Стрёмка

Когда нищенка Агафья привезла десятилетнюю Верку из деревни в Москву и оставила одну на вокзале, девочка испугалась и заплакала. Сидела она у стены, головой в угол, и кулачонками размазывала слезы по лицу. Сторож длинной жесткой метлой подметал вокзал. Потрогал он ногой Верку и сказал:

— Ну–ка, ты, уходи. Чего плачешь? Девочка встала и пошла.

— Иди на метеное, куда в сор лезешь, все равно погоню! — с досадой крикнул сторож.

Еще страшнее стало Верке: показалось ей, что и плакать здесь нельзя — не велят, и она удерживала слезы, а внутри у нее клокотало, заполняло горло и спирало дыхание. Не дождалась Верка Агафьи. Она уехала в деревню.

Рекомендуем почитать

— Пролетарий всех стран, соединяйтесь! Русско-китайский Алеша-Хинчин показывает китайский фокус-премудрость и собственный интересный выдумка; русско-китайский Алеша-Хинчин!.. — кричал мальчишка-оборвыш Алеша, размахивая зеленой потасканной буденовкой. Его товарищ, маленький китайчонок Хинчин, устраивал переносный столик и фокусные приспособления.

Люди сходились под липы Тверского бульвара и смыкались кольцом вокруг фокусников.

— Дон-динь, дон-динь! — бил китайчонок в медное блюдо.

Дадай Еремка, Чугунок и дедушка Агап шли по Тверской улице к Охотному ряду. Все были голодны и думали об одном — как бы достать еды.

Чугунок, который зарабатывал пением на трамвайных остановках, рассказывал:

— Я откашлялся, понатужился и запел.

Хорошо по морозу, звонко.

Не докончил, милиционер меня за рукав потянул и говорит: «Севодни нельзя на улицах петь, видишь в черных оборках флаги…».

— Вижу, — говорю, — а я есть хочу и пою, а флаги сами по себе в оборках. «Нет, — говорит, — нельзя; девятое января сегодня, тра… тра… у…» — слово непонятное сказал.

— Я ничего не боюсь, мне на все чихать, всю жизнь я изпроизошел, исперещупал всю, ни разу не укусила! — говорил Ледунец. Огольцы товарищи раскуривали и слушали.

Они сидели у окружной железной дороги за большой доской:

ТОРГОВЫЙ СКЛАД ОТДЕЛА МОНО

Все для школ, канцелярий. Учебники и т. д.

Рядом вокзал, но там нечего делать.

Была сопливая погода, расползлась она по земле противной мокретью.

— Ничего, а палить в тебя из пушек будут, не побежишь? — спросили Ледунца.

Весь вечер Наташка просила хлеба — одну только корочку. Авдейко уговаривал ее потерпеть и не мучить мамку. Сегодня Наташа замолчала и только тусклыми глазами смотрела на мать.

— Голову больно! — жаловалась она.

— Засни, Наташунька, — уговаривала мать.

Девочка ложилась, ворочалась и не могла заснуть,

— Спи, спи!

— Неохота.

И девочка вставала. Как только она видела, кто–нибудь ел, голодом загорались глаза, блестели как острые тонкие гвозди

Знает Микитка подпасок, что горе на свете есть. Лежит оно в сумке у злого черного монаха и c ним где–то по свету шатается…

По городам, по большим дорогам, по селам, по домам и людям. Говорил Микитке про горе дедушка Андрюша. Отца–матери у Микитки нет (бывают сироты и он сирота), а есть у него медный рожок и лыковые новые лапти за спиной.

По утрам, когда поля лежат в тумане, выходит Микитка на улицу, садится на прясло, поднимает свой медный рожок и начинает дудить. Дудит он, а ему откликаются влажные поля, откликается лес, из–за реки слышится отклик, и радостно Микитке, думает он, что будит своим рожком весь мир.

Самая покорно протянутая рука не могла вытянуть за день и пятачка, самая жалостная рожица не могли вымолить ничего из очерствевших карманов пермяков.

Те дни, когда подавали беленькими, стали далеким былым, и ни один самый отчаянный враль не осмеливался заявить, что он получил гривенник. Его бы непременно избили.

В одну из последних весен захлопнулись для беспризорников окна в городе Перми; на стук в ворота отвечали только собаки злым лаем, и стали нещадно выгонять с вокзалов. Сильней заговорили о счастливой стране, имени ее не называли, но была она где–то на западе, и нужно было ехать в нее с поездами, которые шли на Вятку, Вологду и Москву.

Мигай давно, с тех самых пор, как эвакуировался на Украину и ехал в одном вагоне с чувашскими детьми, получил трахому. На Украине он жил на хуторе, где была пыльная работа: молотьба, бороньба. Выело глаза пылью, трахомой веки вывернуло, и зрачки налились кровью.

За мигающие без остановки глаза, парня прозвали мигаем, из Сидорки Мигая сделали.

Узнал Мигай, что урожай в Чувобласти, и уехал с Украины, решил он разыскать свою матку, которая во время голода уехала с грудным братишкой Еремкой в места сытные и хлебные.

Никто не ждет так сильно лета, никто не любит его так, как ждут и любят беспризорники. И кому его любить, как не им! Ведь им приходиться больше всех ходить босыми, ведь они ездят на открытых площадках, они спят на голой земле, им чаще всех нужны ручьи, ягоды, грибы, что бы утолять жажду и голод.

Летом и них одна большая забота: достать хлеб; зимой прибывает еще одна — достать тепло.

Я не знаю, как обстоит дело с теплом в других городах, а в Москве достать его беспризорному трудно. В ночлежке берут за ночевку двадцать копеек, их имеет не всякий.

Другие книги автора Алексей Венедиктович Кожевников

Во второй том вошли известные у нас и за рубежом романы «Брат океана» и «Живая вода», за последний из них автор был удостоен Государственной премии СССР.

В романе «Брат океана» — о покорении Енисея и строительстве порта Игарка — показаны те изменения, которые внесла в жизнь народов Севера Октябрьская революция.

В романе «Живая вода» — поэтично и достоверно писатель открывает перед нами современный облик Хакассии, историю и традиции края древних скотоводов и земледельцев, новь, творимую советскими людьми.

Мамка умирала от голоду. Яшка и Максимка сидели на лавке и жевали пустыми помертвелыми губами.

— Яш…Я-ша…

Позвала мать тихо, — больше по губам понял Яшка.

Он подошел к ней и к губам склонил ухо. Она шебуршала, как осенними листьями:

— Мак-сим-ку…

Яшка помог спуститься Максимке на пол.

Максимка сам дополз до матери. Он десять лет уже ходил, но неделю тому назад занемог от голода и опять начал ползать. Яшка подсадил его к матери на кровать, а сам сел рядом на краешек.

В третий том Собрания сочинений Алексея Кожевникова вошел роман «Воздушный десант» о боевых буднях и ратном подвиге десантников в Великой Отечественной войне, о беспримерной героической борьбе советского народа с фашистскими захватчиками на временно оккупированной территории, о верности и любви к Родине.

В первый том Собрания сочинений Алексея Кожевникова вошел один из ранних его романов «Здравствуй, путь!», посвященный строителям Туркестано-Сибирской железной дороги, формированию характера советского человека.

Алексей Венедиктович Кожевников

КНИГА

БЫЛЕЙ И НЕБЫЛИЦ ПРО

МЕДВЕДЕЙ И МЕДВЕДИЦ

Последняя книга старейшего советского писателя, лауреата Государственной премии СССР - маленькие рассказы о нравах, обычаях и поверьях людей Сибири и Урала в разные годы, о дружбе человека с медведем.

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ АВТОРА

МЕДВЕДЬ - ЛИПОВА НОГА

МЕДВЕДЬ-ОБОРОТЕНЬ

МЕДВЕДЬ-ПЧЕЛОВОД

С МЕДВЕДЕМ ВОКРУГ СВЕТА

В четвертый том Собрания сочинений Алексея Кожевникова вошел роман «Солнце ездит на оленях», получивший широкую читательскую известность и одобрение критики.

Достоверно и поэтично повествует автор о судьбе лопарей, населяющих мурманский Север России и обреченных царизмом на вымирание, о благородной миссии ссыльных русских революционеров — врачей и учителей, — посвятивших себя служению «малым» народам, их будущему, и о тех коренных изменениях, которые принес Великий Октябрь в жизнь и сознание прежде забитого и темного народа.

Кречет, двенадцатилетний мальчик с Разанского вокзала, заболел, и — сразу. Утром он был еще здоров, а к обеду уже не мог ходить.

«Отчего, — думал он, — разве от того гнилого помидора, что на площади нашел? В пыли он валялся, а я съел и не обтер как следует. А может, и от камня простудил нутро, вон он какой холодный, днем это, а ночью лед льдом!»

Кречет лежал на каменных ступенях вокзала, и прижимал к ним сво горячий потный лоб. Ему хотелось пить, жар во всем теле разгорался полымем, но мальчик не мог подняться и остался лежать посреди ступенек.

Большой термометр на стене Курского вокзала в день похорон Ленина опустился до 29 градусов. Еще недавно ртуть, как синяя жила, доходила до половины термометра; пришли холода, и спряталась она чуть не в самую колбочку, что внизу. Ежился термометр на Курском, ежился Азямка на площади против него. Ждал, придет поезд, и он, Азямка, будет работать. А пока кутался в белый дырявый халат, тот самый, что из Татреспублики привез в голоднее время.

— Ой, бульно хулудна, якши бульно хулудна, — говорил Азямка сам с собой, притопывая бескаблучными опорками. К ним вместо подошв татарчонок прикрутил мочалом валеные обрезки.

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

Анатолий Павлович Злобин

На повестке дня

Повесть-протокол

1

№ К-86

8 июля 197_ года

Экз. № 5

Для служебного пользования

ПОВЕСТКА ДНЯ

10.00-10.05 - Вопросы кадров (докладчики - инспекторы комитета)

10.05-11.25 - Об итогах проведения двухмесячника по экономии электроэнергии С-ким районным Комитетом народного контроля (докладчик председатель районного комитета НК тов. Сикорский)

– Сегодня выбрасывали бананы, – сказала жена.

– Да? – спросил я профессионально заинтересованным голосом, хотя из всех проблем меня меньше всего интересовала проблема бананов.

– Желтые такие и почти без пятен.

– Значит, на ужин у нас будут бананы? – В моем голосе светилась тихая радость, несмотря на то, что завтра предстояло бурное заседание кафедры и, честно говоря, мне было глубоко до лампочки меню ужина. Однако привычка держаться на людях заинтересованно и доброжелательно взяла свое, и я уточнил: – Желтые, без пятен?

Все это случилось в ту пору, когда с нашего большого каштана начали падать круглые желтые плоды, утыканные шипами.

Но не они привлекали нас.

Мы собирали палые листья, длинные, с иззубренными краями. Мы скручивали из них подобия сигар. Дым обжигал горло, мы сплевывали горькую слюну и сквернословили, как старые развратники. Старшему из нас, Володе Громаковскому, было девять лет.

Однажды мимо нас прошел статный старик в сюртуке и шелковой ермолке. Володя и Вячик в момент смылись. Я оцепенел. Сигара торчала у меня изо рта и дымила, как пожар.

Начнем с того, что в 1970 году я прочел роман Курта Воннегута «Бойня № 5», где впервые пером писателя описана гибель Дрездена, как известно, разрушенного с воздуха американскими и английскими боевыми самолетами в течение трех суток в феврале 1945 года.

В том же 1970 году я приехал в Дрезден под сильным впечатлением от этого поразительного романа и подумал тогда, что Дрезден отныне город Воннегута, конечно, в том смысле, в каком Петербург – город Достоевского или Лондон – Диккенса.

Живет на свете человек, его зовут Психопат. У него есть, конечно, имя – Сергей Иванович Кудряшов, но в большом селе Крутилине, бывшем райцентре, его зовут Психопат – короче и точнее. Он и правда какой-то ненормальный. Не то что вовсе с вывихом, а так – сдвинутый.

Один случай, например.

Заболел Психопат, простудился (он работает библиотекарем, работает хорошо, не было, чтоб у него в рабочее время на двери висел замок), но, помимо работы, он еще ходит по деревням – покупает по дешевке старинные книги, журналы, переписывается с какими-то учреждениями в городе, время от времени к нему из города приезжают… В один из таких походов по деревням он в дороге попал под дождь, промок и простудился. Ему назначили ходить на уколы в больницу, три раза в день.

Книга прозы известного советского поэта Константина Ваншенкина рассказывает о военном поколении, шагнувшем из юности в войну, о сверстниках автора, о народном подвиге. Эта книга – о честных и чистых людях, об истинной дружбе, о подлинном героизме, о светлой первой любви.

Книга прозы известного советского поэта Константина Ваншенкина рассказывает о военном поколении, шагнувшем из юности в войну, о сверстниках автора, о народном подвиге. Эта книга – о честных и чистых людях, об истинной дружбе, о подлинном героизме, о светлой первой любви.

Книга прозы известного советского поэта Константина Ваншенкина рассказывает о военном поколении, шагнувшем из юности в войну, о сверстниках автора, о народном подвиге. Эта книга – о честных и чистых людях, об истинной дружбе, о подлинном героизме, о светлой первой любви.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Вентиляционные трубы только в фильмах да комиксах напоминают сверкающе-чистые жестяные туннели. Настоящие всегда покрыты изнутри черным, отвратительным слоем гнуса — влажной смесью пыли, грязи, сажи и паутины, хитиновыми останками насекомых.

И да, разумеется: в них царит кромешная тьма.

Кагат ненавидел трубы, но обоняние у него было слабым, ночное зрение — прекрасным, а к жесткой и очень короткой шерстке мерзость не липла. Избранник самой природы, он полз вперед, волоча саквояж с оборудованием и обмотав голову марлей, чтобы защитить громадные ушные раковины.

Новая сказочно-фантастическая повесть «Гинунгагап» входит в мини-цикл «Белая тень». Повесть писалась три месяца в полной тайне, о ней не знал никто. Ни разу даже не обмолвиться о готовящейся книге — пожалуй, это стало самой сложной частью работы:)

В основу положена скандинавская мифология.

Ты смотришь на белое пятно. Твои мысли размыты, эмоции подавлены. Ты смотришь на белое пятно и понимаешь: тебя судят.

Приговора не избежать. Судей не обмануть. Ведь они часть тебя, они живут в твоем разуме и безжалостно, беспристрастно оценивают душу. Белое пятно? И только? Нет. Глаза фиксируют отраженные фотоны, но картину из них собирает мозг. О чем ты думаешь, видя белое пятно? Как выглядит твоя картина? Понимаешь ли ты, что от нее зависит приговор?

Кому-то пятно кажется выходом из туннеля к свету и счастью. Их оправдают. Кому-то оно напомнит снежок, игры, радость. Их отпустят с почетом.

Но есть и те, кто смотрит глубже. Кто помнит о вечном проклятии мудрых — верить не глазам своим, а знаниям. Им хорошо известно, что белым бывает не только снег, и в мире есть пламя столь яркое, что города, опаленные им, успевают оставить лишь светлый силуэт, белое пятно посреди мертвой пустыни.

Спроси себя: может ли тень быть белой? И если прежде, чем ответить «нет», ты задумаешься хоть на миг — даже на бесконечно малую долю мгновения — знай: ты осужден.

Отныне и до смерти ты — взрослый.

Этот роман можно считать попыткой к бегству…

Гусейнова Ольга

Озерный дух

           Глава 1

      Сумерки сначала стелились по земле, забираясь в овраги и лощины, застывая между стволами деревьев, и постепенно густели, погружая заповедный дремучий лес во тьму. Душный летний вечер неохотно уступал прохладе ночи. В этот пограничный вечерний час стихали дневные обитатели леса, укрываясь на покой в дуплах, норах, потаенных гнездах, под корой и корягами, чтобы переждать опасное время, а ночные наоборот выбирались на охоту.