Спросите кого угодно

Бенджамин Аппел рассказал в своей радиопьесе «Спросите кого угодно» о трагедии безработного юноши. Желание хоть как-то заработать немного денег и помочь своей бедствующей семье приводит героя пьесы Джонни, хорошего сына и брата, отличного специалиста-механика, оставшегося без работы, к знакомству с бандитами, к невольному соучастию в ограблении и убийстве. Его ждет электрический стул…

Отрывок из произведения:

Слышен «Меломан» в кабаке. Смех. Голоса двух пьющих пиво.

Первый. Эй, Митч! Куда это ты с Кобелем направляешься? Говори!

Второй. Загадочный Митч. Куда ты?

Митч. В заднюю комнату, пьянь ты этакая. Нешто не видишь?

Первый. Там пива нет.

Второй. Говорил бы уж прямо, Митч. Может, дружок твой, Кобель, прямо скажет? А, Кобель? Или Митч тебе рот заткнул?

Кобе ль. Не-е, дурак ты!

Митч. Да брось их, Кобель. Пошли.

Популярные книги в жанре Драматургия: прочее

Бет Хенли

ИЗОБИЛИЕ

Пьеса в двух действиях

Действующие лица:

Мэйкон Хилл

Бесс Джонсон

Джек Флэн

Уильям Кертис

Профессор Элмор Кроум

Время действия:

Действие пьесы охватывает двадцать пять лет, начиная с конца 1б60-х годов.

Место действия:

Территория Вайоминг, позднее - Сент-Луис, штат Миссури.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сцена 1

Конец 1860-х годов. Утро. Весна. Почтовая станция на территории Вайоминг. Бесс Джонсон, молодая женщина, сидит за столом, сжимая в кулаке три письма. У нее под ногами сумка. Одета она в перепачканный дорожный костюм с оторванными пуговицами.

Михаил Волохов

НЕПОРОЧНОЕ ЗАЧАТИЕ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Он

Она

Наши дни.

Сцена условно поделена на две части. Слева уголок городского парка-скверика со столиком и скамеечками. Справа - часть комнаты с двуспальной кроватью, креслом-качалкой, теле-видеотехникой, детской коляской; справа на стене висит икона, ще изображено распятие Христа. На заднике изображен некий сюр: советские жилые дома, силуэт храма Василия Блаженного, Эйфелевой башни, "голубые" крыши Парижа. При явном контрасте сценография сцены должна являть собой одно органическое целое.

В жанровом отношении "Авторский фарс" определить довольно трудно. Пожалуй, больше всего в нем от литературной и сценической пародии. Именно в этом качестве он был в первую очередь принят лондонской публикой. В нем осмеиваются и роман, и трегедия, и опера, и пантомима…

Гудвилл (один). Странное дело! Получить состояние всякий рад, а никто почему-то не понимает, какое это удовольствие – одарить им другого. Хороший человек должен прийти в умиление от одной мысли, что может вознаградить кого-то по заслугам, а ведь людей с заслугами сыскать нетрудно. Я изрядно потрудился на своем веку и теперь с божьей помощью имею десять тысяч фунтов и единственную дочь. И все это я отдам самому достойному из своих бедных родственников. Надежда осчастливить порядочного человека доставляет мне такую радость, что я поневоле забываю, скольких трудов, скольких бессонных ночей стоило мне мое богатство. За родными я уже послал. Девочка выросла под моим присмотром. Она ничего не видела, ничего не знает, а значит, и не имеет своей воли, во всем мне послушна. Я могу не сомневаться, что она одобрит любой мой выбор. Как счастливо заживу я на склоне лет со своей неопытной, любящей, во всем мне послушной дочерью и зятем, от которого могу ожидать лишь благодарности – ведь он будет стольким мне обязан! Право, я самый счастливый человек на свете! А вот и моя дочь!

Сторицын Валентин Николаевич, профессор.

Елена Петровна, его жена.

Володя, Сергей, дети

Модест Петрович, брат Елены Петровны.

Телемахов Прокопий Евсеевич, профессор.

Саввич Гавриил Гавриилович.

Княжна Людмила Павловна.

Mамыкин.

Дуняша, горничная Сторицыных.

Фекла, кухарка Модеста Петровича.

Геннадий, денщик.

Антифашистская тематика занимала значительное место в творчестве Арчибальда Маклиша. Однако ни одно из его антифашистских выступлений не получило такого резонанса в стране, как передача радиопьесы «Падение города».

Музыкальное вступление. Затем на расстоянии – звук идущего паровоза, шипение пара.

Первый сцепщик. Ну, теперь расписание надолго к черту пошло.

Второй сцепщик. Нечего было этот старый драндулет прицеплять.

Первый сцепщик. Хорошо еще, что он другие вагоны за собой с рельсов не стянул.

Второй сцепщик. Уж скорей бы шериф приехал и убрал трупы.

Первый сцепщик. Наверно, это он едет.

Приближается и останавливается автомобиль. Звук открываемой и закрываемой дверцы.

В сатирической комедии Нормана Корвина «Явление богини». рассказывается о том, как богиня любви и красоты Венера, встретившая в одной книге об Америке упоминание о Бостоне «как о пупе земли», захотела увидеть сама, «как этот пуп земли выглядит».

Однако Венере прежде всего пришлось предстать перед «специальной комиссией Бостона, состоявшей, конечно, из светлейших умов этого города», чтобы доказать свое божественное происхождение и непричастность к «распространению вражеской пропаганды».

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Перед читателем — одна из первых вещей Генриха Бёлля и вместе с тем одна из последних его прижизненных публикаций. Так уж парадоксально сложилась ее судьба. Начатая осенью сорок седьмого, законченная весной сорок восьмого, повесть «Завет» была разослана сразу в несколько издательств, которых в нищей, но освобожденной Германии оказалось на удивление много. Правда, пару месяцев спустя, после конфискационной денежной реформы, проведенной в западных оккупационных зонах летом 1948 года, почти все эти издательства в одночасье разорились. А Бёлль к тому времени уже завершил другую свою военную вещь «Поезд пришел вовремя» (кстати, первоначальное ее название «От Львова до Черновцов»), напряженно работал над романом «Где ты был, Адам?» и судьбой затерянной рукописи интересовался мало. Когда через несколько лет, обнаруженная в одном из издательских архивов, она все же вернулась к автору, тот посчитал, что публиковать ее поздно — и время, и собственное творчество Бёлля ее уже обогнали.

Подобные решения почти всегда делают автору честь, свидетельствуя о его взыскательности и высокой требовательности к себе. И все же, как показывает судьба повести «Завет», иной раз они ошибочны. Когда в начале восьмидесятых младший сын Бёлля вместе с группой друзей-энтузиастов затеял небольшое «альтернативное» издательство «Ламуф», писатель отдал туда свою опальную повесть, которая в 1982 году увидела свет. Лейтмотивом едва ли не всех рецензий было изумление: критики отказывались понимать, как можно было такую вещь тридцать пять лет держать под спудом.

Наш читатель, знакомый с искусством Бёлля давно и основательно, без труда подметит, что в этом дебютном произведении с немалым изяществом обозначены и, так сказать, предварены многие мотивы будущего творчества писателя, а некоторые уже воплощены с незаурядной художественной силой. И в первую очередь это касается изображения войны, ее страшной окопной правды. Тут надо бы заметить, что живописанием своего фронтового прошлого Бёлль никогда особенно не увлекался. Герой одного из его военных рассказов признается, что ему нравятся пушки, «даже когда они стреляют». В этом «даже» — все отношение Бёлля к войне: она ему тем интереснее, чем дальше от самой себя, от своей человекоубийственной сути. Однако в 1947 году вчерашний фронтовик, только что вернувшийся из американского плена, видимо, не только считал своим долгом, но и жаждал поведать о неправедной войне, которую ему пришлось пройти всю, от звонка до звонка, и рассказать подробно, точно и специально то, что пережил он сам. Сцены боевого крещения, описанные в заключительных эпизодах «Завета», на мой взгляд, принадлежат к числу лучших страниц бёллевской прозы вообще. Но главное в повести все-таки не противостояние фронтов, а, как всегда у Бёлля, извечное — что в военной, что в мирной жизни — противостояние правды и лжи, совести и приспособленчества, «причастия агнца» и «причастия буйвола». И, пожалуй, именно в этой узнаваемости поэтики и нравственных коллизий — основное обаяние повести: воспринимая ее будто в обратной перспективе, сквозь опыт всего позднейшего творчества Бёлля, читатель радуется тому, что даже в этой дебютной вещи автор уже сумел в полной мере оказаться самим собой.

В сентябре 1914 года в одну из красных кирпичных казарм города Бромберга[1] явился молодой человек по имени Йозеф Стобский. Хотя по документам он числился германским подданным, языком своей официальной родины он владел слабо. Стобскому было двадцать два года, по профессии он был часовщик и «по причине общей слабости здоровья» воинской повинности раньше не отбывал. Он прибыл из сонного польского местечка под названием Нестройно; там в задней каморке отцовской халупы он день-деньской гравировал рисунки и надписи — да какие изящные! — на браслетах из накладного золота, чинил крестьянам часы, между делом задавал свинье корм, доил корову, а по вечерам, когда на Нестройно опускались сумерки, он, вместо того чтобы идти в трактир или на танцульку, трудился над каким-то своим изобретением, перебирал пальцами, измазанными машинным маслом, многочисленные колесики и скручивал одну за другой сигареты, почти все догоравшие на краю стола. Мать его тем временем подсчитывала снесенные курами яйца и жаловалась на большой расход керосина.

Добродушие нашего учителя математики не уступало его необузданной стремительности; обычно он врывался в класс, держа руки в карманах, выплевывал окурок в плевательницу, стоявшую слева от корзинки для бумаг, взбегал на кафедру, выкликал мою фамилию и задавал вопрос, на который я никогда не мог ответить, в чем бы он ни заключался…

Когда я, беспомощно пробормотав что-то, умолкал, он под хихиканье всего класса медленно-медленно подходил ко мне, огревал щелчком мое многострадальное темя и говорил с грубоватым добродушием: «Эх ты! Метлы бы тебе вязать! Вот что!»

Когда я стоял в порту и смотрел на чаек, мое грустное лицо привлекло внимание постового полицейского, дежурившего в этом квартале. Я весь ушел в созерцание птиц, они то взмывали в воздух, то камнем падали вниз в тщетных поисках пищи. В порту было пусто, в густой, как бы покрытой пленкой, грязной от нефти зеленоватой воде плавали всякие отбросы; не было видно ни одного парохода, подъемные краны заржавели, складские помещения пришли в упадок; даже крысы, по-видимому, не водились в черных развалинах порта, тихо было вокруг. Много лет уже, как прекратилась всякая связь с внешним миром.