Стукач

Олег Блоцкий

Стукач

Рассказ

Под вечер, когда жара начинала лениво уползать в ущелья, а горы, оцепившие бригаду со всех сторон, из лиловых становились черными, в роте связи был устроен шмон.

Всех выстроили на дорожке перед расположением - выгоревшими палатками, похожими на белых птиц, распластавших в стороны свои крылья.

Взводные ходили по рядам и заставляли подчиненных выворачивать карманы, ротный заглядывал в каждую тумбочку и переворачивал матрасы, старшина настойчиво копошился в каптерке, и даже машины в парке не остались без внимания - туда тоже ушел один из офицеров.

Другие книги автора Олег Михайлович Блоцкий

Трусость и предательство на войне, из-за которых погибали лучшие бойцы, — это моральное преступление, которое не прощается. Уж сколько лет прошло после Афгана, а бывший солдат все никак не может простить предательство своего сослуживца. Ищет его в мирной жизни, находит и вершит самосуд. Спокойно, как должное, делает то, что не смог сделать тогда, в Афгане. Справедливое возмездие вернулось к предателю из прошлого, настигло, словно давно остывшая пуля или поржавевший осколок гранаты. И все встало на свои места, и вновь воцарилась гармония и справедливость… Война никогда не отпускает тех, кто на ней побывал. Она всегда возвращается, довершая то, что живые или мертвые не успели сделать. И это та суровая правда, которую хочет донести до читателей автор книги, сам прошедший ад войны.

Олег Блоцкий

Приближение войны

Ростов-на-Дону, 24 декабря.

Вечер. Армейская гостиница. В местном буфете знакомлюсь с пилотами, которые, отвоевав в Чечне, возвращаются в свою часть. У ребят - долгожданная замена. Теперь на их машине летает другой экипаж из России.

- Нам повезло, - говорят пилоты, - думали, что задержимся на Новый год. Но командование сменило на новеньких.

Разговариваем, понятное дело, о Чечне.

Олег Блоцкий

Социалистические обязательства

Обед закончился. Рота, распаренная в душной, как хорошая русская баня, столовой, потянулась к дверям. На входе солдат перехватил замполит роты старший лейтенант Кодряков.

- Значит, так, бойцы, никуда не расползаться. Вымыть котелки, перекурить и в казарму. Сна не будет.

- А что будет? - сбились вокруг Кодрякова подчиненные.

Солдаты мечтали сейчас только об упругой холодной струе воды в умывальнике, а после - хоть недолгой тяжелой полудреме в густом тяжелом воздухе помещения, который даже вентиляторы были не в силах разогнать.

Олег Блоцкий

Штурм Грозного

Накануне я был на передовых позициях российских частей под Грозным. Разговаривал с офицерами, солдатами, прапорщиками и видел, что никто иллюзий по поводу молниеносного захвата города не питает. Однако никто из них не отказывался от выполнения приказа. Все недовольные и несогласные были уже высланы в тылы с соответствующими выводами в последующем. "Ты здесь видишь настоящих мужиков, - сказал один из контрактников. - Все подонки, "позвоночники", трусы и демократы остались в тылу".

Лейтенант Стрекозов с первых дней службы в Афганистане показал себя предельно жестким, но справедливым офицером. Однажды во время боевой операции Стрекозов заметил, как его непосредственный начальник капитан Демеев вместе с солдатами жестоко расправляется с мирными афганцами и занимается мародерством. О преступлении Стрекозов докладывает капитану Баранову, однако этот офицер оказывается сообщником Демеева, и, чтобы убрать свидетеля, Баранов посылает взвод Стрекозова на верную гибель…

Олег Блоцкий

Чеченский пленник

Меня зовут Сидоров Геннадий Сергеевич. Родом я с Дальнего Востока. Служил сначала дома. Потом перевели под Благовещенск. Якобы для укрепления российских границ. Потом сказали, что поеду на формирование нового полка на Урал.

Из части было нас всего двое. Привезли в Благовещенск. А там уже со всего дальнего Востока собирают людей. До конца нам не говорили - куда и что. Утверждали, что едем на Урал формировать новый полк. Сразу ясно было, куда мы поедем, потому что начали волос стричь, но не весь, а кусочками маленькими, кровь брать. Комиссия была, спросили: "Сколько родителей? Одна ли мать воспитывает? Или еще отец есть?"

Олег Михайлович Блоцкий

Последний поход

...Сижу у моря,

А там война...

И нет покоя,

И нет мне сна...

* * *

...Пока, Кабул,

Прощай, мое видение,

Придуманное искренне не мной.

Я все могу,

Но сквозь преодоление,

Я не могу никак попасть домой.

* * *

Андрей Стебелев

1.

Человек с фотоаппаратом, который висел на крепкой, широкой матерчатой ленте, похожей на автоматный ремень, но только черного цвета, протянул листочек, где черканул пару слов, и Виктор отдал взамен деньги.

Олег Блоцкий

Опасное соседство

В феврале 1944 года были депортированы в республики Средней Азии ингуши и чеченцы. Однако освободившиеся села не остались бесхозными. По распоряжению Сталина в них начали переселять тех, кто лишился жилищ во время немецкой оккупации, и горские народы Дагестана, перевозя последних из высокогорья на относительные равнины.

Нынешний районный центр Дагестана Новолак одно из таких мест. До 1944 года здесь обитали чеченцы. Теперь живут исключительно лакцы, во дворах, которых до сих пор сохранились саманные домишки предыдущих владельцев. После реабилитации изгнанных народов бывшие хозяева не стали возвращаться к своим очагам, а переселились вглубь Чечни. Проще было построить новый дом, не требуя окончательного восстановления справедливости. Тем более, что чеченцы тогда были рады уже тому, что им вернули родину. Таким образом вопрос о том, кто и на чьих землях живет, казалось, был окончательно закрыт.

Популярные книги в жанре Современная проза

— Приникнуть к ней, вцепиться в нежную шею, сначала слегка, а потом все сильнее сжимая зубы и давить, пока тонкая кожа не лопнет под клыками и появится слабый вкус крови, даже не вкус, а скорее, запах, а потом кровь начнет сочиться пульсирующей струйкой и заполнит рот, затечет между зубами, обволочет язык соленой пеленой, закапает из уголка губ, и тогда, не разжимая челюстей, глотать горячую соленую влагу, захлебываясь и дрожа от наслаждения, пока ноги не наполнятся приятной слабостью, потеплеет в груди, затуманятся глаза и голова поплывет сама по себе, зубы разожмутся и тело, обмякшее, повалится на пол рядом с обескровленной жертвой…

Лето пахло цветущими травами и нагретым на солнце железом. Подставив ветру разгоряченное личико Дашенька болтала ногами, сидя на деревянном краю платформы и глядя на бегущие внизу камушки насыпи. Солнце висевшее высоко в небе начало клонится к закату, и в предвкушении вечерней прохлады заходились трелями жирные степные кузнечики, заглушая мерный перестук колес. Мама прикорнула рядом, привалившись к большому тряпичному тюку и обняв дремлющую старшую Дашенькину сестричку Полиньку, которая в свою очередь обнимала среднюю, Томочку, из чьих объятий Дашенька осторожно высвободилась несколько минут назад.

Глядя на выстроенные в неаккуратные ряды ящиков, у меня условным рефлексом возникает вопрос: /как/ мы любим перечеркивать? Перечёркивать — сколько в этом слове ухабов и вывихнутых локтевых суставов! Ломая карандаши, портя бумагу, глянцевые лица открыток, кожу ниже спины, выгибая стены с разъезжающимися обоями, но перечёркивать, перечёркивать. Перечёркивать — это четвёртая власть, перечёркивать — это божество с накладными рогами. Внешние проявления очевидны и идиоту. Какая желчь отвечает за это? Что начинает течь с бóльшим наслаждением?

Создавать в малой укромности милого дома. За дверью: захолустье, накрытое явью, как западней, и ничего не поделаешь — срединный мир переполнен тихим безличьем до набрякшего спазма и полуденной саркомы. Тесный рубеж, топографический рубец, лелеющий громоздкую ширь или жестко упакованный urbis. Повторяется изо дня в день: что там? кто расскажет? Стихотворение лежит на этом промежуточном лезвии, отражающем небесный свет и большой пустырь, где руины дальних обстоятельств встречают окрест буйный и полнокровный конец. Мы идем вдоль канала, мой друг вспоминает фильм — Аккерман: женщина моет посуду, выходит на улицу, поворот головы, осеннее предместье, холод. Пейзаж сильнее интриги, и наблюдение за колыханием трав продиктовано отнюдь не тяжкой необходимостью в лирическом отступлении. Вот безотчетный дух, который настаивает, чтобы ты вырвал его из алчной неизвестности, и бесполезны теоретические усилия; тут правомерна лишь твоя — буквально — физическая причастность к стремительной силе, и она пропадет, если не дать ей имя.

Современная жизнь кипит на страницах прозы Игоря Блудилина-Аверьяна. Его герои — школьник, шофер, профессор, аспирант, бизнесмен, художник, артист, студент — бьются над загадкой тайны жизни, над поисками Абсолюта, духовных корней и основ нашего бытия.

В романе «Из глубины багряных туч» Совесть восстает против Преступления; борьба сил Добра и Зла в душе человека облечена в острый, захватывающий сюжет.

Три минуты. Это будет продолжатся ровно три минуты. Больше будильник не протянет. А потом сон, снова сон. СТОП. Сегодня же моя смена. Фак. Как хочется спать. Сегодня приду и сразу лягу спать. Душ и спать. Больше мне ничего не надо. Хмурое утро. Сырой асфальт и слегка подмерзшие лужи. Серая, вечно спешащая толпа. Куда они все? Наверное так же как и я — на работу. Каждый день одно и тоже. И ни какого намека на разнообразие. Господи, ну неужели за всю свою жизнь мы так и не сделаем ни одного стоящего поступка? Неужели мысль о том, что ты какой-то особенный, неизменно сопровождавшая нас все детство, с возрастом отодвигается на второй план, потом на третий, а затем и вовсе уходит. Уходит по ангийски, не прощаясь. Мне 35. Я знаю 5 языков. У меня есть друзья. Хотя… ет. У них жены, дети, заботы. А что есть у меня? Работа? А зачем она нужна? Деньги? Да не такие уж и большие деньги. Удовлетворение? Удовлетворение от сознания своей осведомленности о всей, или практически всей изнанки всех политических событий? Нет. Я уже давно отдал бы многое, что бы не знать этого. Тогда что? Да перестань врать самому себе. Ты прекрасно знаешь, что! Власть. Да, да, именно власть! Когда остаешься один, в комнате, где кроме стола, небольшого прибора и микрофона с наушниками нет ничего — ты один. Один на столько, что через какое-то время забываешь о всех людях, которых ты знаешь. Забываешь имена, лица все. Остается лишь серая масса, которую ты видишь каждое утро и власть над ней. Эти люди, вечно спешащие на работу, никогда не задумываются о том, что есть я. И что именно я решаю их дальнейщую судьбу. Им не понять насколько важно любое мое слово. Ведь от каждого моего слова зависит их жизнь.

Когда я был маленьким, к нам приходили разные люди и стучали в дверь, а папа смотрел в замочную скважину, но не открывал, а они продолжали стучать, и я боялся, но папа ложился возле меня на ковер, прислонялся спиной к пианино и обнимал меня крепко-крепко и говорил: "Не бойся, это всего-навсего призраки", а призраки кричали: "Шифман, открывай, мы же знаем, что ты дома", но это были только голоса и я слышал как они окружали дом и пытались открыть ставни снаружи и папа что-то шептал мне на ухо и они что-то кричали снаружи как эхо и папа говорил "Ты видишь, — это призраки, это просто голоса", а они кричали "Мы еще вернемся" и они всегда возвращались, эти призраки и мы прятались и мама умерла без голоса только тело и мы пошли ее хоронить и нас повел человек, который ее оплакивал и папа показал мне по книжке где надо плакать, потому что тот человек тоже был из них, и неделю было все спокойно а потом они снова пришли мы в углу спрятались и папа говорил иногда что они скажут а иногда я и я удивлялся что когда то я их боялся а теперь мои слова от них ко мне возвращаются как теннисный мячик и папа тоже умер внутри возле пианино когда я обнимал его так же как он меня обнимал когда я боялся и он молчал когда его опускали в могилу и молчал когда человек оплакивал его я знал что он плачет по книжке и папа молчал когда его засыпали землей и я молчал вслед за ним ибо в конце концов я тоже по-видимому был одним из них.

Итак, снова и снова я возвращаюсь к этой помойке. Что меня тянет туда — я не знаю. Hе могу объяснить. Может сладковатый запах отбросов, может просто легкодоступная кормежка, может даже любовь к цивилизации. Точно я не могу сказать: вам ведь никогда не понять, что такое романтика помойки. Здесь можно не только вкусно поесть, здес я постигаю уроки жизни. Каждый день я нахожу там что-то интересное, занятное. Каждый день я впитываю в себя чудные флюиды общественного менталитета. А сколько там жратвы! Многие олухи выбрасывают на помойку такие кулинарные произведения, что у вас бы просто слюнки потекли, когда б вы пришли и сами посмотрели на это гастрономическое великолепие.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег Блоцкий

Телефонный разговор

Старший лейтенант Андрей Стогов удивленно крутил стриженой головой, точно скворец в клетке, и все повторял: "Не может быть! Телефон междугородний! И прямо домой, в Союз, дозвониться можешь? Фантастика! Не верю!"

Друзья, посмеиваясь, хлопали ошалевшего Стогова по спине: "Верно, Андрюха! Сами звонили! Есть в Хайратоне такое место. Заказывай переговоры, плати, подожди, пока соединят, и говори хоть до потери сознания".

Олег Михайлович Блоцкий

Товарищи по оружию

Рассказ

Солнце, точно подстреленное, стремительно падало за горы, окружавшие Кабул. В небе появился тоненький и едва заметный серпик луны. Тени становились невообразимо длинными, острыми. С заснеженных вершин порывами потянуло едва ощутимой прохладой. То и дело, внезапные маленькие вихри-смерчи крутили на пустынной разбитой асфальтированной дороге пыль, обрывки советских газет и всевозможный мусор, унося его за обочину.

Олег Блоцкий

Убийца

Поздний вечер. Я неторопливо иду к его дому. Теперь я знаю точно, где он живет. Я хорошо изучил этот район. Сам город не интересует меня. А если честно - я его ненавижу. Меня трясет от злобы, когда вижу эти дома, улицы, перекрестки. Я готов уничтожить их начисто. Будь моя воля - превратил бы этот город в пыль. А все потому, что в нем живет он.

Но у меня нет атомной бомбы, снарядов объемного взрыва и даже обычных гранатометов. Ни напалма у меня нет, ни огнемета. Знакомые "братки" предлагали пистолет. Но зачем мне оружие? Просто пристрелить его - это слишком легкая смерть. Она для него - подарок. Такой бесценный бакшиш я устраивать не собираюсь.

Олег Блоцкий

Война закончилась? Да здравствует война!

На бумаге все просто. Подписали документы высокие договаривающиеся стороны - и нет войны. Отдали приказ отцы-командиры - и потянулись к местам постоянной дислокации колонны с боевой техникой и людьми. Вывод войск!

Потом, что совсем непригодно из амуниции и машин, спишут, другое получше - станут латать и ремонтировать. Гораздо сложнее с душами солдат, у которых эта самая война забрала часть жизни, много нервов и здоровья, а так же некоторых друзей.