судьбу. Вообще из поэтов предпочтение отдаю, как бы сказать... мужиковствующим, поскольку сам я крестьянского происхождения, и просто - доступнее пишут, чем, положим, какие-нибудь пролетарские футуристы. Так вот, сижу себе и читаю, час и другой, в полном забвении. Хозяйке-то, конечно, чудно, что вот человек не старый, а в праздник сидит дома и так тихо. Добрая она женщина и, наверное, подумала про меня: не скучает ли? - потому что два раза, вежливо постучавшись, окликала меня. В первый раз горячими пышками угостила, а в другой - из-за двери спрашивает ласковым грудным голосом: - Вам гитару не дать ли, молодой человек? Может, поиграете?.. У меня от покойного мужа замечательная гитара осталась... От гитары я отказался, поблагодарив, потому что, к сожалению, не обучен, и опять за книжку. Потом слышу в сенях топот, - снег с валенок отряхивают, потом веничком охлестывают, дверь скрипнула, шум и женский голос визглявый. Оказалось, соседка пришла к хозяйке посплетничать праздничка ради. Ну, леший с ними, я сначала не слушал, чего они там тараторят за перегородкой. Но только слышу, уж очень соседка захлебывается, а хозяйка все: "Ах ты, господи!.. ах-ты, господи!.." Прислушался я немножко, а потом и Орешина отложил. Весьма, скажу я вам, любопытные вещи рассказывала соседка. Кой-чего я недослышал, кое-что не понял, однако все-таки по обрывкам составил представление, а некоторые фразы запомнил даже в точности. Услышал я такую штуку. Только что, будто бы, провезли через село со станции какую-то парочку. Будто бы, жениха с невестой. Оба были закутаны с головами в тулупы, чтобы не увидал невестин отец. Однако тот увидал или донесли ему, только он выбежал на улицу и остановил сани. А выбежал он, представьте, с кинжалом. Хотел кого-то убить, хотя, как определила соседка, - не имеет права убить. От саней его оттащили все-таки. Быстро толпа собралась, отца увели домой. Парочка же благополучно уехала куда-то дальше. Из дальнейшего разговора понял я, что этот самый отец - по национальному признаку грузин. Имеет он двух дочерей, старшую звать Меричка, младшую Тамарочка. Жил он строго-замкнуто, дочерей никуда не пускал, ни в клуб текстилей на киноношку, ни даже в лес по ягоды. Совсем их не обряжал, а все больше о своих каких-то банках беспокоился, хотя дочери - почти уже и не барышни, а совершенных лет. И вот случилось, что старшей дочери, Меричке, сделал предложение некий Костя. Отец же почему-то восстал против этого брака, строго-настрого его запретил. Тогда дочь, сказавшись однажды, что идет загонять кур, сбежала с этим Костей из дому... Как, что, почему - больше ничего я не понял... Да!.. Еще сказала соседка: слава идет, что Меричка эта уж такая красавица-раскрасавица, но это зря. Хорошенькая, - говорит, - это верно, особенно издали, чернявенькая, волос густой, глазки, зубки тоже очень хороши. А вот, - говорит, обвал лица у нее чтой-то несимпатичный... Очень я этим рассказом увлекся и хотел потом кого-нибудь расспросить поподробней, - об грузине - откуда ж он в Дулепове взялся, и что это за Костя, удалец молодой, похититель невест. Да представьте, - как-то не вышло. У хозяйки неудобно было, - подумает - подслушивал; у Чижова хотел, да он вернулся к ночи, как зюзя пьяный, рухнул столбом на кровать и храп испустил. А на другой день началась опять выборная горячка, и совсем я об этой истории позабыл, - не до этого было. 2 Затем наступает, как я вам сказал, этот самый последний день, последние перевыборы. Ручьевское молочное товарищество, - село Ручьево от Дулепова верст десять по шоссе. И рядом деревня Ручейки, - к этому же товариществу принадлежит.