Свет в окнах

Глеб Владимирович Липецкий

Свет в окнах

Очерки

Моему молодому другу

Когда спускаются сумерки, ты протягиваешь руку к выключателю, и комната мгновенно озаряется светом. Вряд ли ты думаешь тогда о том, что свет этот дают тебе люди. Одни стоят у пультов машин, у котлов высотою с пятнадцатиэтажный дом. Другие взбираются на металлические мачты и там, на многометровой высоте, подвешивают гирлянды изоляторов, соединяют крученые в руку толщиной провода.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Смотр — иначе не назовешь мое семидневное знакомство с искусством Франции 22-го года.

За этот срок можно было только бегло оглядеть бесконечные ряды полотен, книг, театров.

Из этого смотра я выделяю свои впечатления о живописи. Только эти впечатления я считаю возможным дать книгой: во-первых, живопись — центральное искусство Парижа, во-вторых, из всех французских искусств живопись оказывала наибольшее влияние на Россию, в-третьих, живопись — она на ладони, она ясна, она приемлема без знания тонкостей быта и языка, в-четвертых, беглость осмотра в большой степени искупается приводимыми в книге снимками и красочными иллюстрациями новейших произведений живописи. Я считаю уместным дать книге характер несколько углубленного фельетона. Меня интересовали не столько туманные живописные теории, философия «объемов и линий», сколько живая жизнь пишущего Парижа. Разница идей сегодняшней французской и русской живописи. Разница художественных организаций. Определение по живописи и по встречам размеров влияния Октября, РСФСР, на идеи новаторов парижского искусства. Считаю нужным выразить благодарность Сергею Павловичу Дягилеву, своим знанием парижской живописи и своим исключительно лойяльным отношением к РСФСР способствовавшему моему осмотру и получению материалов для этой книги.

Баку я видел три раза.

Первый — восемнадцать лет назад. Издали.

За Тифлисом начались странные вещи: песок — сначала простой, потом пустынный, без всякой земли, и наконец — жирный, черный. За пустыней — море, белой солью вылизывающее берег. По каемке берега бурые, на ходу вырывающие безлистый куст верблюды Ночью начались дикие строения — будто вынуты черные колодезные дыры и наскоро обиты доской. Строения обложили весь горизонт, выбегали навстречу, взбирались на горы, отходили вглубь и толпились тысячами. Когда подъехали ближе, у вышек выросли огромные черные космы, ветер за эти космы выдрал из колодцев огонь, от огня шарахнулись тени и стали качать фантастический вышечный город. Горело в трех местах. Даже на час загнув от Баку к Дербенту, видели зарево.

О Маяковском писали многие. Его поэму «150 000 000» Ленин назвал «вычурной и штукарской». Троцкий считал, что «сатира Маяковского бегла и поверхностна». Сталин заявил, что считает его «лучшим и талантливейшим поэтом нашей Советской эпохи».

Сам Маяковский, обращаясь к нам (то есть к «товарищам-потомкам») шутливо произнёс, что «жил-де такой певец кипячёной и ярый враг воды сырой». И добавил уже всерьёз: «Я сам расскажу о времени и о себе». Обратим внимание, рассказ о времени поставлен на первое место. Потому что время, в котором творил поэт, творило человеческие судьбы.

Маяковский нам ничего не рассказал. Не успел. За него это сделали его современники.

В документальном цикле «Главная тайна горлана-главаря» предпринята попытка взглянуть на «поэта революции» взглядом, не замутнённым предвзятостями, традициями и высказываниями вождей. Стоило к рассказу о времени, в котором жил стихотворец, добавить воспоминания тех, кто знал поэта, как неожиданно возник совершенно иной образ Владимира Маяковского, поэта, гражданина страны Советов и просто человека.

В течение первых десятилетий нашего века всего несколько человек преобразили лик мира. Подобно Чаплину в кино, Джойсу в литературе, Фрейду в психологии и Эйнштейну в науке, Пикассо произвел в живописи революцию, ниспровергнув все привычные точки зрения (сокрушая при этом и свои взгляды, если они становились ему помехой). Его роднило с этими новаторами сознание фундаментального различия между предметом и его изображением, из-за которого стало неприемлемым применение языка простого отражения реальности. Обнаружилось, что можно выразить разницу между реальностью и формой. Живопись Пикассо стала первым очевидным свидетельством этого переворота в сознании и тех возможностей, которые открывались с его помощью для авантюрного художника. Авантюрный художник — возможно, это самое точное определение его личности.

Антуан де Лавуазье считается основателем современной химии. В 1789-м, в год взятия Бастилии, он сформулировал закон сохранения массы, после чего средневековая алхимия уступила место новой науке — химии. Незадолго до этого Лавуазье открыл важнейший для жизни элемент — кислород, а несколько лет спустя предложил десятичную метрическую систему. Он был не только ученым, но и неутомимым общественным реформатором, считавшим, что современное государство должно управляться разумом, а его богатство — основываться на всеобщем образовании и науке. Государственная деятельность Лавуазье закончилась революционным трибуналом, по решению которого его казнили на той же площади, где был гильотинирован Людовик XVI.

Редколлегия серии и историко-методическая комиссия Института истории естествознания и техники АН СССР по разработке научных биографий деятелей естествознания и техники

В книге рассказывается о жизни и творчестве А. Т. Болотова, замечательного ученого второй половины XVIII и первой четверти XIX в. Многими крупными открытиями он внес заметный вклад в развитие сельскохозяйственной биологии и агрономии. А. Т. Болотов был художником и архитектором, литератором и публицистом, натуралистом и медиком. Болотов широко использовал свои научные разработки в практических целях. Творческое наследие А. Т. Болотова огромно, многое из его работ еще ждет своих исследователей. Его перу принадлежат знаменитые автобиографические записки, отображающие быт и культуру России XVIII в.

Книга рассчитана на широкий круг читателей.

Пальмиро Тольятти // Клара Страда-Янович. Фрагменты прошлого. Мой дальний Восток - М., 2015. - С. 117-122.
Евгений Евтушенко. Письмо Витторио Страде // Vittorio : междунар. науч. сб., посвящ. 75-летию Витторио Страды. - М., 2005. - С.15-19.
Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

БОРИС ЛИПИН

НАЦМЕНКА

Рассказ

Она была гречанка. Однажды она рассказала, как на уроке физкультуры вогнала в краску преподавателя, заставлявшего ее и ее подругу-грузинку подымать повыше ноги:

- Мы девушки нацменки. У нас бедра широкие. Мы так не можем.

Это слово - "нацменка" - ему очень понравилось. Она была красива. Огромные темно-коричневые блестящие глаза, черные брови и длинные вьющиеся волосы. Дитя гор. Что-то от врубелевских красавиц из иллюстраций к "Демону". Таких лиц в Ленинграде не встретишь, другой генотип.

Семён Израилевич Липкин

КАРТИНЫ И ГОЛОСА

Драматическая повесть

Часть первая

Картина первая

Пролог

Одесса, 1969 год. Я сворачиваю за угол - и не узнаю улицу. Костецкая? Болгарская? А мне хотелось выйти на Мясоедовскую. Почему-то именно на Мясоедовскую. Для нас, жителей города, наименования улиц заключали в себе целый мир, и мир, в них заключенный, не менялся, он по-прежнему был миром детства, веселой красноречивой нищеты, тихого увядания и бурной жизнедея-тельности, хотя сами наименования улиц менялись. Например, я знал, что Мясоедовская теперь - улица Шолом-Алейхема.

Семен Израилевич Липкин

СТРАНИЧКИ АВТОБИОГРАФИИ

Мне было восемь лет, когда я поступил в пятую одесскую гимназию, в старший приготовительный класс. В нашем околотке я был единственным неправославным мальчиком, ставшим учеником казенной гимназии. Шел 1919 год, городом овладела добровольческая армия Деникина. Экзамены были трудными, так как, чтобы быть принятым, мне надо было сдать все предметы только на пятерки. Особенно запомнился тот экзамен, который принимали сразу три преподавателя - русского языка, истории и Закона Божьего. Я должен был прочесть стихотворение "с выражением", объяснить его грамматический строй, назвать коренные слова (то есть с буквой "ять"), ответить на вопросы, связанные с историей,стихотворения подбирались экзаменаторами соответствующим образом. На мою долю выпала пушкинская "Песнь о вещем Олеге". Дело пошло хорошо, я даже ответил на вопрос историка, как называлась столица хазарского царства,- Итиль: этого в учебнике не было, историк ко мне придирался, но я знал об этом городе, потому что любил читать книги по истории средних веков. Книгами меня снабжали соседи по двору - старшеклассники. Но историк вдруг спросил: "На каком языке говорили хазары?" Я был достаточно смышлен, чтобы понимать, что ответить: "на хазарском" - было бы ошибкой, здесь - явная ловушка, и, отчаявшись, сказал: "Не знаю". Тем самым отрезал себе дорогу в гимназию. За меня заступился батюшка: "Нельзя так",- сказал он историку. Мне вывели пятерку.

Семен Липкин

Там, где смыкаются забвенье...

* * *

Там, где смыкаются забвенье И торный прах людских дорог, Обыденный, как вдохновенье, Страдал и говорил пророк.

Он не являл великолепья Отверженного иль жреца, Ни язв, ни струпьев, ни отрепья, А просто сердце мудреца.

Он многим стал бы ненавистен, Когда б умели различать Прямую мощь избитых истин И кривды круглую печать.

Но попросту не замечали Среди всемирной суеты Его настойчивой печали И сумасшедшей правоты.