Теория Невероятности

Этой весной у меня наступила пора любви. Я совсем юный. Мне сорок лет. Когда в сорок лет человек вдруг решает, что наступила пора любви и весь переполнен желанием всучить кому-нибудь пылающее сердце, это означает, что какие-то жизненные неудачи, крах, может быть, вытряхнули его из нормы.

Нет. Личной неудачи у меня не было. Просто потому, что личные неудачи предполагают личную жизнь. А личной жизни у меня не было. Поэтому по личной части у меня все в порядке. Я удачник. Я миновал все личные конфликты эпохи. У меня не было конфликтов с женой, которая бы стремилась к яркой жизни, потому что жены у меня не было, а яркая жизнь была. По крайней мере на мой вкус, может быть, несколько субъективный. Рос я хотя и в эпоху легких разводов тридцатых годов, однако нашей семье не дали развалиться добрые люди и мои родители, которые тоже были добрыми людьми. У меня не было склок с теперешним молодым поколением, которое годится мне в сыновья. Попадались, конечно, сладкоречивые подонки, энтузиасты на секунду, неблагодарные хапуги, жадненькие любители чужого, но это так и называется – подонки. С поколением в целом отношения у меня складывались удачно. Подрастающая мелочь (мои подчиненные) ко мне тянулась. Мы друг друга не обижали. Может быть, потому, что я не стремился показать им, что я хороший, а они не очень. Я давал им возможность оглядеться. Нам же давали возможность оглядеться, когда мы еще были юными и роскошными. Почему было не повторить этот эксперимент? Он ведь оправдался на войне.

Другие книги автора Михаил Леонидович Анчаров

Для чего и во имя чего живет человек? В чем смысл жизни и почему так мучительно труден путь познания истины? Все эти главенствующие вопросы человеческого бытия встают в своей каждодневной обновленности перед героями романа М. Анчарова, людьми страстными, одержимыми, призирающими самодовольную сытость и равнодушие, людьми, которых по праву можно назвать лучшими сыновьями нашей эпохи.

«Самшитовый лес» — роман о наших современниках. Жизнелюбие, жажда творчества, неистребимая тяга к изысканию и действию — таковы основные отличительные черты главного героя романа Сапожникова, по профессии инженера.

Странствующий рыцарь-наладчик Сапожников на глазах у изумленного читателя изобретает вечный двигатель, доказывает теорему Ферма, находит Атлантиду, и все это — в поисках Нежности… Самая пронзительная книга Михаила Анчарова — художника, поэта, «отца» бардовской песни. Высоцкий считал его своим учителем.

Рекордный по количеству глубоких мыслей и афоризмов текст. Бестселлер студенчества начала восьмидесятых. Анчаров — последний романтик-коммунар.

Сборник избранных произведений. Содержание: 1. Теория невероятности (повесть) 2. Золотой дождь (повесть) 3. Этот синий апрель... (повесть) 4. Сода-солнце (повесть) 5. Голубая жилка Афродиты (повесть) 6. Поводырь крокодила (повесть) 7. Самшитовый лес (роман) 8. Прыгай, старик, прыгай! (повесть)

…Тут аппаратуру выключили, и наступила полная тишина.

Ему дали немного отдохнуть, а потом отворили толстую дверь и выкатили кресло в светлую комнату.

Ему вытерли пот со лба и отстегнули ремни кресла. Он встал и потянулся с хрустом.

Девушка– лаборантка смотрела на него сочувственно и доброжелательно. Потому что он был знаменитый ученый и хороший человек.

– Вы готовы? – спросила она.

– Да… Сегодня было совершенно отчетливо, – сказал он. – Можно начинать.

Михаил Анчаров известен российским читателям прежде всего как прекрасный поэт, стоящий у истоков движения песни. Многим памятны его работы на телевидении, - в частности, популярный телесериал "День за днем". Однако пришло время вспомнить и о том, что Михаил Анчаров был одним из крупнейших прозаиков своего времени. В однотомник писателя вошел его французский роман "Самшитовый лес", а также повести "Этот синий апрель…" и "Золотой дождь". Эти произведения, с нашей точки зрения, дают наиболее полное представление о ярком и самобытном прозаическом наследии М. Анчарова.

Настоящий сборник отличается от всех выпущенных издательством «Молодая гвардия» ранее. Он целиком посвящен одной теме — подвигу советских разведчиков в годы Великой Отечественной войны, явившейся величайшим испытанием молодого поколения на верность делу Октября, делу коммунизма…

Анчаров М. Сода-солнце. Фантастические повести: / Иллюстрации художников Галины Бойко, Игорь Шалито. Москва. Молодая Гвардия. 1968. — (Библиотека советской фантастики). — 336 стр., 38 коп., 65 000 экз.

Классическая трилогия повестей отечественной фантастики.

Вашему вниманию предлагаются рассказы Михаила Анчарова, написанные им на протяжении 1960-1980-х годов и опубликованные в различных журналах и газетах. Так как существенная часть этих изданий не находилась в фокусе внимания читающей публики в те времена, а для современных читателей остается и вовсе недоступной, то рассказы Анчарова остаются неизвестными даже большинству его поклонников. Тем не менее, как нам представляется, они образуют отдельную и очень яркую главу в его прозе, которую сам Михаил Леонидович был склонен недооценивать. В конце жизни он использовал многие рассказы в качестве заготовок для вставки в более крупные произведения, чем, по собственному признанию, закрыл для себя возможность их переиздать в отдельном сборнике. Мы решили восполнить этот явный пробел.

В сборнике представлены все опубликованные рассказы Анчарова, за исключением двух ранних (и на наш взгляд, чересчур привязанных к конъюнктурным требованиям времени): «Барабан на лунной дороге» («Смена» № 11, 1-15 июня 1964-го) и «Два постскриптума» («Вокруг света» № 2, 1966).

Составитель выражает признательность Виктору Шлемовичу Юровскому за многолетнюю работу в архивах, которая и сделала возможной эту публикацию.

Для некоммерческого использования распространение без ограничений. По вопросам распространения за плату, переиздания в бумаге или иного прямого коммерческого использования материалов этой книги целиком или частично обращаться по адресу электронной почты составителя:

Ю. В. Ревич

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

— Я ничего не боюсь, мне на все чихать, всю жизнь я изпроизошел, исперещупал всю, ни разу не укусила! — говорил Ледунец. Огольцы товарищи раскуривали и слушали.

Они сидели у окружной железной дороги за большой доской:

ТОРГОВЫЙ СКЛАД ОТДЕЛА МОНО

Все для школ, канцелярий. Учебники и т. д.

Рядом вокзал, но там нечего делать.

Была сопливая погода, расползлась она по земле противной мокретью.

— Ничего, а палить в тебя из пушек будут, не побежишь? — спросили Ледунца.

Мигай давно, с тех самых пор, как эвакуировался на Украину и ехал в одном вагоне с чувашскими детьми, получил трахому. На Украине он жил на хуторе, где была пыльная работа: молотьба, бороньба. Выело глаза пылью, трахомой веки вывернуло, и зрачки налились кровью.

За мигающие без остановки глаза, парня прозвали мигаем, из Сидорки Мигая сделали.

Узнал Мигай, что урожай в Чувобласти, и уехал с Украины, решил он разыскать свою матку, которая во время голода уехала с грудным братишкой Еремкой в места сытные и хлебные.

Когда нищенка Агафья привезла десятилетнюю Верку из деревни в Москву и оставила одну на вокзале, девочка испугалась и заплакала. Сидела она у стены, головой в угол, и кулачонками размазывала слезы по лицу. Сторож длинной жесткой метлой подметал вокзал. Потрогал он ногой Верку и сказал:

— Ну–ка, ты, уходи. Чего плачешь? Девочка встала и пошла.

— Иди на метеное, куда в сор лезешь, все равно погоню! — с досадой крикнул сторож.

Еще страшнее стало Верке: показалось ей, что и плакать здесь нельзя — не велят, и она удерживала слезы, а внутри у нее клокотало, заполняло горло и спирало дыхание. Не дождалась Верка Агафьи. Она уехала в деревню.

Настоящий гоночный велосипед — это красивая машина. От простого дорожного он отличается как изысканный лимузин от бульдозера, как скрипка от контрабаса, как призовой тонконогий рысак от старого деревенского мерина. В трепетном сиянии его спиц есть что–то волшебное.

Его легкая рама изготовлена из особо прочной легиро​ванной стали. Дюралевый обод столь невесом, что его хо​чется взять двумя пальчиками. Колеса крепятся не просто гайками, а эксцентриками. У него классные шатуны с туклипсамп, прочно пристегивающими стопу к педали. У него крутой благородный изгиб руля с большим выно​сом, с тормозными ручками, удобными для захвата. Гиб​кие тросики в блестящей металлической оболочке как бы довершают убранство руля. Им послушны колодки тормозов, действующих сразу на оба колеса.

Воспоминания иногда появляются, казалось бы, совсем ни с чего, без всякого внешнего повода и подчиняются какой-то собственной жизни. Часто, очень часто вспоминаю я давний августовский вечер с густым и замлевшим солнечным воздухом, некорыстный наш двор уже в новой деревне, перенесенной от затопленной Ангары, и двух старух на крылечке. Я в ту пору уже вышел в работу и любил приезжать в августе — на ягоды, на грибы. Одна из старух — моя бабушка, человек строгого и справедливого характера, с тем корнем сибирского нрава, который не на киселе был замешен, еще когда переносился с русского Севера за Урал, а в местных вольных лесах и того боле покрепчал. Бабушка, обычно и ласковая и учительная, каким-то особым нюхом чувствовала неспокойную совесть и сразу вставала на дыбы. И не приведи господь кому-нибудь ее успокаивать, это только добавляло жару, а успокаивалась она за работой и в одиночестве, сама себя натакав, что годится и что не годится для ее характера. Вторая старуха — наша соседка через дорогу тетка Улита, Улита Ефимовна. С бабушкой они в каком-то дальнем родстве, даже и не дальнем, а тредальнем, в котором не разберутся и сами. Впрочем, кто в наших старых деревнях обходился без общего родства, и хоть жили деревни гнездами, но и из гнезда в гнездо ниточки протягивались и в прежние и в новые времена. Но держит рядом старух не это родство, а устоявшаяся привычка при любой страде каждый день хоть на минутку сойтись да побормотать.

Человечество всегда любило вспоминать о будущем… Но это далекое будущее воображалось солнечным и безмятежно теплым, некая новая Эллада обычно помещалась где-то в субтропических широтах. История рассудила наперекор всем пророкам, поэтам и романистам. Быть обетованной землей утопических мечтаний, первой землей социализма она удостоила самую суровую и пасмурную страну Евразии, ту, которую западные соседи издавна и — по неуклюжести ее — справедливо называли северным медведем… Так в суровейших и безвестных дебрях Севера выросли новые города, такие, как Хибиногорск.

Повесть «Жизнь ни во что (Лбовщина)» – главное пермское произведение Аркадия Гайдара. Впервые напечатанная в нескольких выпусках газеты «Звезда» зимой 1926-го, повесть описывала революционные события 1905–1908 гг.: уличные бои в Мотовилихе, последующую партизанскую войну в прикамских лесах, арест и казнь «полевого командира» восставших, Александра Лбова в Вятке. Первая «профессиональная» вещь Гайдара, написанная по воспоминаниям очевидцев, вызвала широкий резонанс в регионе и послужила началом его писательской карьеры.

В книгу известного ленинградского писателя Александра Розена вошли произведения о мире и войне, о событиях, свидетелем и участником которых был автор.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Повесть известного писателя, поэта, автора песен, художника Михаила Анчарова«Золотой дождь» впервые издана в 1965 году. Как и другие произведения этого периода посвящена в первую очередь проблемам творчества. В повесть включены стихи и песни автора. Электронный вариант книги содержит несколько авторских иллюстраций.

Древние законы больше не действуют: драконы истреблены, а с ними рухнуло Равновесие. Погиб последний представитель восьмой династии, его сын тоже объявлен умершим, а новый император объявил себя Богом и воскрешает мертвых. Что происходит на самом деле, знают лишь несколько человек – остатки некогда могущественного ордена рыцарей-магов. Но не им суждено вступить в битву с неведомым злом. Чтобы раскрыть тайну исчезнувшего принца, в невероятный поход в чужой мир отправляются стареющий воин-язычник и девочка-сирота. Лишь им дано зажечь давно угасший огонь и вернуть того, кто станет для империи последней надеждой.

«Назначаются и падают правительства, меняется курс валюты, оседает на окнах жёлтая пыль. Изо дня в день, крадучись, пустыня всё ближе и ближе подступает к городу. А Виолетта спит».

Мистер Милтон Смит, заместитель начальника производственного отдела киностудии, проводил совещание. В глубоких мягких креслах удобно устроились шесть человек.

Кресло самого мистера Смита стояло за большим столом, но в силу своего пылкого темперамента и бурного воображения он редко садился в него. Будучи творческой личностью, мистер Смит нуждался в свободе и пространстве, чтобы точнее изложить свои мысли, поэтому даже это большое кресло было слишком мало для него. Проводя подобные совещания, он чаще расхаживал по кабинету, чем восседал за столом. При этом он жестикулировал руками так же быстро, как и говорил.