Спиридонова досада

Спиридонова досада

Беспредельность! Она полна зовом надежды, в которой таится дух страды, чья благодать вседоступна, умей лишь причаститься к ней.

Человек, освободившись от суеты, обиды забудь, жадность умерь, доверься вечному, и тебе станет ясным то, о чем шепчутся под землею корни, о ком вздыхают столетние мхи, чей древний след на земле чуют мудрые звери… Ты поймешь голоса ветров, музыку солнечных струн, услышишь сказания осенних дождей; постигнешь такие были, от которых воспрянешь родовой памятью и, даст бог, сумеешь осознать, кто ты есть, кем и для чего ниспослан ты на эту и без тебя прекрасную Землю.

Рекомендуем почитать

Сборник составленный по материалам ВТО МПФ при ИПО ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия”.

СОДЕРЖАНИЕ:

ШКОЛА ЕФРЕМОВА

Геннадий Прашкевич — Конец пятидесятых: письма И.А.Ефремова

СЕМИНАР

Александр Бачило — Помочь можно живым (Повесть)

Александр Бушков — Дети Тумана (Повесть)

Владимир Галкин — Золотые листья (Сказ)

Елена Грушко — Рыбка

Андрей Дмитрук — Пришедший снять заклятие

Леонид Кудрявцев — Остановка в пути

Татьяна Мейко — Ты веришь в легенды о людях?

Ольга Новикевич — Директор зоопарка

Евгений Носов — Землей рожденные (Повесть)

Игорь Пидоренко — Сейвер

Таисия Пьянкова — Онегина звезда (Фантастический сказ)

Борис Руденко — Трудный случай в практике

Гавриил Угаров — Ель

Виктор Хатунцев — Молибденовые дети (Повесть)

Олег Чарушников — На “Олимпе” все спокойно

ЮНОСТЬ ЖАНРА

Порфирий Инфантьев — На другой планете (Повесть из жизни обитателей Марса)

Рецензенты: Е. Я. Гуляковский, Л. В. Ханбеков

© Составление: Л. Ю. Шувалова

Самое приятное время поселковых суток – утро. Когда спортивная разминка веселит твое гибкое и легкое здесь, как у ребенка, тело. Когда колючие струи душа смывают остатки смутной тревоги, навеянной за ночь какими-то неосознанными сновидениями. Когда спокойно завтракаешь, наблюдая сквозь прозрачную стену кафе эволюцию слитка солнечного золота на громоздкой вершине Олимпа. Лавина света постепенно сползает на спины хребтов высокогорной Фарсиды…

Не успел я поднести кофейную чашку к губам – в нарукавном кармане зашелся писком инфразонник и голос пилота предупредил:

Сборник фантастических, приключенческих и исторических произведений, подготовленный и изданный Всесоюзным творческим объединением молодых писателей-фантастов при ИПО ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия» по материалам очередного семинара, прошедшего в январе-феврале 1991 года в Ялте.

Сборник фантастических повестей и рассказов выпущенный в 1991 г. издательством «Молодая гвардия» в серии «Школа Ефремова».

Повесть в рассказах — эпизоды истории человечества.

— Это что же за имя такое — Типтик?

— Да вот уж такое. Обыкновенное имя — Типтик.

— Нет, не обыкновенное. Ты, наверное, его просто придумал. Таких имен не бывает.

— Всякие имена бывают. Имена бывают всякие, и мальчишки тоже бывают всякие.

— А этот твой Типтик — какой мальчишка?

— Вроде тебя. Росту невысокого, но и не такой уж малыш. Не толстый и не худенький — в самый раз. Глаза серые, нос курносый… И по правде говоря, зовут его не Типтик, а Тимофей. Тимофей Птахин. Вот как его зовут по настоящему.

Другие книги автора Таисия Ефимовна Пьянкова

Книга известной сибирской писательницы Таисьи Пьянковой «Берегиня» знакомит читателя с культурными традициями и бытом русского населения Сибири. В произведениях Т. Пьянковой присутствует то сказовое начало, которое определяется понятием «культура языка». Её сказы отличает сознательная ориентация на народно-поэтическое творчество со всеми определяющими произведения фольклора элементами: использование мотивов народных поверий, запевки, прибаутки, временно- географические зачины, использование этнографического материала. Иллюстрации: Лазарева Л.П.

Рассказ в жанре славянского фентези.

Илька Резвун каким еще был полскокышем? У батьки у своего на ладошке помещался, да? А уже и тогда нырял и плавал по омутам-заводям речки Полуденки, что твой щуренок-непоседа. А все потому, что, опять же, батьку своего, Матвея Резвуна, повторил.

Был Илька в Матвеевой семье, после сплошного девчатника, пятым, каб не шестым приплодом. Да и последним. Потому, знать, и прирос к отцову сердцу больше всякого сравнения. Селяне говорили все кряду: раздели большого да малого Резвунов, хотя бы все той же речкой Полуденкой - вода меж ними чистой кровью возьмется!

По крутому бережку, по склону суглинистому бегала в старую пору за ключевой водой с коромыслами кленовыми Дарья-Паучиха. Оттого и Паучиха, что ноги ейные от горба горбушного начиналися да в разные стороны отвернуты были одна от другой. Тошнехонько болезнь согнула Дарью в три погибели, узлом завязала и отпустила, наигравшись. Отчего ж ей, бедной, нрав-то людный было иметь?

Пряталась днями Паучиха за плетнем своим высоким, в сутемах выскакивала на зады, катилась ко воде родниковой, черпала и впопятную бежала, поскрипывая коромыслом, поплескивая из бадейных ведер на крутую тропу голубой водой. Покудова бабы коров доили да чугуны на ухват поднимали, Паучиха нанашивала воды той, в хозяйстве многонужной.

Чудеса многолюдья сторонятся, потому случаются в основном с теми, кто одинок да склонен перебиваться в жизни выдумкой.

Мечта, ежели здравая, она все знает. Она ведь, до появления хозяина своего на свет, успевает облететь весь мир, все оглядеть и все запомнить.

Готовому-то человеку только представляется, будто бы он сам что-то измышляет. Нет-нет! Это ему в часы одиночества открывается память выдумки. То, о чем она ему повествует, где-то в мироздании уже случалось. Ну, а поскольку вселенная бесконечна своей повторяемостью, то любая человеческая мечта способна образоваться наглядно. Хотя исключительная, но возможная эта редкость и воспринимается людьми как чудо.

В тот год сильнющий боровик уродился, особенно высыпал он по суходольям. Бабы-девки по три раза на дню полнехонькими кузовьями успевали его из красного леса[1] домой таскать. А которые из грибниц попроворней да побойчее оказывались, так те и до Спасова угорья добегали. По тому по Спасову угорью, когда бродил борами битый кулич, поднимался он таким ли масляным, что ты его, белого, полосуешь ножом, а он тебе улыбается. Ох и гриб!

Одна лишь темная подробность смущала прытких бабенок. Она-то и не дозволяла им больно шибко раскатывать глаза на упомянутое угорье, чтоб безо всякой оглядки подбирать по нему дармовые коврижки.

- И что это за порча у тебя такая?- часто доводилось Корнею Мармухе сокрушаться да качать головою, глядя на то, как брат его меньшой, Тиша Мармуха, выдувший под самый потолок да прозванный обзоринскими селянами Глохтуном, коим именовались в те поры обжоры да пьяницы, шеперился с печи задом, озаренным закатными лучами солнца. - Тебе, - печалился Корней, - как пойти б да наколоть дровец - так лом в крестец, как пялиться на прохлад - так пружина в зад. Куда тебя снова нечистая толкает?

Ну и что же? А то, что, бывает, и черт помогает. Наступило времечко – отдала, сатане душу вдова купца Сигарева, Алевтина стал-быть Захарьевна. Да не беда, что померла, беда – страху навела. Ох же и досталась ей смертушка лютая – сохрани нас и помилуй, царица небесная!

А вспомнить?

Ох, какой раскрасавицей заявилась эта Алефа в село Раздольное! В то самое село, которое и доныне прислушивается ночами, не черная ли барыня бродит под окнами…

Популярные книги в жанре Ужасы

«Крупные хлопья снега, мягче пепла, легче совиных крыльев, медленно кружили в свете фонарей, липли к ветвям, и больничные корпуса сквозь пелену казались старинными домами серого камня. Кир почувствовал себя вольным всадником, случайно попавшим в зачарованный город. Пахло талой водой и мокрыми деревьями, и чем ближе подходил Кир к ручью, тем более странным и прекрасным казался ему вечер. Цель прогулки забылась, оттесненная красотой мира. На горбатом мосту лежал нетронутый снег, и было жалко оставлять на нем грубые следы...»

«Сеть так поставить, чтобы в нее с того берега ничего не прибило, а то беды не оберешься. Кто знает, что выйдет, если у теней рыбу отнять?»

Введите сюда краткую аннотацию

Я мало что могу рассказать о себе. Память отказывается служить мне: лишь неясные вспышки проносятся в мозгу, но они почти не оставляют следа, исчезая подобно росчеркам падающих звёзд в ночном небе. Иногда мне удаётся на какое-то время удержать тот или иной образ, я даже могу давать названия явлениям и событиям. Порой, спутанные и бессвязные воспоминания начинают сплетаться в некое подобие стройной картины, но мгновения спустя я уже не решусь утверждать, что эта шарада в чём-то может быть близка истине. Я едва могу припомнить, как оказался в этом странном месте, заполненном необычными звуками и неясными ароматами. Иногда мне кажется, что пребывание здесь связано с созерцанием какого-то зрелища, но что это за видение понять не удаётся, и, быть может, это к лучшему, ибо я опасаюсь, что картина, представшая моему взору, не предназначалась для глаз смертного. Хотя иногда я склонен видеть причину своего нынешнего положения в мрачных томах тайных манускриптов, тех что хранились в моей библиотеке, и что я по много раз перечитывал, запершись в одинокой унылой башне на краю обрыва, омываемого яростными морскими волнами. И я не могу описать обряд, сотворённый в белёсых лучах полной луны, но и он мог привести меня сюда. Или же не было ни обряда, ни книг, ни картины – и всё это – следствие безумия, овладевшего мной и ввергнувшего рассудок в пучины мрака?! Я не знаю ответа.

Немногие, наверное, помнят, как потрясло общественность сообщение о неожиданной смерти сына графа Чёрчстона во время их путешествия на Балканы тринадцать лет назад. Однако я полагаю, что имею весьма веские основания, чтобы напомнить об этом событии. По данным, которыми располагали газеты (каковые, собственно, и принято считать достоверными), во время горной прогулки, юный Чёрчстон, которому было четырнадцать лет, сорвался в пропасть, поиски же его тела не увенчались успехом в силу определённых обстоятельств. Думаю, что имею право утверждать, что мне известны эти "определённые обстоятельства". Не стану приводить здесь длинный рассказ, о том, как я получил дневник графа, который он вёл во время поездки, скажу лишь то, что я был душеприказчиком человека, которому был отдан на сохранение данный документ. Не думаю, что есть смысл приводить этот дневник в полном виде, так как множество информации не имеет для нас никакого значения. Я умышленно выпускаю географические названия, дабы места, в которых это произошло, не стали прибежищем безумствующих паломников, как слишком часто случается в наше время, когда сверхъестественное становится чуть ли не нормой хорошего тона.

Зловеще-гротескная и нравоучительная рождественская история о скряге, который укрылся от людей в своём доме. Но когда из дома ушло сострадание, в нём остался один лишь страх…

Аннотация:

Рассказ: Мистика. Идейка пришла в голову, решил записать. Это одиночный рассказ, и продолжения в ближайшем будущем я не планирую!

Всё в этом Мире подчинено Великому Замыслу. Именно он показывает кому и когда уходить. Смерть — лишь его вестница и исполнительница. Но даже у Смерти есть наблюдатели. Люди, которые следят за ней и контролируют, чтобы Она пришла к нужному человеку. Замысел неоспорим, ведь он действует всем во Благо. И если определённый человек должен умереть — он умирает. Так было всегда…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

К Острову подошли на двух лодках еще до рассвета и долго стояли в белом тумане, пока наконец он не истаял под солнцем и не открылся берег.

Почти сразу от воды начинался пологий ласковый пригорок. Тихо там было, трава еще сверкала росою. Малиновые стрелы иван-чая стремились к небу. Где-то далеко и высоко вразнобой позванивали медвяные голоса.

— Кра-со-та… — невольно проронил Сигма, но Гамма так шикнул, что тот съежился. Из соседней лодки недобро поглядел Бета, Альфа же только качнул головой и упрятал подбородок в ворот свитера. Знобило — от недосыпа, от сырости речной, от предрассветного холодка, от ощущения какого-то… предчувствия, что ли… которое все четверо тщательно таили друг от друга, но от себя-то его укрыть было невозможно, как ни старайся!

Аборигены планеты Самор были дружелюбны и общительны, без опаски контактировали с пришедшими с Неба Большими людьми, пели для них песни и рассказывали легенды.

Но внезапно на племена обрушилась неведомая напасть…

Настроение было отличное.

По праздникам у меня всегда хорошее настроение, а в Новый год — особенно. К тому же сегодня я был приглашен на бал-маскарад, где надеялся встретить ЕЕ…

С туалетом было покончено.

На меня из зеркала смотрела довольная, гладко выбритая физиономия и хитро улыбалась.

Я в последний раз окинул себя снисходительным взглядом и высунул язык, дабы убедиться, что здоров, как бог.

В зеркале я увидел лишь самый кончик совершенно-белого языка.

Утром старый Луху отколотил его палкой, отодрал за уши и выволок из пещеры.

— Не сберег, — сказал он, — сам добывай!

Слово старого Луху было законом для всех в племени, и ослушаться никто не смел.

Тып едва не заплакал от отчаяния. Он был горбат и колченог. Обреченный первым умереть, едва придет Великий Голод, он вынужден был искать себе занятие, которое уберегло бы его от презрения и смерти. Племя нуждалось в огне. И Тып поборол и себе страх перед костром. Он стал Хранителем Очага племени.