Сударь хаос

Валерий Вотрин

СУДАРЬ ХАОС

Но вот уже прошли часы и годы,

А как высокомерен он в неволе,

И мы с ним оба лишены свободы,

Он прост, но он еще не понят и не боле

Эдна Сен-Винсент Миллей

К утру Бонифас ждал гостя. По такому случаю он поднялся еще засветло, чтобы приготовить все к его приходу. Солнце еще не встало, но уже наступило в воздухе некоторое просветление, и в нем отчетливо вырисовались кроны цветущих в саду персиков. Кондульмер был ранней пташкой, ему, как и Бонифасу, нравилось любоваться восходом, и поэтому такой визит мог показаться странным любому, но не им.

Другие книги автора Валерий Генрихович Вотрин

Кто-то сказал — чудны дела Твои, Господи. Точно сказал. Только для сказавшего-то это, небось, так, красное словцо, а некоторым эти чудные дела что ни день лицезреть. Помню, в первый раз ослица со мной заговорила, точно с древним пророком. Иа, иа, говорит, болван ты, Ахлай, куда идем, там же пустыня! Смотрю — точно пустыня. А ведь по воду шли. Ну задумался, о делах Господних, о пророках, мало ли о чем. А она мне — болван, мол! Изумился я донельзя, прибежал в город, к старейшинам стучусь, воплю гласом: ослица взговорила, ослица! Они, значит, на меня смотрят. Я им, уже потише: ослица взговорила. Они мне — и что она сказала? Я, уже шепотом: болваном назвала. Они смеются — а правду ведь сказало безгласное животное. И усомнился я, что она со мной заговорила. Подхожу к ней (она еще на лугу Менахии паслась) и строго так вопрошаю: отвечай, Божья тварь, вправду ли ты со мной заговорила или это бесовское наваждение? Она поднимает голову, спокойно так на меня смотрит, ничего не отвечает. Я ей еще раз, построже — отвечай, говорю, когда спрашивают. Откликается спокойно — а бесовское наваждение, говорит. Задумался я — может, и впрямь наваждение, поди отличи! И тут она мне — ну и болван же ты! Одно слово — Ахлай. Ну заговорила я с тобой, и то по необходимости — ты ведь прямиком в пустыню перся, где ни воды, ни еды, одни камни да скорпионы. А ты нет бы спасибо сказать — еще мне выговариваешь. Так это мне, говорю, старейшины выговаривают, с тебя спроса нет, безгласное ты животное, и все тут. Она качает головой — эх, Ахлай, Ахлай… Ну, продал ее, пусть другим о пустыне рассказывает. Но с тех пор так и повелось — то ангел явится, то козы укажут на место со свитками, то еще что. Прибегаю к старейшинам, зенки выпучив: ангел явился, ангел явился! Ну, идут, в сомнении качая головами, а там вместо ангела — идол торчит на холме. А вместо свитков — гора песка. Уже и за волосы таскали, и внушали: помнишь, что сказал Господь Моисею? Сказал, мол, что если человек то-то и то-то, то Я, значит, обращу лице мое на человека того и истреблю его из народа его. А ты, Ахлай, что? Ложное говоришь, и уже не в первый раз. Ужо истребит тебя Господь! Ну, забоялся я — а ну как истребит? Страх Божий — великое дело, сразу дурноту-то из башки вышиб. И тут снова является мне чудное дело. Еще, помню, сижу у реки и думаю — гроза собирается, вот будет вода для сынов Израиля, а то от засухи совсем истомились. Потемнело кругом, погода ну впрямь для чудного дела. Как подумал, вижу — от севера идет с ветром облако великое и клубящийся огонь с таким, значит, сиянием вокруг. Мама дорогая, думаю, это дело, похоже, всем чудесам чуднее. Приглядываюсь — в пламени как бы четыре животных, похожих на человека. У каждого — четыре лица и четыре крыла. А ноги-то прямые, и ступни как у тельца, и крылья — два разделены, а два соприкасаются. И такой от них огонь, что глаза слепит. А подле животных этих по колесу, на вид как топаз, и словно колесо в колесе, и ободья высоки и ужасны, ибо полны глаз. Короче, всего и не опишешь. И шум шел от них, как бы шум вод, и понял я, что это — вихрь и слава Господня. Все это прокатилось куда-то мимо меня и скрылось, а я долго еще не мог опомниться. Вот, думаю, слава Господня, вот, думаю, глаза, вот, думаю, животные. И вдруг вскочил да как рванул в город. А там — к старейшинам, и все отдышаться не могу, и хочу сказать, и дыханья не хватает, а они на меня смотрят. Наконец, один, Песахия, спрашивает — опять что-то видел, Ахлай? Ага, говорю, видел, и такое, чего вовек не описать. А ты попробуй, говорит. Да, говорю, тут одно слово — галгал. Они переглядываются — галгал, значит? Ага, говорю, галгал такой, и показываю руками, весьма образно. Они смотрят друг на друга и говорят — ну, что будем с ним делать? Говорили ему — Господь истребит. Не слушает. Говорили — быть такого не может. Может, говорит. И на тебе — галгал. Прямо, говорят, издевается над нами. Тебя, спрашивают, может, в пустыню бросить, к шакалам? А? Чтобы ты с ними поговорил? Не надо, говорю, к шакалам, а только был этот галгал, такой он, говорю, великий и страшенный. И руками показываю. Смотрят на меня, ничего не говорят. Чувствую, и впрямь скоро буду с шакалами беседовать. И ка-ак прысну оттуда, только они меня и видели, старейшины эти. И к реке. Вот сяду тут, думаю, и буду сидеть, покуда слава Господня не вернется. А потом я ей все про старейшин этих расскажу, все поведаю как на духу. Вот, наверно, смехота-то будет — сидят они в доме своем, и вдруг слава Господня к ним является. Небось забегаете, голубчики, будете на лица свои падать, молитвы творить, устрашаться. Сижу я так, усмехаюсь, вечер уже настает. И вдруг — шум как бы от многих вод, и вот — колеса возвращаются, идут мимо. Заметили меня, остановились. Ну, я, понятно, на лице свое, что-то там лепечу, мол, помилуйте, раб, мол, такой-то, презренный и тому подобное. И тут Голос сверху — а вот человек в льняной одежде. Читать-писать умеешь? Ну как же, бормочу, умею, презренный раб, и так далее. А и хорошо, говорит. Поднимайся с лица своего, пойдем. Иду, бегу, Господи, отвечаю, а сам поспешаю за колесами. И такой шум от них — ух! И тут смотрю — а на поясе моем писчие принадлежности. Эге, думаю. И возвеселился духом. Только возвеселился, значит, духом, только осознал, что уже в городе мы, как глас великий в уши — пусть приблизятся каратели города! Кто такие, думаю и оглядываюсь. Смотрю — шестеро нас, и писчий прибор только у меня, а у других — мечи, и идем мы и становимся у жертвенника Божья. Это, думаю, мы каратели. Уй, думаю, и страх меня забирает. Да только не до него — слава Господня появляется с шумом, и Голос возглашает — эй ты, который в льняной одежде, иди, значит, по городу и ставь людям на чело знак. Кто скорбит о всех творящихся мерзостях, тем ставь знак. А кто не скорбит и не вздыхает, тем не ставь. А вы, с мечами, идите за ним и бейте до смерти, но не троньте ни одного человека, на котором знак. Как бы, думаю, не перепутать, это ж ответственность какая! Это я себе думаю, и глядь — уже иду по городу и ищу глазами, на ком бы поставить знак. Да только не на ком — все разбежались и по домам попрятались. Смотрю — ребенок играет, девчушка. Остановился, смотрю на нее — вздыхает она о мерзостях или не вздыхает? Не вздыхает, возится себе в песочке. Ну, значит, знака не ставлю, все, как Господь сказал, чудны его дела. Дальше иду — старикашка какой-то на солнышке греется. Подошел, смотрю — ни о каких мерзостях не вздыхает старый. Не будет тебе знака. Ты вздыхай и скорби сердцем, тогда и знак поставлю. У нас все по закону. Иду, значит, и радуюсь в душе — вот какой справедливостью одарил Господь, вот до чего возвысил. И тут мысль приходит в голову. А где там дом старейшин? Оборачиваюсь, зову своих молодцов. Прямо так и говорю — эй, говорю, молодцы! А самого гордость распирает. Ну, вламываемся к старейшинам, а у них там пир горой — нового идола приобрели. А-га, говорю, и становится тихо. Вот как, говорю, вы Господа нашего чтите. А? Ничего не отвечают, глаза только выпучили, у Песахии, того и гляди, на лоб полезут. Это что же, говорю, идолы тут? Это когда Господь заповедовал народу Своему то-то и то-то, а не то прострет руку Свою и истребит. А? Молчат, челюсти отвалили, только Песахия что-то бормочет. Что? — спрашиваю, руку к уху приложив. Поставь знак, Ахлай, дорогой, шепчет, а сам весь взмок. Ага, говорю, знак. А кто меня за уши драл? А палкой кто прикладывал только за то, что я — видел, а вы — нет? А? — спрашиваю. Он, значит, только дрожит. А вот не поставлю знака, говорю. Вы тут о Господе в душе не ревнуете, идолы, понимаешь, разные, мерзости, говорю, творите, а я — грех на душу бери? Ну нет, говорю, меня Господь при городе поставил и особо наказал — то-то и то-то. Значит, заношу в свои скрижали — знака на старейшинах не ставить. Только сказал я это, только повернулся к дверям, только молодцы мои мечи вытащили, как вдруг сверху — Голос. Ахлай! — г оворит. Я — шлеп на лице свое, отвечаю — слушает раб Твой. Ты где сейчас, Ахлай? — спрашивает. Там-то, отвечаю. Со старейшинами маленько замешкались. Ага, говорит. Ну, с этим местом Мне все понятно. Ты Мне сейчас не там нужен. Бери карателей и иди туда-то. А, говорю, как же старейшины? Потом с ними разберемся, говорит. Подумаешь, один идол. В том месте их целых шесть, мерзость этакая. В общем, давай скоренько туда. Ага, говорю, Господи, слушаюсь. Поворачиваюсь, говорю молодцам — слыхали? Слыхали, говорят. Ну, тогда двинули, говорю. Выходим из дома — а слава Господня тут как тут. И шум от нее как от многих вод, и сиянье, и колеса, и все такое. И двинулись мы все, куда было сказано, и вдруг слышу — зовет кто-то. Оглядываюсь — Песахия, полуживой от страха, вышел за порог и показывает трясущейся рукой на славу Господню. Ахлай, спрашивает, что это такое? Что, говорю, вот это?

Новый роман Валерия Вотрина — лингвистическая антиутопия. Действие романа разворачивается в государстве, управляемом законами орфоэпии. Умение следовать правилам пунктуации и орфографии определяет социальное положение граждан, а необходимость контролировать их соблюдение создает развитую систему надзорных и регулирующих органов. Два главных героя романа — логопед, встроенный в государственную систему надзора за языковыми нормами, и журналист, высланный за несообразные с языковой политикой суждения. Одному суждено разрушить государственную систему изнутри. Другой станет последней надеждой на сохранение языка страны и, как следствие, ее государственности.

Жил некогда во Флоренции, граде в те времена заблудшем и развратном, один знатный и богатый человек по имени Джан Баттиста Ручеллаи. Нравом был он горд и своеволен и тем прославился еще смолоду, ибо всяк вокруг знал, что любит означенный мессер Джан Баттиста все делать по своему собственному произволу. Еще в младые годы взялся он за изучение трудов греческих философов и немало в том преуспел, подпав к этому времени под богомерзкое их влияние и так-то отринув помощь Бога в избавлении от пагубной сей ереси. Но сказано: берегитесь, чтобы вам не увлечься заблуждением беззаконников. А мессер Ручеллаи увлекся им, позабыл про суровость по отношению к ближним и домочадцам, стал держать ближних своих в недозволительной вольности и даже жену свою, монну Примаверу из рода Альбицци, стал выпускать в церковь редко и неохотно. Возомнив себя последователем платонической философии, начал участвовать указанный мессер Ручеллаи в заседаниях преступной против Бога и церкви Академии и развешивать в своем доме мерзкие картины, изображающие голых женщин и языческих богов. А еще в своем доме держал он великое множество запретных и недозволенных книг, каковые книги читывал он в одиночестве, еще более погрязая во грехе. Так-то и служил нечестивец Джан Баттиста диаволу.

Постоялый двор под вывеской «У ворот», каковая вывеска намалевана была желтой краской на фоне цвета голубиного яйца, в точности соответствовал своему названию. Он располагался близ главных городских ворот и испытывал все прелести такого соседства. Верно, пыли и гаму доставалось двору во множестве, так что иной раз доходило до жалоб. Но и прибыли было основательно, особенно в ярмарочные дни, иначе стал бы терпеть хозяин двора, рыжий Штюблер, все эти неудобства: гам, и пыль, и возчиков… ох уж эти возчики! Знатные господа предпочитали останавливаться не тут, а дальше, в гостинице «Бык и щит» на улице Мечников и в гостинице «Счет и бук» на улице Подсвечников. В заведении же Штюблера селился известно кто: торговцы, актеры, бродячий ремесленный люд, возчики… эти ему возчики!

Что-то Вероника задумалась, глядя в темнеющее окно, а в это время сумерки за ее спиной тишком совершенно преобразили комнату. Уличные сумерки совсем не то, что сумерки в доме, в них не таится никаких неожиданностей, как принято считать, загадочность их пресловута, они просто предуготавливают к главному — нощному действу. А вот сумерки в комнате другие, — она обернулась и увидала, что в стене открылся вход в галерею и в других стенах появились проемы, охраняемые какими-то темными фигурами. И она, конечно же, выбрала галерею, вдруг там картины, да и просто интересно пройти галереей. Дом был темен, картин увидать она не сумела, какие картины в такой темноте, даже идешь на ощупь. Ей надо было найти Ясельникова в этом незнакомом, затемненном доме. Опять, верно, засиделся в мастерской, про ужин забыл, да что ужин — про нее забыл. Он у нее такой. Про все забывает, когда свои фигурки берется вырезывать. Ей стало бы совсем одиноко, когда бы не было так интересно бродить по дому: галерея оборвалась вдруг в другую комнату, где стояла огромная кровать под старинным вышитым балдахином, и Вероника улыбнулась ей, — у нас вот с Ясельниковым такой кровати нет. Она немножко постояла и поглазела на кровать, поудивлялась, а потом отправилась опять бродить, Ясельникова искать. И после не очень долгих блужданий по дому она неожиданно обнаружила себя стоящей на самом верху длинной-предлинной, изгибающейся лестницы, которая спускалась сразу в мастерскую Ясельникова, ярко освещенную, заставленную деревянными статуями и статуэтками, откуда наверх доносился свежий древесный дух, точно там располагалась столярня. В мастерской был и сам Ясельников, и отсюда хорошо было видно, как он там работает, сидя на маленьком вертком стульчике, согнувши спину, вывернувши локти, мелко тряся коленкой, как всегда он это делал, когда бывал поглощен чем-то с головой.

Замок Безумцев стоял в долине, у которой не было своего названия, но имелась репутация, почти столь же зловещая, как и у самого замка. Малахитовое небо сверкало над ним алыми полотнищами зарниц, острые шпили устремлялись вверх, и безобразные птицы сидели на зубцах его башен. Окна замка светились странным светом, который не имел определенного оттенка, а переливался и мерцал, завораживая всевозможными цветами. У основания замшелых стен, на ровной, хорошо освещенной светом кровавой луны площадке Хейзинга и Намордник Мендес играли в бамбару.

Жак Мариво повстречал Корасон перед порталом больницы Сен-Жерве: она зачарованно и не мигая смотрела на тонкие железные решетки портала, которые были покрыты причудливыми, фантастическими иероглифами. Остановился. Продолжала смотреть. Коснулся ее. Сказал: эти символы оставил великий Фламель. Никто не может разгадать их. Помолчал. Добавил: вам интересны формулы герметиков? Неотрывно смотрела на него. Вздрогнула. Сказала: три дня назад в этой больнице умер мой отец. Сказала: он был очень стар. Сказала: теперь я сирота. Сказал: вы испанка, это слышно по выговору. Сказала: да. Отвернулась. Оглядел ее. Была красива. Сказал: я живу на улице Постников. Это совсем рядом. Мой дом обширен. Он вместит всякого, кто пожелает в нем поселиться. Спросила: кто вы? — будто очнувшись. Как вас зовут? Сказал: Жак. Жак Мариво, магистр теологии. Произнесла: меня зовут Корасон, — не оборачиваясь, продолжая глядеть на решетки. Сказал: вы остановились поблизости? Спросила: что? Взял ее за руку, повел. Безропотно подчинилась. Шли серпантинами узких, сдавленных старыми домами улиц, временами сторонясь и пропуская конный патруль гвардейцев или процессию духовного лица. Украдкой взглядывал на нее. Шла опустив глаза, кружева мантильи скрывают голову и плечи, узкая и смуглая рука подчиненно позволяет себя держать. Иногда словно бы просыпалась, вскидывала голову и изумленно оглядывалась. Пояснял: Штукатурная улица. Улица Сен-Мартен. Часовая. Снова погружалась в свое забытье, а он принимался смотреть на дорогу. Прошли Часовую улицу и свернули налево, попав в мелкую сеть улиц и улочек со старыми замысловатыми прозвищами. Концом их пути стал глухой тупик улицы Постников, узкий, изрытый канавами, с выпирающими на него задами лачуг и складов. Слева лачуг не было. Тут посреди обширного, огороженного полусгнившим деревянным частоколом пустыря высилась старинная каменная башня времен Филиппа Августа с зубчатым верхом, к которой с правой стороны, прорывая штурмом гнилую ограду, жалось несколько ветхих двухэтажных домов, чьи крыши, однако, едва доставали до искрошившихся зубцов башни. При виде ее остановилась. Сказала: я не пойду, — не глядя на него. Сильнее сжал ее руку. Сказал: я здесь живу. Эта башня — мой дом. Улыбнулась. Поглядела на него. Уверенно произнесла: ты лихоимец. Тот, кто заманивает беззащитных девушек в глухие места и там совершает над ними гнусные непотребства. Выпустил ее руку. Молвил: иди куда хочешь. Если не знаешь дороги, я провожу. Все еще улыбаясь, покачала головой. Сказала: отец мой умер. Сказала: мне некуда идти. Сказала: я бедная сирота, но и у несчастной лани есть острые копытца, чтобы мозжить головы матерым волкам. Пошла вперед. Поспешил, открыл дверь перед нею. Еще раз улыбнулась, взглянув на него, вошла. Первый этаж башни занимало большое многоугольное помещение с остатками когда-то перегораживающих его стен. Пол устилала солома, кое-где полусгоревшая и мокрая. В трех стенных очагах лежали горки углей. Стены и пол густо усеивали странные символы. Увидев их, вздрогнула и уже по-настоящему, внимательно оглянула его. Встретил ее взгляд. Спросила: чем ты занимаешься? Вместо ответа прошел к очагу и, стоя спиной к ней, разжег его. Вернулся с вином и мисками, сказал: должно быть, вы проголодались. Покачала головой, но не отрывала взгляд от еды. Стала медленно приближаться, но потом остановилась. Сказала: я маранка. Вместе с отцом мы бежали из Испании. Силами нашей общины в Руане его удалось вызволить из застенков инквизиции, но здоровье его было уже подорвано. Я думала, что мы переедем в Руан, когда он поправится. Но он умер в больнице Сен-Жерве и вчера я проводила его на кладбище Невинных. Замолчала. Добавила как бы про себя: теперь я одна на целом свете. Провел пальцем по столу. Поднял голову. Спросил: так ты еврейка? Сказала: я крещена во Христе. Сказал: это не имеет никакого значения. Сказал: во мне течет кровь катаров, а в тебе сосредоточилась мудрость праотцев. Спросил: веруешь? Ничего не сказала. Молча смотрела на него. Близилась ночь. Ела и смотрела, как он читает, а зябкий огонек свечи выхватывает из темноты его лицо, полузакрытое спадающими волосами. Иногда протягивал руку с пером и выписывал на пергамент несколько слов. Жевала и смотрела на заглавие книги — «De natura daemonium», смотрела, как изящно и точно его рука вписывает на шуршащий пергамент еще одну строку. Перестала жевать, сказала: в прошлом году мою мать сожгли в Мадриде. Замолчала, увидев его лицо, захлопнутую им внезапно книгу. Добавила: ее обвинили в том, что она ведьма, и сожгли вместе с нею ее книги. Вскочил. Заспрашивал: что это были за книги? Когда ее сожгли? Подтвердили ли свидетели то, что она являлась ведьмою? Молчала. Смотрела на него. Сказала потом: инквизиция арестовала бы и меня, но я вовремя покинула страну. Увидела, как он затаил дыхание, как побледнел и начал всматриваться в нее. Спросил: ты умеешь читать на древнееврейском? С усмешкой, непонятной и необъяснимой, покачала головой. Приблизился, сел рядом, отодвинув пустые миски. Спросил: ты останешься здесь? — с надеждой. Долго смотрела ему в глаза, потом обвела взглядом стены, сплошь в загадочных символах. Снова взглянула на него. Сказала: да. Накрыл ее руку своей. Сказал: там, вне этих стен, я гонитель, экзорцист, магистр триединой теологии, триединой, как Святая Троица: мистической, канонической и схоластической. Здесь я провожу время в своих опытах. Я задался целью постичь непознаваемое, прочесть недочитанное в сокровенных древних книгах символов и мудростей и сотворить нетварное. Знание — тьма, совершенство — тьма, тяга — свет. Спросила: чего ты хочешь, странный человек? Поднялся и стал освещен свечою. Сказал: хочу сотворить демона собственноручно. Усмехнулся вдруг. Усмехнулась вдруг. Усмехнулись вдруг. Сказал: открой мне свои тайны, спящая материя! Сказала: во мне живет страх перед пламенем. Сказал: креатура защитит нас от него. Сказала: демонами полны леса и пустоши. Зачем тебе еще один? Сказал: ради власти. Ради спасения души. Ради великого торжества разума. Спросила: торжества над чем? Сказал: над верой. Сказала: сложно объединенную веру тысяч осилить несовершенным своим разумом. Сказал: вот затем и хочу сотворить демона себе. Сказала: сможешь ли? Изрек: не сила, но символ. Не добро, но буква. Не душа, но идея. Всмотрелась в него. Сказала: ересь. Засмеялся. Сказал: альбигойские мученики незримыми толпами стекаются на площади городов. Плачут и слезятся стены домов, где они жили. Месть будет зрима для них. Задумалась. Произнесла: крест внезапно обернулся мечом, и немилосерд. Очаг превратился в огонь, и палит. Сила церкви угасает от преисполненности своей, сила ересей возрастает от умаления их. Встал, подошел к стене и, глядя на нее, показал. Было высечено по-гречески: «Число зверя». В воздухе пальцем вывела шестерку. Тогда, не колеблясь, подошел к ней. Смотрела прямо. Спустил с плеч ее накидку. Прижался губами к теплой голой шее. Поднял ее на руки, понес в угол. Там взял ее. На следующее утро смотрела на него спящего. Кончиком пальца провела по щеке, закрытым векам, подбородку. Проснулся, увидел ее смотрящей сверху. Проговорил: сейчас ты похожа на ведьму. Ее губы тронула улыбка. В окна доносился утренний перезвон колоколов. Поцеловала его. Обычно по утрам уходил. В церквушке неподалеку был священником и исправно служил службы, не взирая на то, что церковь почти не имела прихожан, пребывала в запустении, и за свою должность получал сущие гроши. И все же был доволен. Возвращаясь в свою башню, заставал ее то за разглядыванием стенных надписей, то обозревающей город с вершины башни, где у него была устроена обсерватория. Владела потрясающим даром: умела приготовить кушанье практически из ничего, ибо в доме почти всегда нечего было есть. В отношении еды был аскет и ел мало, но и тут признал, что таких кушаний отродясь не пробовал. Готовила вкусно. С того самого раза, когда он, прийдя и взойдя наверх, застал ее раздетой, с наслаждением купающейся в солнечных лучах, и овладел ею прямо там, наверху, под нескромными взглядами ворон и церковных шпилей, делал это регулярно и в самых неожиданных местах. Не сопротивлялась, отдаваясь с удовольствием, позволяя ему все, чего пожелает. На тринадцатый день ее пребывания в башне начертал на полу сложносеченную пентаграмму, завел ее в середину и здесь с жестоким наслаждением долго имел ее. Исступленно вопила и извивалась. В тот день открыл ее с новой, темной стороны. Вечером подошел. Вышивала ловко и искусно. Сказал: непосвященная, теперь ты посвящена. Я должен открыть тебе. Мы зачали демона сегодня. Ответила: знаю. Сказал: доверься и покорись мне. Подняла на него глаза. Загадочно, как всегда это у нее выходило, улыбнулась. Спросила: что суть демон? Ответствовал: как учит блаженный Августин, демоны суть животные, по врожденным свойствам — разумные, по существу своему — находящиеся всюду, по составу — воздушные, по времени — вечные. В ту же ночь повел ее на кладбище. Идти было тяжело и темно, город, его руины и башни, дворцы и колодцы, стены и кровли, спал. Еще издалека почуяла запах. Скверный и чуждый, он становился по их приближении гуще и настоянней, пока не превратился в забивающий гортань, выстилающий ноздри, выедающий глаза смрад. Стояли на краю того самого рва на кладбище Невинноубиенных, куда сбрасывали трупы воров и бездомных бродяг. Чуть не лишилась чувств. Подхватил. Сказал: как учит Татиан, тело демона состоит из воздуха или огня. Я же намерен породить демона телесно, но, допуская, что воздух демона вреден и воздействует на человека дурно, что является производным адских котлов, утверждаю, что любой другой воздух, включая и аромат красильных чанов, развивает демонические начала в зародыше, преображая его в итоге в столь необходимую нам креатуру. Дыши, дыши же полной грудью, ибо несешь в себе свет. Трупный чад колыхался в воздухе, как туман. Потеряла сознание. Очнувшись, увидела, что он насилует ее на одной из могил. Ощутила такое острое наслаждение, что не выдержала и закричала. Крик этот, похожий на сладострастный вопль самки, оседланной самцом в тишине первобытной колышущейся чащи, странно прокатился по кладбищу и замер среди могильных оград и скорбящих ангелов. Наутро смотрела, как он что-то вырезает на стене. Во рту и носу оставался запах кладбища. Внизу живота сосало, как будто все оттуда вычерпали большой ложкой. Сказала: Жак. Обернулся. Сказала: а шабаши бывают? Увидела, замялся. Сказал: канон Episcopi неоспоримо доказывает это, и о том же говорят святейший папа Иоанн XXII в булле Super specula и Николай Реми в своей книге «Daemonolatria», а также Самуил де Кассини, автор ученейшего труда «Questo lamiarum», каковые весьма уважаемые и известные своими святыми деяниями люди не отрицают… Перебила: ты тоже не отрицаешь, Жак? Нахмурился. Произнес: и я не отрицаю, коль скоро такие авторитеты настаивают в своих утверждениях на том, что шабаши имеют место во всех христианнейших странах Европы. Замолчала. Больше не говорила. Потом еще много раз водил ее на кладбище Невинных, дабы вкусила аромат костей. Танцевали обнаженными на заброшенных пустырях, где вместе с ними в смоляных огненных кругах плясали и другие голые, устраивали у пламени сцены демонической любви. Молились странным алтарям, кои находили в подвалах замков и дворцов, где раньше жили вельможи-чернокнижники. Проводили ночи у виселиц, стремясь отыскать мандрагору, сей несравненный афродизиак. Читали необычные книги, писанные на коже некрещенных младенцев или же на слоновой кости, разбирали таинственные знаки, за которыми были смерть и мудрость и загадка. Однажды спросил: почему не хочешь пойти в церковь? — как бы в насмешку. Долго молчала. Произнесла: я осквернена. Как-то, взбираясь на лестницу, ведущую в обсерваторию, внезапно упала и потеряла сознание. Бурно радовался, обнаружив у нее давно ожидаемое. Кричал: уже близится время. Кричал: скоро явится. Выкрикивал прочее, мудреное и нечленораздельное. Часто, раздев полностью, садился у ее ног и читал черные книги, обращаясь к ее чреву, иногда вплотную приблизив губы к лону, отчего она нередко распалялась и вынуждала его откладывать книги, дабы заняться делом более приятным и насладительным. Очень часто, с тех пор, как обнаружил у нее плод, заставлял ее спать внутри пентаграммы, и тогда ей снились тревожные и странные сны. Однажды торжественно возгласил: твой ребенок, Корасон, наш ребенок должен вести себя так. Раскрыл какую-то книгу, стал зачитывать: «а в утробе ведет себя смирно, ударов и распинаний не чинит. В это время следует читать ему древние книги, дабы причащался ума и мудрости. По выходе же из лона, кое его взрастило, обличьем будет яр и устрашающ, нравом бодр и боевит, умом зрел и разумен, как никто из рождающихся. Как же выйдет из лона, то не будет вопить подобно младенцам человеков „а! а!“, а крикнет трижды „йо!“, затем еще трижды „йэ!“ и „йо!“ еще трижды по три раза. Следует давать ему крови людской по две чаши ежедневно, все равно какой, мужской или женской, и вина красного, настоянного на ладане, еженедельно». Торжествующий, захлопнул книгу. Машинальным нежным движением погладила свое округлившееся чрево. В эти дни пыл Жака не угасал, и она ухитрялась принимать его от двух до пяти раз за день. Перестал водить ее на кладбище Невинных, чему она внутренне очень радовалась, зато участились ритуалы внутри башни. Ночами лежала в обсерватории, глядя в небеса, усеянные звездами. Учил, что каждая звезда — это демон, добрый или злой, имеющий влияние на жизнь и судьбу. По его наущенью молила этих демонов ниспослать власть и волю их креатуре. Звезды перемигивались и застилались тучами. На животе носила нарисованные им знаки: рогатого полумесяца и один из самых могущественных символов Агриппы, коим призывал демонов. Однажды в полнолуние одна спала посреди заросшей бурьяном пустоши, где в развалинах кирпичного дома кричали совы. Было так страшно слышать шаги полуистлевших хозяев дома, что даже на утро волосы торчали дыбом, а спина была липкой от пота. В один из дней вернулся домой и увидел ее скорчившейся в углу. Спросил: что? Не ответила. Вскрикнул радостно, быстро нагрел воду, из шкафчика в обсерватории принес какие-то металлические инструменты. Сказала, испугавшись: надо пригласить повитуху. Сказал: нет нужды. Я все сделаю сам и сам приму его. Ты забыла, я ведь сведущ и в медицине. Откинулась без сил, закусив губу от боли, ибо стало все равно. Не чувствовала, как взял ее на руки, перенес на постель, осторожно уложил, обтер полотенцами. Начала стонать. Приказал: кричи! Ведь скоро он явится на свет. Все время, пока хлопотал возле нее, видела на его лице счастливую улыбку. Боль сливалась со всего тела вниз и там скапливалась, лопаясь жгучими пузырями, пока не разорвалась вдруг неожиданным всплеском. Хрипло закричала, как тогда, на кладбище, и на лице ее была смешанная гримаса боли и счастья. Что-то приговаривал, возился у ее ног. Внезапно стало хорошо. Затих и Жак. Расслабилась и начала уходить, погружаться в сон, даже не спрашивая, даже не заговаривая, молча. Вдруг широко раскрыла глаза. Над ней стоял он. В руках держал иссиня-красное тельце новорожденного. Оттуда, с рук, доносились возня и похрюкиванье. Видела его лицо. Смотрел на ребенка как на алхимический тигель, в котором вот-вот должны появиться долгожданные крупинки, — сдвинув брови, напряженно, испытующе. Ребенок тоненько и хрипато завопил: а-а-а! а-а-а! Чуть не выронил. Поднял глаза на нее. Ничего не отражалось в этих глазах. Смотрели друг на друга сквозь равномерные вопли младенца. Потянулась. Взяла своего ребенка из его ослабевших и некрепких рук. Прижала к груди. Больше не смотрела на Жака. Ребенок начал сосать грудь.

Беря свое начало где-то в неизведанных глубинах земель, которым нет названия, змеясь и разбиваясь на множество протоков, река Веру становится широкой и полноводной, только когда выносит свои воды на желтые просторы Великих Степей Хут, где никто не живет, кроме гигантов-иппоантропосов, кормящихся влажной, глинистой почвой по берегам реки. Ее вода на всем протяжении своего пути бывает разного цвета: желтая на просторах Великих Степей, мутно-белая возле солончаковых болот гиблого Смрадного моря, красная от впадения множества кроваво-красных ручьев около Медных водопадов. Когда тихий покой ее волн достигает скал Манарис, вода Веру приобретает цвет неба на закате, с силой врываясь в узкий желоб Врат Пены, и прокатывается по нему вплоть до Ревущих Порогов, — тогда вода реки становится голубой, хотя и непрозрачной, ибо несет с собой множество мелких камешков и песка: скалы Манарис медленно отдают себя на растерзание реке, поддаваясь с какой-то безысходностью, явно не желая того.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Фантастическая повесть.

Пресс-конференция была длинная и скучная. Захваченные врасплох поспешным отлетом «Альбатроса», репортеры лихорадочно рылись в старых подшивках газет, в поисках необычайных вопросов для интервью, которое должно было состояться во второй половине того же дня. Правда, энтузиазм их коллег старшего поколения мог бы предложить им достаточно ресурсов: но так как эта мысль пришла в голову им всем, то вопросы походили один на другой, как две одинаковые ракеты.

Ну вот и все. Сижу и смотрю на экран: минуту? час? сутки? — в точности не знаю. Никто не подходит, разбрелись по углам — хмурые, пряча глаза друг от друга. Что это — чувство вины? разочарование? стыд? — сказать трудно. Горько как-то. Удручающая пустота мыслей и ощущение обиды (на кого?). Не так — не так все представлялось. И не назвать случившееся крушением мечты. Нет, была не просто мечта — нечто большее — вера.

Все. Осталось включить маршевые двигатели, внести поправку во времени и ждать. Ждать долгих два года, а потом ступить на Землю.

В представленном ниже рассказе автор приглашает нас в компании с орнитологом-первопроходцем Джоном Одюбоном в путешествие по неизведанным просторам мира в поисках птиц, находящихся под угрозой исчезновения. Вот только мир этот не совсем такой, каким мы его знаем…

Фантастические рассказы из пятнадцатого выпуска художественно-географической книги «На суше и на море».

Фантастические рассказы из семнадцатого выпуска художественно-географической книги «На суше и на море».

— Посмотри, что это?

Редактор всемирно известного еженедельника «Планеты» Уво Бенев, к которому было обращено восклицание, человек, по слухам, знавший все, что происходит в солнечной системе, заинтересованно повернулся к иллюминатору и целую минуту смотрел вниз. Под аэробусом текла река. То есть было полное впечатление настоящего потока, хотя какие могли быть реки среди лунных, пропастей, где для того, чтобы выжать стакан воды, нужно переработать тонну руды.

Создал я себе "электронного оракула" и спросил его:

— Где мне найти свое счастье?

Электронный помощник молчал. Капала вода на кухне, словно считала секунды. Было тихо и скучно. Хоть бы кто позвонил. Или сосед постучался. Или, еще лучше — одинокая соседка, что жила напротив, Татьяна Васильевна. Она часто приходит с просьбой что-нибудь починить.

Вообще мне страшно не повезло в жизни. В книжках — о ком только не читал! О Джульетте, например. Выла, говорят, такая, раз увидела — и кончено. А на меня сколькие глядели, и хоть бы одна захворала…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Валерий Вотрин

ВРЕМЯ СИЛЫ

- Мы устали. Мы чертовски устали. Устали от постоянных вылазок, устали от вечного страха за свою жизнь и жизнь своей семьи. Кто теперь хочет осваивать глубокую сельву, если там тебя ждет плист аборигена? Ибо это они не хотят нашего прогресса, не хотят, чтобы огромные запасы этой планеты были освоены. И поэтому они убивают нас. Они убивают нас! Но есть люди, которые желают покончить с этим одним ударом. Пока там, наверху, в Коллегии, пускают слюни эти жидкомозглые интеллигенты, здесь, внизу, в сердцах простых фермеров ваших сердцах - зреет хороший заряд ненависти, способный опрокинуть кучку реммитов и повергнуть ее в прах. А ведь он зреет, не так ли?

Герберт Вотте

Давид Ливингстон

Жизнь исследователя Африки

Сокращенный перевод с немецкого М. К. Федоренко

Научные редакторы и авторы предисловия и примечаний

кандидаты географических наук М. Б. Горнунг и И. Н. Олейников

Более тридцати лет провел выдающийся шотландский географ Давид Ливингстон среди африканцев, изучил их обычаи и языки, жил их жизнью. Познав с детства тяжелый труд и нужду, он стал страстным поборником социальной справедливости и гуманизма, противником работорговли, расизма и жестокости колонизаторов.

Валерий Евгеньевич Возгрин

СВЕДЕНИЯ О ПРОФЕССОРЕ ВОЗГРИНЕ В.Е.

БИБЛИОГРАФИЯ НАИБОЛЕЕ КРУПНЫХ ТРУДОВ

Безусловно, данными работами не исчерпывается список трудов профессора Возгрина В.Е - наверняка имеются еще десятки статей и обзоров, опубликованных в специальных изданиях.

1. Возгрин В.Е. Проблемы настоящего и будущего гренландских эскимосов. В сб.: "Актуальные проблемы этнографии и современная зарубежная наука". Л. 1979. С. 177-184.

Беседовал Александр Вознесенский

Могу копать, могу не копать

Рубен Давид Гонсалес Гальего: "Радуйтесь, надейтесь, боритесь!"

Рубен Давид Гонсалес Гальего (Ruben David Gonzalez Gallego), как известно читателю, стал лауреатом премии "Букер - Открытая Россия" этого года, присуждаемой за лучший роман на русском языке. Его книгу "Белое на черном" (СПб.: Лимбус Пресс, 2003), вышедшую прежде в журнальном варианте в "Иностранной литературе" (# 1, 2002) под названием "Черным по белому", на самом деле трудно назвать романом в привычном смысле слова. Это проза в жанре non-fiction - повествование, разорванное на небольшие рассказы-наблюдения, сливающиеся в единое целое. Родившийся в 1968 году в Москве, с диагнозом ДЦП (детский церебральный паралич), гарантирующим пожизненную недвижимость, разлученный с матерью Ауророй, дочкой генерального секретаря Коммунистической партии народов Испании, которой сказали, что сын ее умер, Гальего тем не менее выжил в экстремальных условиях советских детдомов и лечебных учреждений. Выжил, окончил два колледжа, написал книгу (конечно, страшную, но проникнутую любовью к жизни и людям этой жизни), нашел свою семью и вернулся на родину, которой так долго был лишен. Теперь он живет в Мадриде. Когда мы созвонились на днях, в Москве все текло, да и над Испанией против обыкновения небо было не вполне безоблачным. "- Плюс шесть, холодно!" - сказал Рубен. А на вопрос: "Как дела?" - ответил привычно: "Жив!"