Существо (психологический портрет)

Кани Джеронимо

Существо

психологический портрет

Оно маленькое. По строению тела, очень похоже на пингвина. У него большие зеленые глаза. Оно пушистое. Правда его шерстка очень быстро пачкается, поэтому ему приходится по несколько раз в сутки принимать душ. Гораздо больше, чем два раза. И гораздо больше, чем надо любому из существ, существующих на планете.

Оно много молчит. Предпочитает не вступать в контакт, хоть и не боится людей. Только одиночества. Конечно, оно любит бывать одно и размышлять о жизни. Но это вовсе не значит, что оно одиноко. Если его прогоняют, оно никуда не уходит, надеясь, что это всего лишь эмоции. Но если оно видит, что его прогоняют по настоящему, оно уходит. Вот таких моментов существо боится больше всего. Потому, что вслед за ними, как раз и наступает одиночество. Даже если его потом попросят вернуться, оно все равно уже будет одиноким.

Другие книги автора Кани Джеронимо

Кани Джеронимо

Лола

Лола проснулась. Встала с постели и прошла в ванную. Из зеркала на нее смотрела абсолютно голая девушка с татуировкой на животе и крашенными в огненно рыжий цвет волосами.

- Ненавижу тебя, - со злобой сказала Лола своему отражению.

Она повернула краны и подставила под теплую воду свое тело. Постояв минут пять под душем, Лола выключила воду, и, не вытираясь, прошла на кухню, оставляя после себя мокрые следы.

Кани Джеронимо

Кровь с молоком

Ботинки, они как люди. Они стареют. Их надо чистить. Особенно зимой. Соль выступает практически сразу, как приходишь домой. И даже если смыть ее водой, то стоит им высохнуть, как соль появляется снова.

Их кожа становиться старой. Они изнашиваются. Их выбрасывают. А потом забывают.

Бывает так, что будущее есть, а смысла в этом будущем нет.

А бывает и наоборот, смысл есть, а вот будущего нет.

Кани Джеронимо

История "красоты"

Когда я начинал писать "Красоту", я и не думал, что через пару месяцев после ее выхода многие будут называть меня Тимуром.

Идея написать повесть появилась теплой майской ночью по дороге домой. Тогда я еще не был один, а потому сюжет в голове отличался от того, который получился в написанной повести.

Придя домой, я сел за стол, и под тусклым светом настольной лампы написал первую главу. Позже и первая глава претерпела значительные изменения в виду произошедших событий.

Кани Джеронимо

Ярость

- Десерт Игл?

- Есть.

- Глок?

- Обрез?

- Есть.

- Запасные патроны?

- Есть.

- Охотничий нож?

- Есть.

- Мачете?

- Есть.

- Моток широкой клейкой ленты... Прозрачная... Есть?

- Есть.

- Перчатки?

- Есть.

- Удавка?

- Есть.

- Веревка?

- Есть. Только мыла для полного счастья не хватает.

- Шутник... Спички непромокаемые. Десять коробков...

Кани Джеронимо

Любовь

Omnia vincit amor,

Et nos cedamus amori.

Все побеждает любовь

покоримся и мы любви.

О любви сказаны миллионы слов и написаны горы книг. Есть формулы любви, научные определения, философские трактаты. И все же для каждого человека, вступающего в жизнь, любовь - это что-то таинственное, что-то непонятное, что можно постигнуть, лишь пройдя самому этот путь обретения и потерь. Нередко так бывает, что прошлый опыт и формирует точку зрения на это старое как мир и столь же загадочное чувство - любовь!

Кани Джеронимо

[НГ]

Каждый Новый Год ожидаешь чуда... Его ждешь, и ждешь... а оно не приходит... И не придет... Так получается, что в бой курантов думаешь, что вот-вот, еще чуть-чуть, оно сейчас придет... Часы пробили полночь... Шампанское полилось рекой... И через мгновение все уже уплетают салат и запивают его вином... А ты стоишь и не знаешь: садиться тебе за стол или пойти и повеситься...

Каждый год я жду чуда на Новый Год... С самого детства... А его так и не было... И будет ли...

Кани Джеронимо

Разговор о литературе... и не только

Что сейчас читаю люди? Что сейчас читает молодежь? Я еду в метро и смотрю на обложки книг пассажиров: Незнанский, Донцова, Полякова... Пауло Коэльо. "Алхимика", в основном, читают девушки. Почему? Потому что это самый МОДНЫЙ автор сегодня. Я не скажу, что Коэльо плохо пишет. Но это не та литература, которая сейчас нужна современным людям, молодым людям, наконец, просто мыслящим людям.

Кани Джеронимо

Пульпа

Айлурофобия, кинофобия, офидофобия, аквафобия, акрофобия, никтофобия, пирофобия, охлофобия, стазифобия, аматофобия, мизофобия, неофобия, панофобия, трихофобия, фобофобия, фонофобия, дисморфофобия, трискайдефобия, амаксофобия, базилофобия, стазибазифобия...

Страх котов, страх собак, страх змей, страх воды, страх высоты, страх тьмы, страх огня, страх толпы, страх стоять, страх пыли, страх грязи, страх нового, страх всего, страх волос, страх страха, страх звука, страх воображаемых дефектов внешности, страх числа тринадцать, страх ездить на транспорте, страх ходьбы, страх вертикального положения и ходьбы...

Популярные книги в жанре Публицистика

«Трудолюбие и даровитость г. Соловьева всем и давно известны. Кроме лекций университетских, кроме пространных статей, помещаемых в журналах, сборниках, ведомостях, г. Соловьев нашел время для обрабатывания и издания в свет важного труда, «Русской истории». Первый том перед нами. Уважая вполне даровитость автора, желая ему продолжать идти вперед, мы, однако, не согласны со многими его воззрениями. Критики на сочинение г. Соловьева уже появились…»

«После статьи, напечатанной в „Молве“, об испытании в искусствах воспитанников и воспитанниц Московской театральной школы, я дал тебе слово описывать школьные спектакли. На сих днях, к большому моему удовольствию, удалось мне видеть один из них, и я исполняю мое обещание. В школе играли два водевиля: „Теобальд, или Возвращение из России“, и „Два учителя, или Осел осла дурачит“…»

«…Я уверяю Вас, что я давно бескорыстно или даже самоотверженно мечтал о Вашем юбилее (я объясню дальше, почему не только бескорыстно, но, быть может, даже и самоотверженно). Но когда я узнал из газет, что ценители Вашего огромного и в то же время столь тонкого таланта собираются праздновать Ваш юбилей, радость моя и лично дружественная, и, так сказать, критическая, ценительская радость была отуманена, не скажу даже слегка, а сильно отуманена: я с ужасом готовился прочесть в каком-нибудь отчете опять ту убийственную строку, которую я прочел в описании юбилея А. Н. Майкова (тоже высокоценимого мною, признаюсь, с несколько меньшим субъективным пристрастием).

Какая же была эта убийственная строка? …»

© Вл. Гаков, 1980

Уральский следопыт.— 1980.— 1.— С. 55-56.

Публикуется с любезного разрешения автора — Пер. в эл. вид Ю. Зубакин, 2001

«Расскажите, пожалуйста, о том, как возникли НФ журналы, — просит нас Николай Попов из Тюмени.— Читал, что за границей их развелись десятки. Верно ли? Расскажите также о премиях, которые присуждаются за фантастику. И еще — о Гернсбеке. Почему именно его американцы называют «отцом фантастики»?

Пользуясь газетными сообщениями, Добролюбов приводит дополнительные сведения о ходе борьбы народа Италии с предательской политикой французского правительства. В заметке идет речь об отказе итальянского народа подчиниться условиям договора 1859 года и о решении национальных собраний Тосканы, Модены, Пармы и Романьи, подтвержденном плебисцитом, присоединиться к Пьемонту. Добролюбов приводит материал, свидетельствующий о том, что в центральных областях Италии формируется армия, во главе которой становится национальный герой Джузеппе Гарибальди.

ШЕЛЛЕР, Александр Константинович, псевдоним — А. Михайлов (30.VII(11.VIII).1838, Петербург — 21.XI(4.XII). 1900, там же) — прозаик, поэт. Отец — родом из эстонских крестьян, был театральным оркестрантом, затем придворным служителем. Мать — из обедневшего аристократического рода.

Ш. вошел в историю русской литературы как достаточно скромный в своих идейно-эстетических возможностях труженик-литератор, подвижник-публицист, пользовавшийся тем не менее горячей симпатией и признательностью современного ему массового демократического читателя России. Декларативность, книжность, схематизм, откровенное морализаторство предопределили резкое снижение интереса к романам и повестям Ш. в XX в.

ШЕЛЛЕР, Александр Константинович, псевдоним — А. Михайлов (30.VII(11.VIII).1838, Петербург — 21.XI(4.XII). 1900, там же) — прозаик, поэт. Отец — родом из эстонских крестьян, был театральным оркестрантом, затем придворным служителем. Мать — из обедневшего аристократического рода.

Ш. вошел в историю русской литературы как достаточно скромный в своих идейно-эстетических возможностях труженик-литератор, подвижник-публицист, пользовавшийся тем не менее горячей симпатией и признательностью современного ему массового демократического читателя России. Декларативность, книжность, схематизм, откровенное морализаторство предопределили резкое снижение интереса к романам и повестям Ш. в XX в.

«…Потомство! достоин ли я был имени гражданина Российского? Любил ли Отечество? верил ли добродетели? верил ли Богу?.. Я не знал нужды по своей бережливости и по милости Божией, но не имел достатка, имея многочисленное семейство, без способов воспитывать детей, как бы мне хотелось…»

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

"Размышление о религии и вере"

Мы шли по кладбищу "Александро Hевской лавры", и говорили о жизни и смерти, о обычиях разных народов, моя спутница высказывала свои предположения о жизни души после смерти, а я высказывал свою точку зрения по этому поводу. Так незаметно мы подошли к захоронению священнослужителей. Там медленно прогуливались два молодых человека, по их внешнему виду читалось, что они имеют, какое то отношение к религии, я определил их как послушников. Мы поровнялись с ними у стены, на которой масляной краской было написано: "Здесь были расстреляны 22 монаха". В стене были сделаны отверстия, вероятно олицетворяющие дыры от пуль, под которыми красной краской были нарисованы кровавые слёзы, под стеной были венки и цветы, горели свечи. Мне показалось, что местный художник, который вероятно и сделал этот импровизированный монумент, переусердствовал, выдалбливая дыры и разрисовывая, кровавые слёзы. И я шёпотом сказал своей девушке: "И не лень им было дырки выдалбливать?" В ответ я услышал голос одного из послушников, вероятно подслушавшего мою фразу: "Вот так и проверяется истинная вера!", я посчетал глупым вступать в дискуссию, с человеком, который своим умтверждением опозорил сам себя. Если бы то что я говорил были кошунством или богохульством и моя речь была обращена ко всем присутствовашим, то он, как настоящий священнослужитель, не должен был меня порицать "Hе судите, да не судимы будете!", или если ему хотелось побороться за мою душу, он мог вступить со мной в диалог, но без назидательных ноток в голосе. Hо дело в том, что те расстрелянные монахи, как и следовало, без ропотно приняли свою смерть, и уж тем более не хотели они, что бы из этого трагического события устраивали балаган, вполне достаночно было скромной надписи на стене, "истинная вера не требует доказательств - она либо есть, либо нет", а искуственное создание вещественных доказательств, ставит людей в зависимое положение. "Hовый завет" - а нужна ли была эта книга? Поступки совершённые Иисусом может повторить любой человек - "Мы созданы по образу и подобию бога", о сам образ сына бога рождает множество свидетельств, вещественных доказательств, существования верховного существа. В итоге вопрос заходит не о вере, а доказательствах жизни, смерти, воскрешения и вознесения Иисуса Христа. Повторюсь "истинная вера не требует доказательств - она либо есть, либо нет", но христианство не единственная религия материализующая бога в его детях. Близким к истине можно назвать лишь "ветхий завет" а все остальные религи и "новый завет" как овеществление религии, нарастание обрядов, символов знаков, отвлекающих от истины, которая заключается в элементарных человеческих законах справедливости, без относительно придуманных людьми наказаний, за нарушение этих законов. Ответственность за поступки, в первую очередь лежит на нас самих, а реакция общества зависит от уровня развития общества, традиций и мнения, правящего, большинства. За одно и тоже преступление в разных религиях предписывается разное наказание, человеческое сообщество в такой своей единице, как город или страна также предписывает свои, различные, наказания. Hо при этом никто не вспоминает о возвращаемом причинённом зле. Совершённое зло, вне завилимости от людского наказания, возвращается к преступнику в виде заболеваний. Считается, что у злословящих людей проблеммы с зубами. За более серьёзные преступления, таких как порча произведений искуства, в которые было вложено много труда и души, преступник накажет весь свой род, его потомство будет погибать от каких либо заболеваний, пока нанесённое зло не будет окуплено трудом на благо общества и чистосредечным раскаяньем за совершённое зло, и это не должно быть просто словами, это должно быть правдой - обмануть можно кого угодно, но нельзя врать себе. Пусть существуют разные религии, но только если их сторонники не устраивают новых войн, новых крестовах походов, насильного или обманного обращения в веру, а как эти религии будут называться, совершенно не важно главное "истинная вера в высшую справедливость", называемую силами природы, духами, Богом, Буддой, Кришной и т.д....... ..

С.Джимбинов

Эпитафия спецхрану?..

Все знают, что в 1955-1956 годах из лагерей вернулись сотни тысяч репрессированных людей. Но далеко не все знают, что совсем недавно, в 1987-1989 годах, сотни тысяч книг были освобождены из специальных концентрационных лагерей, где они томились по пятьдесят и даже по шестьдесят лет. Так что сроки у книг были еще побольше, чем у людей. Правда, им и жить положено дольше. И "вышка" ("высшая мера наказания" или "высшая мера социальной защиты") для них тоже была: через сожжение, сдачу в макулатуру на переработку... Лагеря для книг называются у нас отделами специального хранения, или сокращенно - спецхран. Хорошо помню, как я узнал об их существовании. Я учился на втором или третьем курсе Литературного института. В иностранном каталоге Ленинской библиотеки мое внимание привлек курс лекций на английском языке - "Для молодого писателя"; я заказал книгу, но в ответ получил отказ: книга не числится по данному шифру, она переведена в отдел специального хранения. Я не огорчился, живо представил себе, что это одна из тех хрупких американских книг без переплета, которые рассыпаются по листам от неосторожного пользования и, естественно, требуют особого хранения. Не без труда нашел я отдел спецхрана в лабиринте библиотечных комнат. За столом сидели две девушки. Одна взглянула на мое требование и сказала, что для получения книги нужно специальное письменное ходатайство с места работы. А узнав, что я студент второго курса, добавила нечто совсем неожиданное для меня: это отдел закрытой книги, здесь могут работать только студенты-дипломники и строго по теме диплома, так что приходите, когда будете на пятом курсе. Вот как обмануло меня когда-то наше пристрастие к непрямым, эвфемистическим названиям. Вместо честного "отдел запрещенных книг" - "книги специального хранения". Вместо честного "пытки" - "методы активного ведения следствия". Тогда я еще не знал "1984" Дж. Оруэлла с его изумительной последней главой о принципах "новоречи", или "новояза" (сам роман, разумеется, тоже был у нас в спецхране). Что касается слова "спец", то в обществе, провозгласившем всеобщее равенство, его ожидала головокружительная карьера - от "спецпайков" и "спецшкол" до совсем уж зловещих "спецотделов" и "спецчастей". Тут я позволю себе небольшое отступление. В нашем языке важную, драгоценнейшую его часть составляют слова с сакральным ореолом, связанные с богослужением. Их излучение незримо пронизывает язык. Свете тихий, свет невечерний ложится и на предметы домашнего обихода. Так "комната" становится "светлицей" и "горницей" (не забыли еще, что значит "горнее", "горе имеем сердца"?). Превращение светлицы и горницы в "жилплощадь" есть часть единого процесса перехода от идеализма к материализму. Характерно, что в словосочетании "жилплощадь" слова стиснуты, как в коммуналке. В словосочетании "спецхран" оба слова с ампутированными конечностями. О, эта вакханалия аббревиатур и усечений, начавшаяся даже не в 20-е, а несколько раньше, перед революцией ("кадеты", "эсеры", "эсдеки")! Это болезнь языка, за которой скрывается болезнь души: слово перестает восприниматься в его образной функции и становится инструментом и оружием. Живые слова уходят из языка, а на смену приходят слова-мутанты: "компромат", "беспредел". Слова вернутся, когда вернется настрой души, который их породил. Этот настрой создаст и новый уклад жизни. Но пора перейти от термина "спецхран" к обозначаемому им явлению. Сделаю оговорку, что речь у нас пойдет только об идеологическом спецхране, мы не будем касаться так называемых спецвидов научно-технической литературы для служебного пользования, которая тоже хранится в спецхране. Идеологический спецхран - книжный ГУЛАГ - имеет свои причудливые особенности, которые не просто понять и тем более - объяснить. Первая неожиданная черта: в нем практически нет русских дореволюционных книг. Тем более не попали в спецхран дореволюционные русские газеты и журналы. Богатейшая русская - антисоциалистическая н антимарксистская литература, вышедшая до 1917 года, осталась вне колючей проволоки спецхрана. Помню, как изумлен я был, найдя в общем каталоге (спецхран вообще не входит в такие каталоги) книгу А. Богданова "Падение великого фетишизма", вся вторая половина которой - "Вера и наука" - является ответом на книгу В. Ильина "Материализм и эмпириокритицизм". Что же тогда у нас в спецхране, если это в открытом фонде? - подумал я. А дело в том, что книга А. Богданова была защищена годом своего издания - 1910-м. На дореволюционные книги и журналы просто махнули рукой. Впрочем, речь у нас только о Библиотеке им. В. И. Ленина. Не уверен, что книгу Богданова можно найти в самой хорошей областной библиотеке. Кроме того, чтобы быть совсем точным, некоторое небольшое количество дореволюционных книг в спецхран все-таки попало. Это так называемая расистская литература и порнография. Последний раздел нельзя вспоминать без улыбки: там числился, например, невиннейший - по современным представлениям - роман Октава Мирбо "Дневник горничной". Итак, дореволюционных изданий в спецхране почти нет. Что же есть? Богатства спецхрана вплоть до самого последнего времени (1987-1988 годов) были прямо-таки фантастичны! Я знал людей, которые только там и могли читать. На языке цифр это выглядело так: более трехсот тысяч названий книг, более пятисот шестидесяти тысяч журналов, не менее одного миллиона газет. Почему их не выпустили на свободу в 1955-1956 годах? Почему задержали на тридцать с лишним лет? Боюсь, что одной фразой на этот вопрос не ответишь. Сначала разберемся, что же это за книги и журналы? Условно я бы разбил их на четыре категории. I. Книги, журналы и газеты, выходившие ж 1917-1921 годах и не прошедшие советской цензуры: издания белых, "зеленых", "батьки нашего Махно", деникинцев, врангелевцев и колчаковцев. Книг здесь немного, около 300 названий, но периодики изрядное количество. В спецхране и сейчас стоит ящичек с наклейной: "Русские газеты 1917-1921 гг.". Для историка революции и гражданской войны материал бесценный. Гласность нашего времени коснулась этой частя спецхрана меньше всего. В основном все осталось на своих местах. II. Книги 1918-1936 годов, изданные на советской территории и прошедшие цензуру, в которых упомянуты имена или приводятся цитаты из сочинений не реабилитированных до 1986-1988 годов деятелей партии и государства, в первую очередь - Л. Троцкого, Г. Зиновьева, Л. Каменева, Н. Бухарина. А. Рыкова и, разумеется, сочинения самих этих авторов. Таких книг было от семи до восьми тысяч названий. Среди них много политпросветовской и агитпроповской литературы 20-х годов: ведь достаточно было назвать имя председателя Реввоенсовета (Троцкого), председателя Совнаркома (Рыкова) или председателя исполкома Коммунистического Интернационала (Зиновьева), и книга автоматически попадала после чисток 30-х годов в спецхран. Книги с именем Троцкого без ругательных эпитетов выходили по 1929 год включительно (год его высылки из СССР), а с именем Бухарина - по 1936 год включительно. Почти все книги этой категории после 1987-1988 годов освобождены, то есть переведены в открытый фонд. III. Книги, журналы и газеты на русском языке, изданные в Западной Европе США, Южной Америке, Азии и Австралия, эмигрантская литература. Это, может быть, самый интересный для нас раздел спецхрана. К сожалению, никаких цифр привести здесь не могу. Известно только, что 99 процентов русскоязычных эмигрантских изданий шло в спецхран. Даже сборники стихов, где не было ни одной строки о политике. Этот раздел в Ленинской библиотеке весьма богат. Я знаю, что вскоре после войны из Праги привезли несколько вагонов книг из очень хорошей русской эмигрантской библиотеки. Хуже с послевоенными книгами, так как заказывать их боялись или не решались ("Мы не можем тратить валюту на материальную поддержку эмигрантского отребья", - сказала мне в те годы одна из сотрудниц отдела.) Книги поступали в библиотеку бесплатно, как "Дар Главлита" - плод бесчисленных конфискаций на международном почтамте, в таможне или во время обысков. Некоторые мои знакомые находили здесь посланные лично им с дарственной надписью книги Б. Зайцева, В. Набокова и т. д. Сколько раз, перевернув книгу, на предпоследнем форзаце я находил пометку карандашом "Дар Гл.". Полностью название нашего цензурного ведомства писать не решались; и так понятно, кому надо. Комплектовать целый раздел национальной библиотеки за счет конфискаций у своих граждан - не позор ли? Сейчас, по-видимому, стали кое-что заказывать, но все-таки далеко-далеко не все. В 1987-1989 годах "открыли" примерно 80 процентов этих книг. IV. Книги, газеты и журналы на иностранных языках. Это, бесспорно, самый большой раздел спецхрана, в несколько раз превышающий остальные три вместе взятые. Начнем с периодики. Все "буржуазные", то есть немарксистские и некоммунистические газеты и общественно-политические журналы шли сюда независимо от содержания (разумеется, выписывается далеко не все, так как валюты вечно не хватает). Сюда шли "Тайме", "Фигаро", "Штерн" и "Ньюсуик". Это особенно постыдная часть нашего спецхрана. Заколоченное окно в Европу. Железный занавес. Лет двадцать назад был шумный скандал с конфискацией властями ФРГ одного номера журнала "Шпигель". Как включилась наша пресса, вступившись за мужественного издателя Аугштейна! Но ведь у нас все номера "Шпигеля" (в том числе и этот) были запрещены к продаже и автоматически шли в спецхран. Книг здесь больше 260 тысяч названий. Достаточно было найти один неодобрительный абзац о нашей идеологии в толстенном томе в 700-800 страниц - и весь том преспокойно отправлялся в спецхран. Даже мимоза не обладает такой чувствительностью к неосторожному прикосновению. И сколько же было такого пустого чтения с единственной целью выловить крамольную фразу или абзац! На многих десятках языков, вплоть до самых экзотических: суахили, малаялам. Теперь этот раздел освобожден почти полностью. По нынешней официальной формулировке запрещена только литература, призывающая к насильственному ниспровержению нашего политического строя, книги, сеющие рознь между народами, и порнографические. Когда-нибудь напишут подробную историю советской цензуры и спецхрана. Сейчас для этого не пришло еще время, да и архивы все закрыты. Цензура возникла буквально на другой день после октябрьского переворота: уже 26 октября (ст. стиля) 1917 года была запрещена, например, кадетская газета "Речь", а летом 1918 года - все оппозиционные газеты, включая горьковскую "Новую жизнь". Не без труда нашел я дату организации Главлита: декретом Совета Народных Комиссаров от 6 июня 1922 года при Наркомпросе создано Главное управление по делам литературы и издательств - Главлит. С первых дней его возглавил Павел Иванович Лебедев-Полянский, бывший в 1917-1919 гг. правительственным комиссаром литературно-издательского отдела Наркомпроса, где выполнял, очевидно, те же цензорские функции. Первые упоминания о спецхране относятся к 1923 году; в инструкции за подписью Н. Крупской, П. Лебедева-Полянского и М. Смушковой сказано: "Не более двух экземпляров всех изъятых в качестве вредных и контрреволюционных книг должны быть оставлены в центральной библиотеке. Такие книги должны храниться в особо запертых шкалах и выдаваться исключительно для научных и литературных работ" (*).

Он как ураган ворвался в ее тихую размеренную жизнь, этот загадочный, властный Джон Сэндел. И вместе с ним в ее жизнь вошли опасность и тайна. Он уверил ее, что спасет от смертельной опасности, но кто спасет ее от сжигающей сердце страсти?

Героиня романа «Дыхание бури» Бренна Слоун, юная белокурая красавица, казалось, сошедшая со страниц волшебной сказки, привыкла полагаться в жизни только на саму себя. Талантливая актриса, она твердо намерена сделать свою карьеру без посторонней помощи, потому что Бренна твердо усвоила – за помощь, особенно если она исходит от мужчин, нужно всегда платить.