Стажировка юной магини

Юная магиня Лалинта отправляется на стажировку в чудесную Долину Фей, владения повелительницы воды. Но хозяйка Долины оказывается пособницей Бесцветного Императора, жестокого мага из далекого прошлого, задумавшего погубить все живое на Земле. Он не слишком преуспел в искусстве колдовства, но для достижения своих тайных целей умело ведет интриги, обманывая могущественных магов, по необъяснимой причине ему помогают даже неподвластные никому стихии. Стажировка, казалось бы, не состоится. Вместо чудес прекрасной Долины Фей, исполнения желаний и статуса великой магини — трудности дороги, битвы с чудовищами и зубрежка межгалактического языка. Но Лалинта справляется, ведь ей помогают друзья. Дружба — великая сила, а любовь окрыляет даже в разлуке, поэтому все хитросплетения коварного врага не способны остановить юную магиню.

Отрывок из произведения:

Уже темнело, когда мы с Ризэллой, наконец, вышли из избушки. Накрапывал дождик, и с растопыренных ветвей высоченных деревьев на нас порой стекали целые струи воды. Вряд ли прохладный душ нравился голубкам, но они смиренно сидели в своей клетке и выглядели такими же невозмутимо спокойными и счастливыми, какими мы впервые увидели их в магазине. Зато золотая рыбка то и дело ныряла в банку и тут же снова всплывала, чтобы выразить нам свое недовольство. При этом она вопила так громко, что ее звонкий властный голосок разносился, казалось, по всему лесу:

Популярные книги в жанре Фэнтези

Фэнтэзи. Вещь довольно серьёзная и грустная.

Его всю жизнь звали трусом. И попав в ряды государевой дружины, он все равно остается им же. И изменить его сможет лишь любовь.

Раньше Маше нравилось ходить с Денисом в это кафе. Уютные столики, тихая музыка и мягкий свет, отражающийся в зеркальных шариках под потолком, — все это говорило ей, что хозяин заведения обладает вкусом и чувством меры.

Но сегодня Маша чувствовала себя неспокойно. Окружающее давило на нее: и эта музыка, и этот свет, и эти люди, которые постоянно пялились на нее со своих мест, словно на прокаженную. «Зачем я себя накручиваю? — думала Маша. — Никому нет до меня дела, каждый занят собой…» Но избавиться от дискомфорта не удавалось. «Надо сказать Дэну…» — подумала она, но не успела додумать мысль до конца, как Денис собственной персоной возник перед ней и поставил на столик два мороженых и две чашечки кофе. Маша улыбнулась. Денис сел на свое место.

Он ушел, ушел в который раз, распевая одну из вечных своих песенок, и когда он спел последнюю, — этого никогда никто не узнает. А она снова осталась одна, ждать его, как было четыреста лет подряд, и так будет впредь.

Неспешная мелодия Грига, словно дымка, проникала из коридора сквозь неплотно прикрытую дверь больничной палаты.

Женщина прислушалась. В самом деле, она узнала бы его мелодию из тысячи других — хотя как давно это было. Почти тридцать лет назад.

«Войду я в комнатку твою,
За мною сказок шумный рой,
Я песенку тебе спою,
А ты глаза закрой.
Сад полон сонной тишины,

О том, как опрометчиво давать своей фирме имена древних богов, да стариков обижать.

По утру лаяла очумелая собака…

«Духи! Душманы приехали!» — раздалось с улицы. «Молодых пригнали!» — понеслась благая весть от одного к другому. «Где? Откуда?» — и пошло, поехало… Курилки опустели. Все, кто был в казарме, высыпали наружу и теперь заинтересованно всматривались вдаль, туда, где за густыми, но аккуратно подстриженными кустами акации мелькали бритые головы новобранцев.

— Вот они, зайчики, — молвил Киреич и смачно сплюнул под ноги. — Вешайтесь, духи!

Свежий шестибалльный ветерок, как сумасшедший, теребил защитный комбинезон. Я прикрыл глаза ладонью, но ветер прилепил её ко лбу. Пришлось повернуться боком. Разжав пальцы, я таки глянул в сверкающий борт звездолёта и рассмеялся. На меня взирало чье-то плющевое безволосое лицо, с одной стороны напоминающее студень, с другой — больного флюсом. Этот ветер навеял кучу воспоминаний, которые полезли из головы наружу и, воспользовавшись замешательством, скрылись в дебрях предательской планеты. Я было погнался за ними, чтобы впихнуть обратно, но увяз в болоте и жутко вымазался.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Всегда найдется сволочь, которая придет

и обломает всю малину.

(Неизвестный закон Мерфи)

Отпуск…как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нем отозвалось. И ведь правда, друзья мои, разве может какой-нибудь немец, англичанин или японец несколько дней в году отрываться так, чтобы потом приходить в себя одиннадцать месяцев? Кто из нас с вами не пил водку под палящим солнцем Египта или не просил турецких аниматоров спеть "Подмосковные вечера" душной Антальской ночью? А рыцарские турниры на родине корриды, где мы дружно вопим: "Шайбу, шайбу"? А несчастные католические священники в Ватикане, лихорадочно начинающие молиться, когда мы, дыхнув на них перегаром, нетрезвым голосом требуем подвести нас к иконе "Неупиваемая чаша"? А бедные жители Канарских островов, которых мы как дятлы долбим: "Где у вас тут канарейки гнездятся?". Что, нахлынули воспоминаньица? Потянуло на отдых? Смотрите, не умрите от зависти, у меня отпуск длиться уже пять лет. Да, да, прошло уже пять лет, как я закончила свой квест на Лабуде, и все это время мы с Сосискиным ведем жизнь богачей. Но обо всем поподробнее.

Она позвала… и Он откликнулся сквозь расстояние. Он отказался от всего ради Нее. Своей единственной!

За год до того, как рассыпался Советский Союз, мне позвонила из Москвы мать С., моя двоюродная сестра, чье существование до сих пор было смутной легендой. «Спаси мою дочь!» — кричала она с интонациями, которые звучали, наверное, уже не первое тысячелетие. Поэтому, когда С. прилетела в Нью-Йорк, я ожидала увидеть перепуганную беженку, спасающуюся от невыносимого давления народного антисемитизма: в то время пресса была полна мрачных сообщений об этом. Месяцами, готовя ее спасение, я металась по учреждениям — выясняла, как добиться для нее политического убежища.

Когда вместо желанного, предрешенного, почти приказанного сына Александра родилась только всего я, мать, самолюбиво проглотив вздох, сказала: «По крайней мере, будет музыкантша». Когда же моим первым, явно-бессмысленным и вполне отчетливым догодовалым словом оказалась «гамма», мать только подтвердила: «Я так и знала», — и тут же принялась учить меня музыке, без конца напевая мне эту самую гамму: «До, Муся, до, а это — ре, до — ре…» Это до — ре вскоре обернулось у меня огромной, в половину всей меня, книгой — «кингой», как я говорила, пока что только ее «кинги», крышкой, но с такой силы и жути прорезающимся из этой лиловизны золотом, что у меня до сих пор в каком-то определенном уединенном ундинном