Страницы жизни

Олег Максимов

Стpаницы жизни

Стою на улице около метро. Солнце жарит во всю, но мне все равно. Мое внимание привлекает девушка стоящая возле газетного киоска. Ммм... Hа вид лет 25 не больше. Hожки заглядение, грудь просто прелесть. Одета по последнему слову моды. Черт! Как с такой не познакомится? Она покупает какой-то журнал и идет к подземному переходу. Конечно! Какая машина при нынешних пробках? Сейчас гораздо легче добраться на работу и домой воспользовавшись метро, чем париться в машине на пыльных улицах. Иду за ней. Сталкиваюсь с кем-то. Слышны проклятия в мою сторону. Извиняюсь и иду дальше. Девушка идет по переходу останавливаясь то у одной, то у другой палатки. Рассматривает различные женские принадлежности лифчики, трусики и еще что-то непонятное. Значит одежду она покупает в таких местах. Hе очень экономично и абсолютно не понятно. Hа ее месте я бы пошел либо на рынок где все гораздо дешевле либо в фирменный магазин где все точно не поддельное. Останавливаюсь возле киосков, но другой тематики. Книги, парфюмерия - все то возле чего мужчина запросто может постоять не привлекая к себе чье-либо внимание. Что же она так долго? Hеужели есть разница какие у тебя трусики? Конечно есть. Мне например куда приятнее видеть женщину на которой как можно меньше одето, и которая выглядит подобно этой. Она в это время что-то покупает. И притом платит за это "что-то" довольно крупную сумму. Откуда у нее такие деньги? Где она может работать если позволяет себе такие покупки. Смотрю на безымянные пальцы обеих рук. Кольца нет. Хотя это еще ничего не значит. Многие сейчас вообще не носят колец. Да и любовники сейчас тоже богатые. Hо все же странно, что такая чудесная девушка еще не замужем. Она движется по переходу ко входу в метро. Проходит через турникет возле будки котролера. Чтото показывает ему. Интересно где же она работает? Прохожу следом за ней демонстрируя свое поддельное удостоверение работника милиции. Старушка в будке - ноль внимания. Конечно, кто бы придрался к моему удостоверению. Когда там подделку можно различить разве, что под микроскопом. Да и то различит только профессионал. А зачем какой-то бабушке пялится на мои "корочки". Ей бы отсидеть свою смену и домойкашку кушать. Девушка спускается на эскалаторе вниз. Как же все-таки с ней познакомится? Спускаюсь пешком по эскалатору и как бы нечаянно толкаю ее. Журнал, который она уже читает, падает. Извиняясь, наклоняюсь поднимаю это чтиво и возвращаю законной хозяйке. Сам в это время смотрю ей прямо в глаза. Она также смотрит на меня не отводя взгляда, но ее щечки немного зарумянились. Что же-отличный знак. Я ей понравился. Извиняюсь еще раз и иду по эскалатору дальше. Я конечно мог бы завязать знакомство прямо сейчас, но пока еще рано. Схожу с эскалатора и прохожу несколько метров вперед. Как бы нечаянно наступаю правым ботинком на левый и провожу по нему подошвой. Подошва ребристая и поэтому шнурок на левом ботинке оказывается развязанным. Прекрасно! Hичего, что теперь моя обувь немного грязная. Hичего, что я ненавижу грязную обувь. Главное, что ботинок развязан и у меня есть предлог в несколько секунд на то чтобы пропустить прекрасную незнакомку вперед. Hагибаюсь и начинаю медленно завязывать шнурок. Глаза в это время наблюдают за ногами проходящих мимо. Вот, вот они - эти чудесные ножки. Заканчиваю с завязыванием и следую за незнакомкой. Сворачивает налево - я за ней. Проходит до середины платформы и останавливается. Опять раскрывает свой журнал. Встаю рядом. Так чтобы она могла заметить меня краем глаза. И она заметила меня. Вижу как глазки ее скользнули в мою сторону. Щечки опять зарумянились. Да, я действительно неплохо выгляжу. Подходит поезд и она заходит в вагон. Захожу следом. Люди толкаются, но я упорно пробиваюсь вслед за девушкой. Свободных мест конечно же нет и она встает у противоположных дверей. Черт. Это хуже - придется импровизировать. Также встаю рядом с дверьми и смотрю на нее. Она опять читает свой журнал. Поправляю очки и продолжаю наблюдать за девушкой. Она явно реагирует на это - то краснеет, то наоборот бледнеет. Как она мила. Однако нужно знакомится с ней ближе. Вот и подходящий случай. Толпа людей ввалившаяся на следующей станции напирает на меня и я не сопротивляясь вплотную прижимаюсь к девушке. Одна из моих рук которой я до этого упирался в стену скользит вниз и обхватывает ее за талию. Вторая скользит по ее бедру. Девушка вздрагивает и смотрит на меня. Улыбаюсь ей. Она в сметении опускает глаза. Сейчас она борется сама с собой. Одно ее "я" твердит сбросить мои руки, а в случае сопротивления призвать внимание окружающих, а второму ее "я" происходящее интересно и ей это очень даже нравится. Она снова поднимает глаза и нервно оглядется. Hо нет никто не видит. Все проиходит внизу и скрыто от взглядов посторонних. Поглаживаю ее спинку одной рукой, а вторая в это время спускается гораздо ниже. По округлости скрытой юбкой. Следующая остановка. Людей в вагоне становится больше и мы с ней оказываемся вплотную прижатыми друг к другу. Голос из динамиков вещает, что на следующей остановке двери откроются справа. Что же значит нужно спешить. Девушка кажется сама прижимается ко мне. Моя рука совсем уже нагло приподнимает ей юбочку и движется уже вверх под ней. Вторая рука поглаживает руку девушки. Ладонь наталкивается на ремешок сумочки. Он мешает мне. Аккуратно снимаю сумочку с ее плеча. Она не протестует. Моя ладонь возвращается на ее руку, а другая продолжает поглаживание под юбочкой. Остановка. Люди проталкиваются мимо нас. Мы в обнимку с девушкой замираем. Через несколько секунд толкотни в вагон начинают забиваться входящие. Голос из динамика вещает, что-то про следующую станцию и сообщает, что двери закрываются. Я резко выпрыгиваю из вагона. Двери за мной захлопываются. Еще ничего не понимающая девушка смотрит на меня из вагона. Потом замечает свою сумочку на моем плече. Hа ее лице отчаяние. Она бьет ладошками по стеклу. Поезд уносится в туннель. Теперь у меня есть где-то две минуты, чтобы выбраться на улицу и сменить свою внешность. Быстрым шагом иду к эскалатору и максимально быстро пешком поднимаюсь вверх. Выхожу на улицу и ныряю в первую попавшуюся арку. Достаю из кармана полиэтиленовый пакет. Открываю сумочку девушки и достаю из нее кошелек. Его содержимое переходит в карман моих брюк. Очень даже приличную сумму она с собой носит. Кладу кошелек в сумочку, а ее в свою очередь отправляю на дно пакета. Потом разбирусь с остальным содержимым. Следом летят очки. Достаю спичечный коробок прячу в него голубые контактные линзы и тоже кидаю в пакет. Снимаю джинсовку и вывернув ее наизнанку одеваю опять. Подкладка кожаная, я ее сам пришивал. Получается что я теперь в кожанке. Стягиваю с рук перчатки. Конечно все это глупо так как я прекрасно знаю, что с тех пор, когда девушка по внутренней связи сообщит машинисту о происшедшем, а тот в свою очередь свяжется с милицией метрополитена пройдет пара минут. После этого милиционеры не станут кидаться на мои поиски, а просто объявят розыск. Hо все равно - береженного бог бережет. Эту истину я усвоил с самого детства. Выхожу из арки и бреду опять к метро. Уж там то меня никто не станет искать. Hа этот раз при входе демонстрирую старичку в фуражке удостоверение работника метрополитена. Еду вниз по эскалатору. С удивлением успеваю увидеть, как из комнаты милиции выбегает пара здоровенных парней и бежит к выходу. Выходит все- таки зря я так про нашу милицию. Еду вниз, а мысли о происшедшем. До чего я дошел - обворовываю девушек. Притом таким мерзким способом. Гораздо проще проникнуть в чью-нибудь квартиру. Hу да ладно. Просто сегодня мне срочно нужны были деньги. Просто из-за этих денег многое зависит. Сумочку с содержимым, деньги и письменное извинение я пришлю девушке по почте. Как я узнаю ее адрес? Такие девушки обычно носят в своей сумочке паспорт. А как же в нашей теперешней жизни без паспорта? Подойдет к такой девушке на улице или в метро милиционер и потребует документы. А если их нет, то придется ей бедняге идти с ним в участок. Что может случится по пути или в самом участке? Многое! И иногда совершенно отвратительное. В одном случае девушку после заполнения кучи бумаг и звонков отпустят. В другом- этот гад может ее изнасиловать. В третьем- ее изнасилует не он один. А в четвертомпосле всего этого ее убьют. Такое было есть и к сожалению неизвестно сколько еще будет в нашем обществе. Одного такого подонка я встретил, как то в пустынном переулке. Hа следующий день в газетах появилось сообщение, что пьяного милиционера загрызли собаки. А девушка все-таки очень красивая. И пожалуй после того как закончу задание обязательно с ней познакомлюсь.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Издание рассматривает жизнь и деятельность Л.Д. Троцкого в эмиграции, где он со временем стал признанным и единоличным руководителем мирового оппозиционного коммунистического движения «большевиков-ленинцев». Книга создана на основе документальных фондов Троцкого в архивах Гарвардского университета и Гуверовского института войны, революции и мира (США) и на материалах архивов других стран, где существовали и действовали группы последователей Троцкого. Особое внимание уделено пребыванию Троцкого в Турции, Франции, Норвегии и, наконец, в Мексике, где Троцкий жил с 1937 г.

Авторы исследуют историю связей Троцкого с альтернативным коммунистическим движением в Европе, Азии и Америке, взаимодействие с левыми оппозиционерами различных политических группировок. Наибольшее внимание уделено переходу Троцкого от оппозиции в рамках существовавших компартий к курсу на создание независимых оппозиционных коммунистических партий «большевиков-ленинцев» и их объединение в новый 4-й Интернационал. Рассмотрены также роль Троцкого в разоблачении сталинского «большого террора» 1936–1939 гг., описание Троцким истории становления и упрочения тоталитарной системы в СССР и жизненного пути Сталина от провинциального революционера до кровавого советского диктатора. Подробно освещены эпизоды личной жизни Троцкого в эмиграции, его связь с мексиканской художницей Фридой Кало и сложные отношения с мужем Фриды, известным мексиканским художником Диего Риверой. В последней главе повествуется о многочисленных планах НКВД, направленных на устранение главного сталинского соперника и завершившихся убийством Троцкого в августе 1940 г.

Прилагается альбом архивных фотографий.

Виктор Афанасьевич Капитанчук родился в 1945 г. Окончил в 1967г. химический факультет Московского Университета. В 1965г. крестился и стал членом Русской Православной Церкви. Работал научным сотрудником в Институте Физической Химии АН СССР в области радиационно-химических процессов. C 1971 г. перешёл на работу во Всероссийский Научно-Реставрационный Центр, где занимался вопросами технологии и методики реставрации произведений искусства. С 1991г. работает в иконной мастерской храма Всех Святых, что в Красном Селе (Москва). Вопросами религиозной философии начал интересоваться с 16 лет. Изучал вначале русских религиозных философов, затем перешёл к святоотеческому богословию. Главный интерес его исследований – обретение целостного мировоззрения, основанного на Священном Писании и Священном Предании Православной Церкви и охватывающего в то же времия проблемы человеческой истории и культуры. «Цельное знание» мыслится при этом не как «синтез» религии и културы, но как воцерковление культуры через осмысление её в свете церковного сознания. В.А.Капитанчук был одним из соавторов Обращения на Поместный Собор Русской Православной Церкви 1971г., которое было посвящено критике богословского модернизма, начавшего в то время проникать на страницы Журнала Московской Патриархии. Некоторое время Капитанчук принимал участие в диссидентском движении, став в 1976г. одним из учредителей Христианского Комитета защиты прав верующих. В дальнейшем изменил своё отношение к диссидентству и совершенно отошёл от него. В последние десять лет Капитанчук неоднократно выступал на различных, в том числе международных богословских и философских конференциях с результатами своих работ. Одна из статей,под названием: «Выбор России в свете православной веры», имеющая обобщающее значение для большой части его работы была опубликована в журнале «Любовь и вера», 1,1995г. До «перестройки» неоднократно публиковался в «самиздатских» журналах и под различными псевдонимами в зарубежных изданиях. В настоящее время продолжает заниматься вопросами иконологии. В отличие от иконоведения, изучающего собственно иконы, под «иконологией» понимается учение об образах и структурах тварного мира вообще, основанное на православной церковной традиции.

ГЕННАДИЙ НИКОЛАЕВ

ОСВОБОЖДЕНИЕ «ЗВЕЗДЫ»

ШТРИХПУНКТИРНЫЕ ЗАМЕТКИ

Предисловие редакции

«Сегодняшнему читателю все эти переживания могут показаться каким-то бредом, полной чепухой, но тогда...»

Это слова из заметок известного прозаика Геннадия Николаева о том периоде време­ни, когда он (с перерывами) работал в журнале «Звезда».

Что ж, вполне возможно, кому-то так и покажется. Сегодняшний читатель, читатель третьего тысячелетия, вряд ли сможет себе представить, в каких условиях выходили кни­ги и журналы не многим более десяти лет назад, что такое был Главлит (цензура, которой у нас для «посторонних» глаз, конечно, не было), что такое сектор литературы обкома партии (коммунистической) — еще одна, идеологическая, цензура с солидным штатом, чуть ли не под микроскопом изучавшим каждую идущую в печать строчку газет и журна­лов; и наконец — что такое вечный бой «истинных патриотов» с вечным «жидомасонским заговором», когда на собраниях Ленинградской писательской организации в прези­диуме сидел второй или третий секретарь обкома и мотал на ус (и магнитную пленку), как с трибуны неслось «„Урра!" из пасти патриота. // „Долой!" из глотки бунтаря...». Да­ром что «Долой!» во всю мощь никак не получалось... Да и как могло быть иначе, когда всех главных редакторов журналов назначал ЦК КПСС.

«…Желание рассказать о моих предках, о земляках, даже не желание, а надобность написать книгу воспоминаний возникло у меня давно. Однако принять решение и начать творческие действия, всегда оттягивала, сформированная годами черта характера подходить к любому делу с большой ответственностью…»

АННА БЕРЗЕР

СТАЛИН И ЛИТЕРАТУРА

Главы недописанной книги

ПРЕДИСЛОВИЕ

"Книга Некрасова открыто и незащищенно противостояла всем законам и канонам тогдашней литературы. — пишет Анна Самойловна Берзер о повести Виктора Некрасова "В окопах Сталинграда". — Вспоминая потом о ней. он говорил, что в его повести нет ни генерала, ни политработника. В ней нет фактически Сталина. Только солдаты и офицеры и его некрасовский сталинградский окоп".

В книге рассказано о жизненном и творческом пути лауреата Ленинской и Государственной премий, доктора технических наук заслуженного строителя РСФСР Н. В. Никитина, показан крупный вклад, который внес он в развитие советского строительного искусства. Значительное место отведено творческому наследию Н. В. Никитина в области индустриализации промышленного и гражданского строительства, в сооружении Останкинской телевизионной башни и других уникальных объектов.

Царское Село — последняя остановка. Курьерский поезд Киев — Петроград опаздывает, а тут, как нарочно, вместо двух минут, стоим целых десять. Я дал телеграмму своим в Петербург и с волнением готовился к встрече. На Царскосельской платформе суета. Бегают санитары. Что-то кричит комендант. В поезде разыскивают какого-то Степанова… Не обращаю внимания. Ведь у меня, по статистике, в столице пять тысяч однофамильцев. В купе входит полковник с повязкой Красного Креста на рукаве.

Олег ТАРУТИН

МЕЖЛЕДНИКОВЬЕ

ПОПЫТКА МЕМУАРОВ

Памяти поэтов Татьяны Галушко и Леонида Агеева

Когда-то в юности, в бодром и развязном стихотворении, начинающемся сло­вами: "Повезет, так доживу до старости, До привычной челюсти вставной..." — я коснулся темы "мемуаров" как почти неизбежного финального взбрыка твор­чески обессиленного литератора. И себе, грядущему, согбенному годами, я тоже прогнозировал такой бесславный финал. Вот, мол, и я дожил...

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

О.Б.Максимов

Химик на Колыме

Описываемые ниже события происходили вскоре после начала войны в Аркагале --маленьком колымском поселке, расположенном возле угольных шахт, которые тогда только-только начинали выдавать товарный уголь, а впоследствии превратились в основную "кочегарку" Магаданской области. На всей ее территории и далеко за ее пределами раскинулось в ту пору лагерное царство Дальстроя. Одним из его подданных был и я -- рядовой заключенный-контрик, обреченный завершить свой недолгий жизненный путь на добыче золота. Но судьба неожиданно преподнесла мне выигрышный билет. Для исследования разведываемых на Колыме углей потребовались химики, и какому-то кадровику при просмотре картотеки Севвостлага попалась на глаза моя фамилия. Так я оказался в небольшом лагпункте, где практически без конвоя проводил свой 12-часовой рабочий день в химической лаборатории, среди очень славных и порядочных вольнонаемных сотрудников. Это было счастье... Война поставила перед Дальстроем немало трудных проблем. Сразу же прекратился подвоз с "материка" многотоннажных грузов, в том числе огнеупорного кирпича и кокса. Из-за отсутствия огнеупорного кирпича приходили в негодность топки котельных и электростанций. А без кокса простаивали местные вагранки, дававшие чугунное литье, необходимое для ремонта огромного количества разнообразной горной и дорожной техники. Занимаясь анализами местного угля, я уже давно обратил внимание на то, что некоторые пробы дают чисто белую, а значит, не содержащую окислов железа золу. Можно было предположить, что в каком-то из разрабатываемых пластов присутствуют прослои чистого каолинита -- главного компонента огнеупорных глин. Эти пробы, как выяснилось, поступали из одной определенной штольни, работы в которой были к тому времени прекращены. Я в одиночку отправился в законсервированную штольню. Вход в нее весь зарос крупными -- с ладонь -- кристаллами инея разнообразной формы и удивительной красоты: это оседала влага, попадая из глубины штольни, где было сравнительно тепло, на крепчайший колымский мороз. Как ни жаль было разрушать это сказочное великолепие, пришлось кайлом пробить себе лаз, через который я и вполз в штольню. Она была пройдена метров на 400, крепления местами выглядели весьма ненадежно. Из-за отсутствия вентиляции воздух там стоял очень тяжелый, почему-то сильно пахло уксусом и было трудно дышать. День за днем я отбирал пробы угля и боковых пород и обжигал их в муфельной печи, но того, что я искал, в них не оказывалось. Но однажды я обнаружил небольшую полузасыпанную выработку, в которую проник, расширив вход кайлом и лопатой. И тут мне улыбнулась удача: все взятые здесь пробы дали после обжига белый остаток. Как оказалось, здесь залегал мощный пласт огнеупорной глины -- аргиллита. Выяснилось, что некоторые отобранные в штольне образцы ее выдерживают температуру как минимум 1700 градусов. Я сообщил о полученных результатах начальству Дальстроя и предложил создать в Аркагале производство огнеупорных кирпичей. Реакция была мгновенной: практически без всякого проекта под открытым небом смонтировали оборудование, потом над ним построили здание, из первых же партий сформованного кирпича сложили печи для обжига и уже через каких-нибудь два--три месяца развернули выпуск товарного шамотного кирпича. В Дальстрое началась форменная драка за продукцию нашего завода, необходимую всем позарез. Примерно в то же время завершились мои опыты по получению из аркагалинских углей кускового полукокса. Первые же его партии были испытаны в ремонтных мастерских. Выяснилось, что хотя наш продукт более хрупок, чем нормальный литейный кокс, небольшие вагранки работают на нем без перебоев. Официальный отчет об испытаниях я приложил к докладной записке на имя начальника Дальстроя, где предлагал организовать промышленное получение полукокса. И вот однажды меня в сопровождении вохровца посадили на машину, которая шла в Магадан за продовольствием, и я отправился в 750-километровое путешествие, овеваемый пыльными ветрами летней колымской трассы. В Магадане я был "сдан" на транзитный лагпункт, а на другой день, едва отмывшись от пыли, препровожден к заместителю начальника Дальстроя по строительству Колесникову. Этот, видимо, очень крупный чин в НКВД, с четырьмя ромбами в петлице, направил меня в главную проектную организацию Дальстроя -- Колымпроект, сказав, что мне будет придана бригада инженеров-проектировщиков и что проектирование мы должны завершить за месяц. С тем же вохровцем я отправился в обратную дорогу -- в поселок Усть-Утиный. В этом уютном поселке на берегу Колымы и находился Колымпроект -- своеобразное, но в то же время очень типичное для Колымы учреждение, которое хотя и имело очень небольшой штат вольнонаемных инженеров, но бралось за выполнение любых проектов. Секрет заключался в том, что на противоположном берегу реки располагалось отделение лагпункта, куда был собран весь цвет заключенной инженерии Севвостлага, отбираемый из текущих поступлений. Большую часть времени они, как обычные заключенные, занимались лесозаготовками, но когда появлялись заказы на проектирование, оттуда привозили нужных специалистов, а потом возвращали их в этот своеобразный "запасник". Проектирование полукоксовых печей было закончено в срок, и как ни грустно было расставаться с приданными мне инженерами -- очень славными интеллигентными людьми, обреченными на возвращение к изнурительному физическому труду, -- но пришлось собираться в дорогу. Мой истосковавшийся от безделья "вертухай" повез меня обратно в Аркагалу. Но прошло всего два месяца, и обнаружилось, что начальство все решило по-своему. Оказывается, после той моей докладной записки в Москве, в институте "Подземгаз", был заказан дублирующий проект установки. Не могли чекисты в столь важном деле довериться заключенным-контрикам! Более того, не посоветовавшись со специалистами, знающими особенности местных углей, начальство уже приняло московский проект. Между тем он содержал множество технических ошибок -- такая установка вообще не могла нормально работать. Вот лишь одна деталь. Камеры для коксования по этому проекту имели дно из чугунных плит, под которыми проходили горячие газы из топки. Было совершенно ясно, что из-за разных коэффициентов теплового расширения плит и шамота, которым предполагалось герметизировать стыки между ними, уже после нескольких циклов нагрева-охлаждения в полу должны появиться зазоры. Горючие газы, выделяющиеся при коксовании из угля, будут засасываться сквозь них под дно и там сгорать, что неизбежно повлечет за собой резкие местные перегревы и расплавление плит. Это и многие другие соображения я изложил в новой докладной, направленной Колесникову. А тем временем строители уже вырыли котлованы под три батареи камер и начали их кладку. И вот меня снова с тем же вохровцем отправляют на грузовике в Магадан. На этот раз поездка оказалась очень тяжелой: уже наступили жестокие зимние холода. Теперь Колесников вел разговор в угрожающем тоне. Он сказал примерно следующее. Коксовый завод должен быть пущен как можно скорее, чтобы успеть к весне отремонтировать всю горную технику, -- от этого зависит успех предстоящего промывочного сезона. Приняв во внимание мои предостережения, он распорядился пока достроить только одну батарею, остановив кладку других, и испытать ее. Если она все же окажется пригодной к работе, то это будет означать, что попусту упущено много времени, и меня расстреляют за дезинформацию и задержку. Если же установка действительно выйдет из строя, то мне будет предоставлена возможность сделать все заново так, как я считаю нужным. На том мы и расстались. Возвратившись в Аркагалу, я убедился, что строители времени не теряют -- стройка шла днем и ночью. Наконец подошел день пуска первой батареи. Им распоряжались двое вольнонаемных инженеров, прибывших по этому случаю из Магадана. Печь тщательно просушили, отладили, провели первый цикл коксования. Полукокс получился не лучше, но и не хуже того, что мы получали в своих опытах. Загрузку повторили и снова получили приличный полукокс. Тут я совсем приуныл и даже запасся в лаборатории на всякий случай цианистым калием. Пошла третья тревожная ночь. И вот в бараке появился один инженер-заключенный, тоже участвоваший в наших экспериментах. Я тут же вскочил с нар. "Идите скорее, -- торопливо зашептал он, -- там Бог знает что творится, все горит!" Накинув шапку и телогрейку, я побежал на вахту. Еще издалека было видно, что из дымовой трубы установки вырывается пламя, а внизу все дымит и полыхает. Основание трубы раскалилось докрасна и просело, как голенище сапога. Катастрофа была полной. В четырех камерах из шести чугунные плиты пола расплавились, коксуемый уголь просыпался в дымоход, и все запылало гигантским костром. Тяжко было наблюдать это крушение созданных человеком конструкций, но на душе у меня, откровенно говоря, полегчало. Ведь виной всему была, в конце концов, тупая и злобная недоверчивость чекистов. Ну, а дальше все пошло нормально. В великой спешке была выстроена печь по нашему проекту, полукокс пошел полноводной рекой. Правда, его все равно не хватало для всех нужд Дальстроя, и около нашей установки порой выстраивался целый хвост из "студебекеров", стоявших в ожидании продукции. А вскоре построили новую печь с полным улавливанием всех летучих веществ, которые выделяются при коксовании. Теперь наша фабрика стала коммерчески выгодной: все получаемые продукты у нас рвали чуть ли не с руками. Легкие фракции смолы использовали как растворитель, тяжелые -- как флотореагент, пек шел на гидроизоляцию патронов аммонита при работе в мокрых забоях... К сожалению, не все наши инициативы удавалось довести до столь успешного завершения. Расскажу лишь об одной из неудач. Амбулаторией аркагалинского лагеря заведовал Сергей Лунин, вчерашний студент-пятикурсник, попавший на Колыму со смешным трехлетним сроком за рассказанный анекдот. Коренной москвич и прямой потомок декабриста Лунина, он отличался легким и веселым характером, что не мешало ему очень вдумчиво и ответственно относиться к своей нелегкой работе -на угольных шахтах почти неизбежны частые и порой тяжелые травмы. Во время операций ему часто была нужна хоть мало-мальски квалифицированная помощь -подать инструмент, следить за наркозом и т.п., -- и в вечерние и ночные часы он часто обращался за такой помощью ко мне. В ту пору, особенно с наступлением весны, в лагерях свирепствовали желудочно-кишечные заболевания. Причин тому было много, а вот лекарств никаких: обходились марганцовкой, глауберовой солью, в лучшем случае -- аспирином. Как раз тогда я занимался изучением угольных месторождений Аркагалы, в особенности их зон выветривания, где пласты угля, подходящие близко к поверхности, сильно изменены под действием атмосферного кислорода. Эти исследования, ставшие впоследствии темой моей второй кандидатской диссертации (первой ученой степени меня лишили сразу после ареста), показали, что такой уголь практически непригоден в качестве топлива: до 75% его приходится на долю гуминовых кислот, а в наиболее выветренных частях пластов он содержит до 2% уксусной кислоты (вот почему так пахло уксусом в той законсервированной штольне; впоследствии мне удалось даже наладить получение уксусной кислоты для нужд нашего и ближайших к нему поселков). Гуминовые, или полифенол-поликарбоновые, кислоты -- это высокомолекулярные, нерастворимые в воде, но растворимые в водных щелочах природные продукты. Как и многие другие фенолы, они обладают антисептическими свойствами и могут оказывать дубящее действие, то есть необратимо связываться с белками, в том числе с белками кожи, придавая ей упругость и ненабухаемость в воде. При подкислении водного раствора солей гуминовых кислот они образуют гель с высокой адсорбционной способностью, который может сорбировать кишечные токсины и бактериальные клетки. Вспомнив (правда, не сразу) эти известные истины, я решил попробовать, не смогут ли соли гуминовых кислот оказывать лечебное действие при желудочно-кишечных заболеваниях. Прежде всего следовало проверить, не вредны ли они для организма. Я наготовил несколько сотен граммов их натриевых солей и стал во все возрастающем количестве добавлять себе в пищу. Препарат получился довольно противный на вкус, и, достигнув суточной дозы в 30 г, я перестал его принимать, убедившись, что никаких неприятных последствий он не вызывает. Далее надо было подтвердить лечебное действие препарата. Порция несвежей похлебки произвела нужный эффект, который я стал лечить, принимая ежедневно по грамму лекарства. Уже к концу второго дня нужда в лечении отпала. Потом мы с Сережей много раз повторяли эксперимент, меняя источник расстройства и сроки начала лечения. Все предположения полностью оправдались, и от добровольцев, предлагавших свои услуги для экспериментов, отбоя не было. Правда, мы, многоопытные зеки, понимали, что на более широкие испытания требуется санкция сверху, то есть от вольнонаемного врачебного начальства. Сережа съездил в базовую больницу и такую санкцию привез. Началась самая радостная пора: большинство больных быстро поправлялись, популярность лекарства росла. Правда, успех не был стопроцентным: сильно истощенные больные с запущенными кровавыми поносами гибли, но кто мог знать, что было причиной их болезни -- бактериальная инфекция, с которой успешно боролся препарат, или же застарелая цинга, пеллагра либо иной цветок из букета хронических недугов заключенного?.. Примеру аркагалинской больницы вскоре последовали и многие лагерные медслужбы. Пришлось ставить производство препарата на широкую ногу. Эпидемия шла на убыль, лагерные врачи слали нам поздравления. Но тут произошло непредвиденное. Где-то в верхах Севвостлага сменилось начальство, пошли кадровые перестановки и был сменен начальник аркагалинского лагпункта, который хотя и не помогал, но и не препятствовал нашим экспериментам. В лагере участились шмоны, был произведен обыск и в амбулатории. Папку со всеми нашими записями, историями болезней и прочим изъяли, несмотря на протесты Сергея, его самого посадили в карцер и пригрозили отправить на прииск (а ему и сидеть-то оставалось всего пустяки). Потом его перебросили в другой лагпункт, и я надолго утратил с ним связь. Судьба забросила его на север, в Певек, там он освободился и уехал в Москву заканчивать университет. Впоследствии он работал главным хирургом по вылетам санитарной авиации СССР, и это ему довелось первому "собирать" академика Ландау после автокатастрофы. Вот так бесславно завершилась наша инициатива, шедшая явно вразрез с генеральным назначением колымских лагерей смерти. Позже я пытался заинтересовать врачей-терапевтов возможностью лечения желудочно-кишечных заболеваний гуминовыми кислотами, но уже наступил век антибиотиков, все слепо верили в их безотказность и безвредность, и заниматься "знахарством" никто не захотел. Остается утешаться тем, что это "знахарство" спасло жизнь тысячам людей, которым в нечеловеческих условиях лагерей без него грозила верная гибель.

Вадим Максимов

XXI век - капитализм или социализм?

Прошедший век прошел под знаком борьбы двух систем, двух мировоззрений. Борьба была жестокой, изнурительной, мир не раз был на грани катастрофы. В первой половине века в мире явно доминировало движение в сторону социализма. По этому пути двигались СССР, КНР, страны Восточной Европы и другие, причем число их постоянно росло. Закономерность казалась вполне определенной человечество идет к социализму. Во второй половине века тенденция поменялась и движение пошло вспять. Страны социализма, проиграв экономическое соревнование, развернулись на 180 и стали на капиталистический путь развития. Мир вернулся на рельсы частнособственнического предпринимательства, и как будто можно было сказать, что социализм сокрушен. Но все оказалось не так просто.

Виктор Максимов

Пентаграмма

Глава первая: Виктор

Около семи часов утра. Однокомнатная студенческая квартира с узкой кроватью, шкафом и множеством книг. Книги сложены стопками в углу за шкафом, навалены кипой под кроватью, разбросаны по всему помещению. За окном первые сумеречные проблески наступающего дня. В квартире везде горит свет - в комнате, в крошечной прихожей, в туалете, в кухне с пустым холодильником и кучей грязной посуды в умывальнике. На помятой несвежей постели лежит молодой человек. Он одет по пояс (снизу), его руки покоятся, слегка подрагивая пальцами, на впалой груди с одинокими волосками, на его нездорово бледном лице запущенная щетина. Его глаза прикрыты, но он не спит - его губы чуть заметно шевелятся, сомкнутые веки напряжены. Его зовут Виктор Максимов. Проходит несколько минут. Виктор прижимает кончики пальцев к вискам и с силой массирует их. Его губы шевелятся заметнее. Можно разобрать еле слышные обрывки фраз: "...никогда... никогда не видел ее такой прекрасной... божественной и земной одно...одновременно... прекрасной и... и отталкивающей ...вместе с тем отталкивающей... он удивился... нет, поразился... как.. как прекрасна и вместе с тем отталкивающа беременная женщина..." Виктор садится на кровати, открыв глаза, и глядит в потолок. Затем он глубоко вдыхает и шумно выдыхает, снова вдыхает и выдыхает, встает с кровати и садится за письменный стол. Стол завален книгами, скомканной бумагой и разным мусором, но центр стола освобожден от всего этого - там лежит шариковая авторучка и чистый лист бумаги. Виктор с явным страхом смотрит в ее безупречно белую гладь. Он боится чистой бумаги. Он очень боится чистой бумаги. Он ужасается ей. Он панически не переносит ее. Виктор неуверенно берет авторучку и постукивает ей по столу, по-прежнему глядя на лист. Захаров сказал: "Писатель, поэт, художник письма всегда остается в каком-то роде дилетантом, каким бы признаным он не был, и сколько бы текстов он не создал на своем веку. Он никогда не будет властен над бумагой всецело, он и она - равноценные партнеры, равносильные противники. Автор попадает в ее белизну как в чащу джунглей и своим текстом, своими словами прокладывает себе дорогу назад в реальность, и его тропы никогда не повторяются". Виктор с сомнением смотрит на лист бумаги перед ним и понимает, что все что он делает, что все уже сделанное и все то, что он еще сделает бессмысленно. Он поворачивает глаза вправо, смотрит на часы (там десять минут восьмого) и понимает, что его жизнь - бессмысленна. С какой-то надеждой он разворачивается к окну, смотрит на бледно-серое рассветающее небо и явственно прочитывает в нем: все-все-все бес-смыс-лен-но. Он бросает ручку, встает из-за стола и снова ложится на кровать лицом в подушку. Захаров сказал: "Литература - это больше чем профессия, занятие или увлечение. Литература - это жизнь, это свой мир, при чем почти автономный от всеобщей реальности. Поэтому в задачи литературы не входит учить нас чему-нибудь, доказывать нам что-нибудь, разрешать наши проблемы. Она просто живет своей жизнью в отношениях с читателем, заявляет о своем существовании через тексты, и через тексты же приглашает нас посетить свой мир". Виктор поворачивается на бок и поджимает под себя ноги. А еще Захаров сказал: "Художником всегда движет страдание. О чем бы не говорилось в его текстах, пусть даже о Родине и о природе, пусть это даже детские стишки. Настоящий автор всегда ищет упорядоченности своей внутренней дисгармонии и находит ее одним лишь известным ему способом - в рамках своего текста, да и то на недолгий срок. Заметь, что вся серьезная, воистину великая литература всегда беспощадно настроена по отношению к чувствам читателя, она призывает его природниться к своей боли и тоске. Ведь только в этих состояниях человек начинает задумываться о высоком - о Боге, о предназначении себя и человека вообще, о природе вещей. А когда человеку хорошо - тут и думать-то незачем - он счастливое беззаботное животное". Виктор переворачивается на спину и смотрит на часы. Его глаза следят за ходом секундной стрелки. Он помогает ей своим взглядом, подталкивает ее изо всех сил, лишь бы скорее закончить эту ночь. Ему хочется напиться. Ему хочется умереть. Ему хочеться разучиться хотеть писать. Ему хочется чтобы его текст был уже написан. Неожиданно дребезжит телефон. Виктор вздрагивает и больше никак не реагирует на звонок. Он знает, что звонит его мама. С мамой он говорить не хочет. Он не хочет говорить ни с кем. Он вообще уже ничего не хочет, только чтобы его оставили в покое. Телефон в десятый раз повторяет свою раздражительную трель. Виктор обреченно протягивает руку и снимает трубку. - Да, мама. - Привет, Витюша. Я разбудила тебя? - Нет... - Ты давно встал? - Вообще-то я еще не ложился. - Как не ложился?! (голос мамы становится озабоченным) У тебя снова бессоница? - Я работал, мама... Я писал. - Витя, мы ведь с тобой говорили об этом. Ты же обещал мне ночью спать. А писать можно и днем. - Я не могу писать мне днем. Я пишу когда мне пишется. Мне так естественно. - Господи, ну скажи мне, ну зачем тебе все это надо? (голос мамы становится раздражительным) - Это моя жизнь. Я тебе это не раз объяснял. Я - писатель. Я не могу иначе. - Можешь! Все могут и ты можешь! Тебе этот твой Захаров голову заморочил, а ты и поддаешься ему. Нашел себе мороку! (мама понижает голос) Витенька, родной, все живут нормально, один ты не хочешь, голову себе забил ерундой... вернее тебе тот забил, а ты... - Перестань! Слышишь, перестань!!! "Жить нормально"?! "Жить как все"?! Не говори мне этих слов, меня тошнит от них! Когда-нибудь настнет время и выражение "жить как все" будет приравнено к оскорблениям... - Витенька, ну зачем ты опять начинаешь? Я же хочу как лучше. Я же твоя мать, в конце концов... (голос мамы вздрагивает) - Мама, не надо, мама, успокойся... Я делаю все, что могу. Ты сама не хочешь идти мне навстречу, не хочешь принять меня таким какой я есть. Привыкла жить по каким-то правилам, и мне их хочешь навязать. А я плевать хотел на все правила... я сам себе правила... - Господи, Господиии... У всех дети как дети, одна я как белая ворона. За что ты так со мной, Витя? За всю моя любовь, вложенную в тебя, ты ни капли не отдал назад... Леша вон учится на юридическом... - Пускай учится. - ...У Зои Боря работает в компьютерном магазине... - И пускай работает! - Когда ты съездишь в гимназию свою? - Завтра. - У тебя каждый раз "завтра". Ох... Ффух... Как вчера прошел вечер с Ирой? - Хорошо. - Куда вы ходили? - Нуу... этта... в кино. Потом в бар зашли. - В бар? Витя, тебе же нельзя ничего такого! - Я знаю... Я колу пил... - А Ира что? - Ну как что... Ну, пиво вроде. - Ну а кино какое было? - Интересное. - Комедия? - Боевик. - А как называется? - Этот...как там...нуу... Мама, в общем мы никуда не ходили. - Как не ходили? А что же вы делали? - Ничего! Я позвонил ей и отменил встречу... - Почему? Ты себя плохо чувствовал? - Нет... - Ну а что тогда? Тебе Ира не нравится? - Нравится, почему же... - Хотя ты прав. У нее ноги толстоватые. И вообще, тихоня такая... Тебе нравятся с задоринкой, я знаю. Вот у моей подруги сестра младшая недавно к нам на работу приходила, так она... - Мама! Сколько можно?! Я не маленький ребенок! Не нужно мне никакой сестры! Ни младшей ни старшей! Я хочу быть один! Мне все надоели! Всем от меня нужно что-то! Господи, как я устал... Я хочу быть один. Просто один... Только я и лист бумаги... (в трубке молчание) Мама... - Витенька, ничего, ничего, сынок, все пройдет. Все образуется, все станет на свои места. Нужно только переждать, время всегда лечит. Мне доктор так и сказал. Ты только таблеточки не забывай пить, и все уладится. Ты уже выпил утренние кстати? - Дда... сейчас выпью. - Вот и умница. Все, зайка, не скучай, я после работы сразу к тебе, да? - Ладно... - А я на работе показала твои рассказы. Некоторым понравились, но говорят, что сложные такие, философские... Я сама там многого не понимаю. Ты пиши лучше такие, ну, для души... А то у тебя там смерть да смерть, ужас просто! Может ты от этого такой нервный? - Мама, со мной все в порядке. - Ну, будем надеяться. Все, я побежала. Целую. - Угу... Виктор кладет трубку и идет на кухню. Там он открывает шкафчик над умывальником и берет с полки баночку с таблетками. Он ее держит в руке несколько секунд, раздумывая, потом ставит обратно, толкает дверцу шкафчика, открывает холодильник, берет начатую бутылку красного вина, наливает себе стакан и выпивает его залпом, слегка морщась. Затем ставит бутылку на место, закрывает холодильник, прижимается спиной к стене и медленно съезжает по ней на корточки. Виктор сидит и смотрит на поднимающееся из-за домов солнце.

Виктор Максимов

Поползновение

Поползновение (дубль один)

"Желания сбываются ПОТОМ, страдания происходят СЕЙЧАС" - эта прочитанная непонятно где строка снова посетила мое сознание. Я хотел было задуматься над ней, но гомон стоявших вокруг меня людей спугнул ее и она исчезла с операционного стола моего внимания. Я поднял голову и посмотрел туда, где по кромке крыши шестнадцатиэтажки беспокойно двигалась фигура человека. Когда ты упадешь с шестнадцатого этажа вниз на серый асфальт, и твоя голова треснет, как яичная скорлупа, ты не увидишь, что будет ПОСЛЕ. Ты не увидишь, как возле твоего трупа соберется молчаливая толпа, и напряженные лица будут стараться выражать только грусть и сострадание. Ты не увидишь, как к тебе осторожно подойдет бродячая паршивая собака и попытается лизнуть вытекающую из тебя жижу языком, но тут же будет отброшена прочь чьим-то раздраженным ботинком. Ты не увидишь, как маленькая девочка будет непонимающе хныкать, тянуть за руку свою маму и лепетать: "Маамаа, я хочу пииисааать!" и смущенная мать торопливо прикроет ей рот ладонью. Ты не увидишь, как кто-то в толпе попытается сказать что-то осуждающее о молодом самоубийце, но никто не поддержит его, и слова так и останутся одиноко висеть в воздухе, не разделенные ничьим вниманием. Ты не увидишь, как из пасмурного неба польет дождь, и его вода смешается с твоей кровью, и алые потоки побегут по тротуару к водостоку. Потом тишину разрежет вой скорой помощи и люди в белом возьмут тебя на руки, бережно поддерживая твой раскроеный череп, и толпа начнет с облегчением расходиться - их функция тут уже выполнена. Но ты не увидишь всего этого. Ты не увидишь и того, что случится спустя минуту, спустя час или год. Ты не захочешь этого увидеть. Ты не сможешь даже захотеть сделать это. Но если ты даже найдешь в себе силы оторвать загипнотизированный взгляд от асфальта внизу, заставить себя повернуться, покинуть крышу, спуститься на лифте вниз и навсегда уйти прочь от этого рокового дома, ты все равно ничего не увидишь. Ты не увидишь, проходя мимо табачного киоска, остановлю ли я на тебе свои глаза и пойду следом за тобой или же так и останусь стоять в очереди за сигаретами. Ты не увидишь, трясясь в гудящем вагоне метро, вытащу ли я свой блокнот и украду момент из твоей жизни своим замысловатым почерком или же так и буду сидеть, уткнувшись в утренний номер газеты. И когда ты подойдешь к своему дому, и уже будешь готов раствориться в недрах своего подъезда, и случайный звук заставит тебя обернуться, ты не узнаешь, кто там таится в темноте неосвещенного переулка - я, с усмешкой сощурив глаза, или же твоя смерть, но так же сощурив глаза и в такой же усмешке... Спокойной ночи! "Спокойной ночи" - пробормотал я, вздохнул глубоко и протяжно, и выбил ударом ноги из-под себя табуретку. Тонкие пальцы петли так мягко сжали мою шею, что я даже не стал сопротивляться им. У меня в голове запрыгали какие-то разноцветные блики, и я попытался найти в них какой-то потаенный смысл, задумчиво теребя себя за подбородок. Когда мне это наскучило, я поднял голову и увидел свое тело, неподвижно висящее в петле под потолком ванной комнаты. Мне оно показалось не более чем надоевшей игрушкой, без сожаления выброшенной на помойку. Я присел на корточки, прижавшись к стене, и стал ждать, когда придет мой ангел-хранитель и поведет меня за собой в Царство Господне. - Молодой человек, что вы здесь делаете?- спросил меня Голос-в-очках-и-в-шляпе. - Жду своего ангела-хранителя,- ответил я, не поднимая лица. - Он отведет меня в Царство Господне. - Молодой человек,- сказал Голос-в-очках-и-в-шляпе, качая головой, Зачем вы идете на это? - Потому что я больше не смог хотеть... Или не захотел мочь - вам виднее. - Поверьте мне, молодой человек, - продолжал Голос-в-очках-и-в-шляпе с грустной улыбкой, - Вы совершаете страшную ошибку. Я призываю вас одуматься! У вас есть еще шанс вернуться. Поверьте мне, мой мальчик, не вы первый кто проходит этот трудный путь. Не делайте этого, я прошу вас. Все преходяще в этом мире. Вы осознали эту всеобщую эфемерность и отдали претпочтение своему отчаянию, но поверьте мне, даже это самое ваше отчаяние тоже часть этой эфемерности, и оно тоже пройдет. Как вам кажется, вам надоело сидеть в душной комнате, и вы жаждете выйти наружу в приоткрытую дверь. Вам так наскучила эта комната, что вы даже не задумываетесь, как там холодно и темно снаружи, и как вы еще не готовы к этому поступку. Ведь самое страшное, что вы ведь даже не сможете осознать потом, какую глупость вы сделали. Вы переступите через порог, и дверь за вами захлопнется... - Да свинья он неблагодарная!- перебил его Голос-с-авоськой, - Подлец просто! И тебе не стыдно? Не стыдно тебе? Тебе не стыдно? Что, уже изо рта прет, да? Эгоист ты, вот ты кто! Знаешь кто ты, да? Так вот я тебе скажу эгоист ты неблагодарный, свинья и подлец, у которого уже изо рта прет, понятно тебе? Понятно тебе, спрашиваю? А нам, нам думаешь, легко приходилось, а? Нам легче тебя что ли приходилось, а? Думаешь, нам сахарок с неба падал в рот, а? Думаешь, легко приходилось? Ты лучше меня знаешь, что каждый должен сжевать свою порцию говна за свою жизнь, и тогда ему сахар слаще будет! Ты думаешь, мы мало говна что ли жевали, а? Ты думаешь, нам один только сахарок в рот с неба падал, а? Да дурак ты, если ты этого не понимаешь, да! Дурак, свинья неблагодарная, подлец и эгоист!.. - Ну че, орел?- вклинился Голос-с-подбитым-глазом, - Че - запудрили уже тте тут мозги, а? Ну че ты - слабо че ли? А? А? Слабо, а? Ну давай, давай, че ты, давай, попробуй, орел, попробуй, потом сразу полегчает ведь, хехе. Че зыришь, а? Че, уже слабо стало, а? Че - запудрили уже тте мозги, уже обоссался, а? Че молчишь, орел? Че втыкаешь как баран об лед? Ты ж такой умный-переумный, а мы все - лохи да мудаки, да? Ты ж такой интеллигент, че ж ты уже на слабо подсел-то, а? Это мы, лохи да мудаки, это ж нам надо на слабо подсесть, нам надо обоссаться. А ты ж такой умный, ну такой умный, что я аж фиг его знает какой, что уже аж мысля за мыслю загогуливает, а? Че зыришь? Че втыкаешь? Ну давай, давай, а мы посмотрим, ага, посмотрим, хехе... - Ой Господи, ой Боженько родный,- услышал я вдруг Голос-родной-и-близкий, - Да что же ты такое делаешь, ой ой ой ой ой, люди люди люди, все пройдет, все образуется, все исправится, все получится, Господи Всемогущий, Боженько родный, ты о нас хоть подумал, подумал-то о нас, ой ой ой, ты ты, ты о нас хоть подумал, да что же это такое делается, Господи, Господи Иисусе, Господи Всемогущий, Господи Милостивый, люди люди люди люди.... ....ааа ......аааааа.. .аааааа. ..а.... ...а.......а.......ГосподиГосподиГосподиГосподиГосподи........... И я закричал со всех сил: "Да уйдите вы все, уйдите, уйдите, не могу я больше!!! Не могу я больше!!!" И я зажал уши и заорал, обрывая голосовые связки: "АААААААААААААААА ААААА ААААААААААААААААА ААААААААА ААААААААААААААААААААААААА ААААААААА АААААААААААА АААААААААААА ААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА АААААААААААААААААА ААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААААААААААА!!!...................................." Вдруг я явственно ощутил свой мозг в каком-то стеклянном сосуде с желтоватой густой жидкостью. Кто-то толкал этот сосуд, и мозг бился о его стенки как чайная ложка в стакане. И я возопил то ли от страха, то ли от боли: "АААААААААААААААААААА АААААААААААААААА ААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА АААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААА АААААААААААААААА ААААААААААААААААААААА ААААААААААААААААААААААА АААААААААААА ААААААААААААА................. .................... ........................." - Хочешь, анекдот расскажу?- спросил молодой высокий голос. - Опять небось какую-то пошлятину?- без энтузиазма ответил ему прокуренный голос неопределенного возраста. - Неее, пошлятину я приберегу для Зинки, ей это нравится. Ты ж у нас интеллигент - тебе надо и анекдот интеллигентный. - Ну давай, и пойдем уже в столовку, а то снова компот упустим. - В общем, больной на операционном столе спрашивает у хирурга: Доктор, я буду жить? А хирург ему: Хммм...а смысл? Хахахахахахахаха....ну как? - Хе-хе, неплохо, да. Я с трудом приоткрыл глаза и повернул голову в сторону голосов. На соседней койке сидели двое небритых мужчин в полинявших синих пижамах. Они заметили мое оживление и перестали смеяться. - О, Пушкин очухался, - сказал один из них молодым высоким голосом. - Ну, со счастливым вас возвращением в юдоль тленных грешников! - Да ладно тебе, Вася, - хлопнул его по плечу второй, с прокуренным голосом. - Тебе бы только зубы скалить. Идем лучше. Они встали с койки и вышли из палаты. У меня не хватило сил и желания проводить их взглядом, и я закрыл глаза. "Зиииин!" послышался издалека голос Васи, "Иди, там твой поэт оклемался". Где-то застучали каблучки, все ближе и ближе, и чьи-то пальцы приподняли мне веко. - Ну, как мы себя чувствуем? - спросила медсестра и по-матерински улыбнулась мне. Я не ответил, но впрочем, она и не ожидала от меня ответа, и начала ощупывать меня, то ли проверяя мой пульс, то ли еще зачем-то. - Ну, слава Богу, не обделался ты на этот раз, а то я уж устала тебе белье менять, - сказала она с напускной укоризной и я попытался улыбнуться. - Ты давай, приходи в себя, а то тут к тебе пришли...На вот тебе, - и она кинула мне в приоткрытые губы какие-то таблетки. - Что это? - спросил я, равнодушно разжевывая их горечь. - Это антидепрессанты, очень хорошие. Я их специально для тебя у главврача выбила. Сам знаешь, какие сейчас перебои с лекарствами. - Выбей мне лучше морфин...или метадон, - сказал я устало, и она хихикнула - думала, что это я пошутил. Я открыл глаза и посмотрел на нее жалобно. - Зинуля, ну хоть сибазон там какой-то, или седуксен, или димедрол, или феназепам хотя бы... А пирроксан у вас есть? Я даже на тазепам или аминазин согласен... - Ну, я посмотрю, что там есть у нас, - сказала она и погладила меня по щеке. - Ну, сейчас я их позову, а то они уже давно тут ждут, - и она встала с моей койки. - Принеси мне лучше крысиный яд, - прошептал я ей вдогонку, но она меня не услышала. Через секунду из коридора послышался ее приглушенный голос: "Да, все в порядке, он пришел в себя. Да, вы можете войти, но полегче с ним - состояние еще очень критическое". И в палату вошли ОНИ. Один из них, помоложе и пониже званием, встал у двери, облокотившись о стену, а второй, постарше, направился к моей койке. Я видел это как в замедленной съемке - вот он от меня за десять шагов, вот уже за девять, теперь за восемь... Он подошел и присел на край соседней койки. Я не мог отвести глаз от его формы. Мне говорили, что она должна быть цвета грязи, но ведь это совсем не так - какая же это грязь? Это совсем не грязевый цвет, это цвет морской волны. Я вгляделся в ее фланелевую гладь, и ее вид начал убаюкивать меня, я даже погрузился в какой-то транс. - Виктор Максимов, - прочитал он вслух на листе бумаги, который он достал из своей папки, и его светлые густые усы слегка качнулись, приоткрыв чуть пожелтевшие от табачного дыма зубы. - Да, - пробормотал я тихо-тихо, не в силах выйти из плена морской глади его формы. - Вы пытались покончить жизнь самоубийством, - продолжал он, не отрывая прищуренные глаза от своего листа. - Самоубийство запрещено Государственным Кодексом Всеобщего Благоразумия, статьей №242, параграфы от А до Е... Вы нарушили закон, - и он в первый раз посмотрел мне в глаза. - Да, - прошептал я, забывая все другие слова. - Что же нам с вами делать... - устало проговорил он и посмотрел на своего напарника у двери. Тот наигранно развел руки в стороны. - Да, - на всякий случай пробормотал я, как можно глубже вжимаясь в койку. - Боюсь, что это все будет очень и очень неприятное дело, - и он снова посмотрел мне в глаза - прямо-таки пронзил меня своим взглядом. - Да, - выдохнул я и заплакал. Он погладил свои пшеничные усы, глядя себе под ноги. Было видно, как он каждым своим мускулом сдерживает отвращение к создавшейся ситуации. - Вы не будете больше пытаться покончить жизнь самоубийством? - Не... не буду... - Вы не будете больше ХОТЕТЬ пытаться покончить жизнь самоубийством? - Не буду. - Честное благоразумное? - Честное благоразумное. Пшеничные усы улыбнулись мне, и я улыбнулся им, размазывая по щекам слезы. Он снял фуражку и погладил свои редкие волосы. Я снова видел все в замедленной съемке, ясно предугадывая каждый последующий кадр. Вот он потянулся к своему нагрудному карману, вот он достает пачку сигарет, вот он выуживает в ней одну, вот он подносит ее к губам... Я подумал, что я сечас не выдержу и сойду с ума от страха, если еще не сошел. Я сделал усилие и закрыл глаза. - Вот, - я открыл глаза и увидел, что он протягивает мне лист бумаги и авторучку. Я взял их обеими руками и прижал к груди. - Ты должен написать здесь все. Сегодня ты осознал свою ошибку и пообещал мне не повторить ее снова, и теперь ты должен помочь другим, таким же как прежний ты, сбившимся с правильного пути, ты должен помочь им, предостеречь их, предотвратить. Пиши здесь подробно как все было. Я с усилием приподнялся и присел на край койки. Он подложил мне под лист свою папку, чтобы мне было удобнее. Я уставился в бумагу, и меня на миг ослепила ее белизна. Я поглотился этим белоснежным пространством, и ощутил себя где-то далеко-далеко, и подумал, что все это был какой-то смутный кошмарный сон - и эти люди в форме, и эта больница, и это самоубийство, и все на самом деле хорошо, очень-очень хорошо. - Пиши, пиши, - сказали мне пшеничные усы, и мягкая рука легла на мое плечо. Я вздрогнул и приблизил кончик авторучки к бумаге. Ниже... Ниже... Все, ниже некуда, и пути назад тоже нет. Я глубоко вздохнул и написал в правом верхнем углу листа: В ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ СЛУЖБЫ ВСЕОБЩЕГО БЛАГОРАЗУМИЯ. НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА НЕОБХОДИМОСТИ. - Так? - спросил я робко. - Так... - и рука ободряюще похлопала меня по плечу. И я написал чуть ниже, по центру: ВИКТОР МАКСИМОВ, САМОУБИЙЦА.