Тартарен из Тараскона

Не каждому автору удается создать литературный персонаж, чье имя станет нарицательным. Французскому писателю Альфонсу Доде это удалось. Герой его трилогии — Тартарен из Тараскона, трусоватый, хвастливый, неистребимо жизнерадостный авантюрист, в котором соединились черты Дон Кихота и Санчо Пансы, прославил Доде на всю Европу. Если в первой книге трилогии Тартарен отправляется в Алжир охотиться на львов, то во второй неутомимый стрелок по фуражкам оказывается в Швейцарии и даже совершает восхождение на Монблан, он общается с русскими нигилистами-революционерами и лишь чудом уклоняется от участия в покушении на жизнь русского императора. Третья книга «Порт-Тараскон» посвящена печальным приключениям постаревшего Тартарена на острове, затерянном в Тихом океане.

Отрывок из произведения:

Мое первое посещение Тартарена из Тараскона я запомнил на всю жизнь; с тех пор прошло лет двенадцать-пятнадцать, а я все так ясно вижу, словно это было вчера. Бесстрашный Тартарен жил тогда при въезде в город, в третьем доме налево по Авиньонской дороге. Хорошенькая тарасконская вилла, впереди садик, сзади балкон, ослепительно белые стены, зеленые ставни, а у калитки — целый выводок маленьких савояров[1], играющих в классы или дремлющих на самом солнцепеке, подставив под голову ящик для чистки обуви.

Рекомендуем почитать

Не каждому автору удается создать литературный персонаж, чье имя станет нарицательным. Французскому писателю Альфонсу Доде это удалось. Герой его трилогии — Тартарен из Тараскона, трусоватый, хвастливый, неистребимо жизнерадостный авантюрист, в котором соединились черты Дон Кихота и Санчо Пансы, прославил Доде на всю Европу. Третья её книга «Порт-Тараскон» посвящена печальным приключениям постаревшего Тартарена на острове, затерянном в Тихом океане.

Не каждому автору удается создать литературный персонаж, чье имя станет нарицательным. Французскому писателю Альфонсу Доде это удалось. Герой его трилогии — Тартарен из Тараскона, трусоватый, хвастливый, неистребимо жизнерадостный авантюрист, в котором соединились черты Дон Кихота и Санчо Пансы, прославил Доде на всю Европу. В первой книге трилогии бесстрашный Тартарен отправляется в Алжир охотиться на львов.

10 августа 1880 года, въ часъ пресловутаго солнечнаго заката, прославленнаго Путеводителями Жоанна и Бедекера, густой желтый туманъ заволакивалъ вершину Риги (Regina montium) и громадный отель, совсѣмъ не подходящій къ суровому горному пейзажу, знаменитый Риги-Кульмъ, куда съѣзжаются на одинъ день и на одну ночь толпы туристовъ восхищаться закатомъ солнца и его восходомъ. Въ ожиданіи втораго звонка къ обѣду, мимолетные гости громаднаго европейскаго каравансарая зѣвали отъ скуви и бездѣлья по своимъ комнатамъ или дремали на диванахъ читальной залы, пригрѣтые тепломъ колориферовъ. А тамъ, снаружи, вмѣсто обѣщанныхъ красотъ природы, злилась вьюга, разнося облака снѣжныхъ хлопьевъ, да однообразно поскрипывая тускло горящими фонарями. Нечего, сказать, стоило забираться на такую высь, тащиться за тридевять земель!… О, Бедекеръ!…

Слава Богу! Наконецъ-то я получилъ вѣсти изъ Taраскона. Во все продолженіе войны я не жилъ, а только волновался!… Зная необыкновенную пылкость обитателей этого города и ихъ воинственный нравъ, я часто раздумывалъ самъ съ собой: "Что-то подѣлываетъ теперь Тарасконъ? Не поднялись ли поголовно его обыватели? Не обрушились ли они всею своею массой на варваровъ? Или и онъ подвергся бомбардировкѣ, какъ Страсбургъ, и всѣмъ ужасамъ голода, какъ осажденный Парижъ? Не сгорѣлъ ли до-тла, какъ Шатодёнъ? А, можетъ быть, въ порывѣ грознаго патріотизма, онъ взорвалъ себя, какъ Лаопъ и отчанный гарнизонъ его цитадели?…" Ничего подобнаго, друзья мои, неслучилось. Тарасконъ не сгорѣлъ до-тла, Тарасконъ не взлетѣлъ на воздухъ. Стоитъ онъ цѣлъ-цѣлехонекъ среди своихъ зеленыхъ виноградниковъ. Его улицы, по-прежнему, преизобильно залиты лучами благодатнаго солнца, погреба полны добрымъ мускатнымъ виномъ, и Рона, орошающая эти мидыя мѣста, по-прежнему, уноситъ къ морю отраженіе счастливаго городка, съ зелеными жалузи на окнахъ, съ чистенькими садиками подъ окнами и съ милиціонерами въ новенькихъ мундирахъ, марширующими по набережной.

Другие книги автора Альфонс Доде

Его звали Стен, малыш Стен.

Это был бледный и тщедушный мальчик, истинное дитя Парижа; на вид ему можно было дать десять, а то и пятнадцать лет. Когда имеешь дело с этими сопляками, никогда нельзя точно определить их возраст. Мать его умерла, а отец, бывший солдат морской пехоты, сторожил какой‑то сквер в квартале Тампль. Грудные младенцы, няни, старушки со складными стульями, нуждающиеся матери, весь мелкий парижский люд, который на этих огражденных тротуарами газонах ищет защиты от экипажей, — все они знали дядюшку Стена и буквально обожали его. Каждому из них было известно, что за его суровыми усами — грозой бродячих собак — скрывается ласковая, чуть ли не материнская улыбка и, чтобы вызвать ее, стоит только спросить этого добряка:

Книга «Заметки о жизни» вышла в издательстве Фаскелля в 1899 году, спустя три года после смерти Доде.

В предисловии к ней Юлия Доде писала: «На протяжении всей своей жизни Альфонс Доде никогда не публиковал своих разрозненных мыслей: он записывал их от случая к случаю, по вдохновению, а вдохновить его могло случайно услышанное слово, вскользь брошенное замечание. Порой он заносил их в особые тетради, но чаще — в те же самые, в которых набрасывал конспекты глав романов; они написаны на полях, либо поперек текста или обложки. И часто эта беглая заметка — всего одна строчка, пересекающая находившуюся в работе книгу, — была первой идеей, зародышем будущей книги… Те мысли, которыми он воспользовался, он вычеркивал, вымарывал толстым красным или синим карандашом… Я собирала другие, оставшиеся нетронутыми и ни с какой книгой явно не связанные…»

В наше издание включено большинство заметок из первой части: они сделаны в разные годы, с 1868-го и кончая годом смерти писателя. Заметки, связанные с поездкой в Лондон, в Венецию, со смертью Эдмона Гонкура в Шанрозе, а также записи снов и наброски будущей книги «Караван» в него не вошли. На русский язык «Заметки о жизни» переводятся впервые.

С 1874 по 1880 год Доде регулярно сотрудничал в газете «Журналь офисьель» как театральный критик. Им было написано больше двухсот пятидесяти рецензий, статей, заметок. Небольшая часть из них — ряд портретов актеров — была включена писателем в книгу «Воспоминания литератора». К концу жизни писатель отобрал еще девять статей и составил из них книгу «Между фризами и рампой», вышедшую в 1894 году в издательстве Дантю (в переводе на русский язык они вошли в Собрание сочинений изд. Пантелеева). Однако большая часть статей оставалась несобранной и, следовательно, недоступной читателю. Лишь в 1923 году Люсьен Доде отобрал шестьдесят статей своего отца и выпустил их в издательстве Фламмариона отдельной книгой под названием «Неизданные страницы театральной критики». Из этого сборника и взяты включенные в настоящее издание статьи. Все они переведены на русский язык впервые.

Я никогда не забуду моего перваго визита Тартарену изъ Тараскона; съ тѣхъ поръ прошло лѣтъ двѣнадцать или пятнадцать, а я вспоминаю его такъ живо, будто это вчера было. Неустрашимый Тартаренъ жилъ тогда въ третьемъ домѣ отъ въѣзда въ городъ по Авиньонской дорогѣ. То была хорошенькая тарасконская вилла съ садомъ и палисадникомъ, съ балкономъ, съ чистыми бѣлыми стѣнами и зелеными занавѣсками, а передъ ея дверью вѣчно толклась, кувыркалась и прыгала толпа маленькихъ савойяровъ. Снаружи домъ ничѣмъ особеннымъ не выдавался и никому не могло придти въ голову, что подъ его кровлей за простыми бѣлыми стѣнами живетъ герой. Но стоило только войти, чтобы понять, кого загнала судьба-злодѣйка въ это болѣе чѣмъ скромное жилище. Отъ подвала до чердака — все въ немъ было геройскимъ, даже садъ.

Книга Доде «Тридцать лет в Париже» вышла в издательстве Морпона и Фламмариона в 1888 году. В ней писатель собрал статьи мемуарного характера, опубликованные им в разное время в периодической печати, и дополнил очерками, написанными специально для этого сборника.

«Воспоминания литератора» Доде готовил одновременно с книгой «Тридцать лет в Париже». Вышли они тоже в 1888 году в издательстве Морпона и Фламмариона.

В центре романа – дама полусвета Фанни Легран по прозвищу Сафо. Фанни не простая куртизанка, а личность, обладающая незаурядными способностями. Фанни хочет любить, готова на самопожертвование, но на ней стоит клеймо падшей женщины.

Альфонс Доде

Эликсир преподобного отца Гоше

Перевод И. Татариновой

- Отведайте-ка вот этого, сосед, а потом посмотрим, что вы скажете.

И с той же кропотливой тщательностью, с какой шлифовальщик отсчитывает каждую бусину, гравесонский кюре накапал мне на донышко золотисто-зеленой, жгучей, искристой, чудесной жидкости. Все внутри у меня точно солнцем опалило.

- Это настойка отца Гоше, радость и благополучие нашего Прованса, сказал с торжествующим видом почтенный пастырь, - ее приготовляют в монастыре премонстрантов[1], в двух лье от вашей мельницы... Не правда ли, куда лучше всех шартрезов на свете? А если бы вы знали, до чего интересна история этого эликсира! Вот послушайте...

Альфонс Доде

Последний урок

(Рассказ мальчика-эльзасца)

Перевод Н. Касаткиной

В то утро я сильно опоздал в школу и очень боялся выговора, тем более что мосье Амель собирался спрашивать у нас причастия, а я не знал ни полслова. На миг мне пришла мысль пропустить урок и побегать на воле.

Погода стояла такая теплая, такая ясная...

Слышно было, как на опушке леса свистят дрозды и как на Рипперском лугу, за лесопильней, немцы занимаются строевым учением. Это привлекало меня куда больше, чем правила причастий, но я все же устоял и поспешил в школу.

Популярные книги в жанре Классическая проза

Положив ложку и посидев с минуту в раздумье, Апог встал. Андр украдкой оглянулся на отца и прилегшую на постель мать, шмыгнул к двери и стал потихоньку приподнимать крючок.

— Никуда не убегай, — строго сказал отец, — будешь вертеть точило.

Крючок, брякнув, упал назад. Андр обернулся, но надеяться было не на что. Мать лежала, обвязав голову платком, от нее сильно пахло приторными каплями. Когда у матери болит голова, она должна после обеда немного полежать и ей нельзя гнуть спину у точила. А отец уже взял с кровати шапку, выбил ее о ладонь и надел.

Четыре человека припали к подоконнику, опершись на локти. Пятый, долговязый, стоял позади, держась обеими руками за косяки, и тянулся лицом к самому стеклу. Так простояли они довольно долго. Головы и плечи их почти сливались с оконной нишей и темной от копоти стеной. Ниже смутно виднелись полы двух серо-зеленых немецких шинелей, ноги в сапогах, постолах и шерстяных обмотках.

В бывшей корчме стояла тишина, пока пять человек смотрели в окно. Остальные сидели или лежали на скамьях и вдоль стен, и не сводя с них глаз, ждали, будто те могли что-нибудь разглядеть во тьме весенней ночи. Изредка кое-кто. затянувшись цигаркой, причмокивал губами. Комнату наполняли белесые клубы дыма. Толстые, потемневшие потолочные балки то погружались в него, то всплывали. Смутно вырисовывались размытые очертания предметов. Казалось, помещение стало меньше и ниже.

В первое воскресенье после Иванова дня пастор Клиянского прихода Людвиг Калнпетер проснулся весь в поту.

Сердито сбросив одеяло, он лег на живот и сквозь прутья спинки кровати взглянул в окно. Так и есть — опять сплошная синева! Вся та часть небосвода, которую он лежа мог окинуть взглядом, — от противоположного берега Даугавы до пасторского дома — была без единого облачка.

А дождь был необходим. Больше всего на свете нужна была сейчас хорошая дождевая туча. Яровые гибли. Овес кое-как еще держался, но ячмень на торфяниках и на более высоких местах, где земля полегче, стал желтеть. И что особенно досадно, у самых исправных хозяев, которые обычно высевали по три мешка томасовой муки на пурвиету и никогда не забывали вовремя уплатить своему пастырю по два лата[1]

Он только третий год был тюремным священником. По окончании духовной академии он больше всего мечтал о сельском приходе, потому что был родом из деревни и даже за годы учения в семинарии и академии не мог привыкнуть к городу. На письменном столе у него стояла в зеленой деревянной рамочке открытка с видом родного села. На стене висел увядший венок из дубовых листьев, сплетенный в прошлом году сестрой, когда он гостил дома.

Облокотясь на стол и сжав виски ладонями, он смотрел на маленькую, наивно раскрашенную по краям фотографию. Смотрел и слегка улыбался. Сквозь эту улыбку проскальзывала сладкая грусть, которая у крестьян всегда примешивается к воспоминаниям о родных местах.

Из Москвы выехали вчера под вечер. Кажется, и сейчас день был на исходе. Солнца не было видно — оно осталось где-то за последними вагонами, потому что поезд шел на восток. Но на стеклах окон с левой стороны играл розовый отблеск ясного северного неба, и деревья отбрасывали длинные темные тени на скошенные и нескошенные луга. Разноголосый гомон поутих, только где-то за горами узлов, мешков, чемоданов, корзин и ящиков вяло хныкали и капризничали утомленные дневной жарой и суматохой дети.

В рубрике «Из классики ХХ века» — валлийский поэт, прозаик и драматург ДиланТомас (1914–1953). Журнал печатает несколько рассказов писателя, а также его ироническое эссе о поездке в США.

Среди хищных птиц анхор — самая редкая. Он чуть меньше орла, а сокол быстрее его. Голова анхора округлая, клюв загнут, шея длиннее, чем обычно у хищных птиц, ноги почти такие же длинные, как у ястреба. Гнездится анхор в расселинах голых, пустынных скал. Гнездо серое, неприметное и напоминает временное жилище царя в изгнании. В полёте он широко расправляет крылья, намечает свою добычу с большой высоты, кружит над ней семь кругов и только тогда падает на неё. Охотится анхор в одиночку. Не то, что стервятники, птицы тяжеловесные и живущие стаями. Одинокий и дерзкий, на головокружительной высоте, анхор высматривает свою добычу в местах, далёких от человеческого жилья. И потому не многие могут сказать, что видели всё величие его полёта, редки упоминания о нём в глубокой древности, о нём не сложены пословицы и притчи, не воспет он и в песнях.

Обрамленные части текста появляются на экране. Остальное передается игрою актеров и средствами постановки.

Поскольку в самом тексте не дано особых указаний, сцены должны исполняться в обычном ритме жизненных событий. Нужно прежде всего остерегаться однообразной и неприятной торопливости, которую слишком многие считают, по-видимому, одной из основных условностей кинематографического искусства.

Там, где на этот счет возможны некоторые сомнения, — например в сценах, где единственными событиями являются мысли действующих лиц, — лучше погрешить излишней медленностью и преувеличенным старанием выразить все намерения и все оттенки.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Последняя книга из трех под общим названием «Коллекция: Петербургская проза (ленинградский период)». Произведения, составляющие сборник, были написаны и напечатаны в сам- и тамиздате еще до перестройки, упреждая поток разоблачительной публицистики конца 1980-х. Их герои воспринимают проблемы бытия не сквозь призму идеологических предписаний, а в достоверности личного эмоционального опыта.

Автор концепции издания — Б. И. Иванов.

Он должен был остаться просто парнем на одну ночь. И все! 

Но когда вы случайно, переспали с кем-то вроде Абеля Бирча, известного миллиардера – плохого мальчика... 

Уйти не так-то и просто. 

Он невероятно великолепен, и прекрасно порочен. Татуировки покрывают каждый дюйм его мышц, его глаза прожигают вас насквозь, и его губы знают, как и куда целовать. Мистер - все включено! 

Самый настоящий типаж мужчины - шлюхи, как раз тот, что я терпеть не могу. 

Поэтому, когда мои родители сказали мне о брачном договоре с ним, я подумала, что они шутят. 

Выйти за него замуж? Меня не волнует, как громко он заставлял меня кричать в ту ночь, что мы провели с ним. Ведь я больше никогда не хочу вновь увидеть его порочную улыбку. 

Но если я не выйду за него замуж, то потеряю мою компанию. Я потеряю... все. Это чистый шантаж. 

Но его совершенно не заботит мое мнение. 

Потому что он планирует надеть мне кольцо на палец... 

Для того, чтобы заставить меня принадлежать ему... 

Чтобы я не говорила.... 

Малахай

Я дьявольски хотел ее, но сестра спарринг-партнера была под запретом. Но ввиду того, что я был ублюдком, меня это ничуть не волновало, даже если и должно было. Она была милой и невинной, но я был грязным мудаком, которому хватало женщин. Она заслуживала лучшего, но, даже зная это, я не мог не пойти за ней.

Я даже не буду пытаться отговорить себя.

Вайолет

Я знала, что мне не следовало его хотеть. Он был дерзким, имел репутацию, которая должна была заставить меня бежать в другом направлении, в общем не подарок. Но внутри меня было что-то, что тянуло к нему. Его образ плохиша был, как подлитый в огонь бензин, который бушует у меня внутри. Если бы я была умной, то ушла бы.

Но я не была умной, когда дело касалось Малахая.

Пребывание рядом с ним создаст проблемы, особенно, если узнает мой брат, Роуди, и я знаю, что рано или поздно так и будет. Я должна спросить себя, стоила ли одна ночь с Малахаем всех последствий, которые за этим последуют.

Никогда не знаешь, как повернется Судьба — только расслабишься, считая, что заслужил отдых, а она вздумает пошутить и ткнет тебя носом в снег — глотай и не жалуйся.

Вызов к Азизу Каэнни застал меня врасплох. До сих пор никому из курсантов бывать у старика не доводилось: тот был нелюдим, замкнут, и второго такого въедливого, дотошного, и без меры вредного среди наставников Академии нужно было еще поискать. Не препод, а холера. Вот именно так, Холерой, мы и называли за глаза преподавателя по навигации…