Снова на дороге (отрывки из дневников)

Джек Керуак

Снова на дороге (отрывки из дневников)

Действительно ли самый известный писатель разбитого поколения написал свой знаменитый роман за три недели? Или дневники явились его черновиком? Ответы на эти и другие вопросы -- в дневниках Джека Керуака, увидевших свет впервые за 47 лет. Перевод сделан по публикации в журнале Нью-Йоркер, июнь 1998 г.

Джек Керуак начал вести дневник четырнадцатилетним мальчуганом, в 1936 году, и продолжал делать в нем записи -- даже с несколько маниакальной настойчивостью -- до самой своей смерти в 47 лет. Публикуемые ниже записи охватывают период с 1948 года, когда 24-летний Керуак только-только вернулся в Нью-Йорк из путешествия через всю страну, до 1950 года, когда его первая книга, лГородок и город?, вышла из печати. Несмотря на то, что лГородок и город? -- объемный роман о взрослении молодого человека в Новой Англии -принес Керуаку умеренную известность, подлинной славы он добился только после публикации романа лНа дороге? в 1957 году, после шести лет отказов издателей. Тем не менее, он презирал поздно пришедшую известность, равно как и критиков, отмахивавшихся от его работы как от части битницкого лповетрия?. На самом же деле, Керуак, американский романтик в душе, считавший себя как лбардом лесорубов?, с течением времени все больше и больше преисполнялся скепсисом по отношению к своим собратьям по биту Аллену Гинзбергу и Уильяму С.Берроузу, которых в дневниках своих часто критиковал за цинизм и нехватку патриотизма. Керуак написал еще 12 книг, но никогда больше не получил такого признания. Которого добился романом лНа дороге?. Он скончался от заболеваний, вызванных алкоголизмом, в 1969 году в больнице Сент-Питерсберга, Флорида. Дневники Керуака -- общим объемом свыше двухсот томов -- хранились в сейфе в городе Лоуэлле, Массачуссеттс, и по завещанию вдовы писателя были опубликованы только после ее смерти. Умерла она в 1990 году.

Другие книги автора Джек Керуак

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по его книгам учились писать все битники и хипстеры – писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Именно роман «В дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы. Первый редактор этой книги любил вспоминать, что более странной рукописи ему не приносили никогда. Здоровенный, как лесоруб, Керуак принес в редакцию рулон бумаги длиной 147 метров без единого знака препинания. Это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный, как джазовая импровизация. И главный герой романа, зубоскал, бабник и пьяница Дин Мориарти, до сих пор едет на своем дребезжащем «мустанге» по дороге, которая не кончится никогда.

Каждое новое поколение находило в битниках что-то свое, но пик возрождения интереса к Керуаку, Гинзбергу и Берроузу пришелся на первое десятилетие XXI в. Несколько лет назад рукопись «В дороге» ушла с аукциона почти за 2,5 миллиона долларов, а сейчас роман приобрел наконец киновоплощение.

Книга также выходила под названием «На дороге».

Джек Керуак (1922–1969) — один из главных персонажей и создателей молодежной культуры XX века. В 2002 году рукопись его самого знаменитого романа «В дороге» (147-метровый рулон бумаги без единого знака препинания) была продана на аукционе почти за 2,5 миллиона долларов.

От богемных притонов Сан-Франциско до разреженного воздуха горного безлюдья — история духовных исканий глашатая бит-поколения, очередной фрагмент «Саги о Дулуозе». Впервые публикуется в данном переводе.

Роман «На дороге», принесший автору всемирную славу. Внешне простая история путешествий повествователя Сала Парадайза (прототипом которого послужил сам писатель) и его друга Дина Мориарти по американским и мексиканским трассам стала культовой книгой и жизненной моделью для нескольких поколений. Критики сравнивали роман Керуака с Библией и поэмами Гомера. До сих пор «На дороге» неизменно входит во все списки важнейших произведений англоязычных авторов ХХ века.

Внимание! На сайте Джек Керуак по-русски вы найдете самую последнюю версию перевода этого романа!

«Ангелы Опустошения» занимают особое место в творчестве выдающегося американского писателя Джека Керуака. Сюжетно продолжая самые знаменитые произведения писателя, «В дороге» и «Бродяги Дхармы», этот роман вместе с тем отражает переход от духа анархического бунтарства к разочарованию в прежних идеалах и поиску новых; стремление к Дороге сменяется желанием стабильности, постоянные путешествия в компании друзей-битников оканчиваются возвращением к домашнему очагу. Роман, таким образом, стал своего рода границей между ранним и поздним периодами творчества Керуака.

Роман Джека Керуака «Биг Сур» сюжетно продолжает «Бродяг Дхармы».

В новом переводе.

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по его книгам учились писать все битники и хипстеры – писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Роман «В дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы; это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный, как джазовая импровизация. Встроившийся между «Бродягами Дхармы» и «Биг-Суром» роман «Мэгги Кэссиди» – это пронзительное автобиографическое повествование о первой любви, о взрослении подростка из провинциального городка, о превращении мальчика в мужчину и о неизбежных утратах и разочарованиях, ждущих его на этом пути.

О, эти полуденные часы, эти бездельные часы, которые я проводил сидя или лежа на Пике Одиночества, иногда прямо на альпийской траве, сотни миль заснеженных скал вокруг, на севере неясно вырисовывается гора Хозомин, на юге громадный покрытый снегом Джек, завораживающий вид на озеро на западе со снежным горбом Пекарской горы позади и на востоке складки гигантских каменных волн образующих Каскадный Хребет, и однажды осознав внезапно что "Я могу меняться, делать все что хочу, приходить, уходить, взывать о жалости и страдать, радоваться жизни и кричать, - я, но не Пустота", теперь каждый раз думая о пустоте я вглядывался в гору Хозомин (потому что стул, кровать и лужайка были обращены к северу), пока не понял что "Хозомин это и есть Пустота - или кажется пустотой моим глазам" - голые скалы, пики, выпирающие из тысячефутовых бугров каменных мышц выпирающих из тысячефутовых выступов густо поросших лесом плеч, и зеленая ощетинившаяся остроконечными елями змея моего собственного (Голодного) хребта подползающая к ней, к ее чудовищному своду синеватого прокопченного камня, и "облака надежды" лениво висящие за хребтом в Канаде, с их слоистыми комьями и усмешками, подмигиваниями и овечьей белизной их туманных лиц, дуновением их дыхания и потрескивающими вскриками "Хой! Хой, земля!" - парящие глумливости вершины чернокаменной Хозомин и лишь когда приходит пора гроз они скрываются от моего взгляда чтобы потом возвратиться мазок за мазком превращая беспросветную угрюмость в облачную дымку - Хозомин, которая не трещит как хижина скрипящая под напором ветра и похожая если посмотреть на нее вверх ногами (когда я стою на голове во дворе) на болтающийся в безграничном океане пространства пузырь

Популярные книги в жанре Современная проза

Жизнь – как она есть…

Или – жизнь, какой она нам представляется?

Хроника обычного квартала новостроек, поведанная его юным обитателем, – или летопись «магического реализма», в которой сквозь призму событий повседневных проглядывают события необычайные?

Мечты, разбивающиеся о реальность, – или реальность, воплощенная в фантазиях…

Рай для каждого из нас – подлинный или придуманный…

Кто знает истину?…

Все мы капля за каплей стекаем в этот илистый, вязкий, невыносимого песочного цвета, Рейн — думал Олег Павлович, страдающий от невыносимой жары, идя с сыном по набережной.

Река медвежьей властной лапой, пряча свои звериные сокровища, упала меж холмов, увенчанных замками или железными вышками — они торчат, как булавки, надежно пригвоздившие бабочку — не взлететь. Спускающийся с холмов город аккуратно, по-немецки, обрывается у воды, словно отличница разделила надвое лист бумаги с помощью линейки. Июльская жара, рейнские субтропики, когда из воздуха, кажется, легче строить дома, чем дышать им.

Сборник очерков о советской армии.

Автор серьезно убежден, что описываемые здесь события развернулись бы несколько иначе, если бы в один июньский день капитан полярного корабля «Полюс» не записал в состав своей команды этого сомнительного боцмана.

Но оплошность была допущена: боцман попал на «Полюс». Значение этого промаха капитан понял очень скоро. Сколько раз, готовясь к отплытию в неизведанную область льдов, он мрачно рассматривал громадную карту и с поздним сожалением качал головой.

Автор рискнул определить жанр отданной на суд читателя книги древним словом действо.

В этом действе — жизнь многих, на чьи плечи лёг груз истории совершенно определенного времени.

Пробу разобраться в типических судьбах, без деления их на плохие и хорошие, и обнаружит читатель «Моли», действа, среди участников которого были:

1 — Автор,

2 — Собеседник Автора,

3 — Леонид Николаевич Решков,

В первое утро каждого года, просыпаясь на старой кушетке, он с горьким удивлением обнаруживал, что жизнь продолжается. Поначалу этот печальный факт вселял в него ощущение некой новизны, но со временем стал раздражать. Жизнь была однообразна, и выдавливать из нее развлечения с каждым годом становилось все скучнее.

Ленину снились кошмары. Снилась женщина с круглым лицом и большими — навыкате — глазами. Она открывала губастый овальный рот ископаемой рыбы, шевелила длинными прозрачными усами и пыталась заглотить Ленина целиком. Снился огромный речной рак, скользкий и мерзкий. Он неуклюже пятился, рискуя раздавить чугунной клешней крошечную плетеную колыбельку, в которой лежал маленький Ленин. Снился дворник-татарин с фиолетовыми усами. Он замахивался тяжелой метлой на каждого прохожего и рычал по-медвежьи. Снилась революция. Одетая в лохмотья, она выходила из темной подворотни и гнусно улыбалась, скаля гнилые зубы. Она зазывала богатых клиентов, но все от нее шарахались, как от чумы. И Ленин шарахался первым. Снился пирожок из заварного теста с сырным кремом. Ленин хотел съесть его, но стеснялся Бетховена. Автор «Торжественной мессы» грозил Ленину скрюченным пальцем, с плебейским чавканьем поедал лакомый пирожок и вытирал жирные ладони о патлы своих волос. Снился академик Глазенап, который укладывал Ленина на кушетку и накрывал его прозрачным стеклянным колпаком. Ленин задыхался и терял дар речи, а академик призывал своих апостолов, и они дружно хохотали, тыча в агонизирующего вождя выпуклыми линзами микроскопов.

Цветы и рыбы любят холодную воду. Существа, беззащитные перед прямыми лучами, чахнущие в тепле, ищут спасения от иссушающего смертельного воздуха, гибко и беззвучно уходят вглубь, сверкнув серебряной чешуей, подальше от манящей поверхности, туда, где на песчаном дне между скалами, под мутным серо-зеленым солнцем их ждут, благосклонно покачиваясь, вея длинными изумрудными телами, вечно живые цветы моря. Человек гуляет среди зарослей в тенистой прохладе, под известковыми сводами, плутает в джунглях, вспугнув стаю прозрачных красноватых рыбок, проплывающих мимо в сиреневом фосфоресцирующем небе, где стоит неподвижно мутное электрическое светило. Рыбы спрашивают себя: как он сюда попал?

Мы — первоклетка. Нас четверо: я, Лилиана, Алиса и Мариора. У нас все общее: питание, одежда, книги, тетради — все, вплоть до зубных щеток. Когда чья-нибудь щетка исчезает — берем ту, что лежит ближе. Скажете — негигиенично. Конечно… Зато в отношении зубов не жалуемся, камни в состоянии грызть. Ядро нашей клетки — Лилиана. Она и самая красивая. Мы, остальные, образуем протоплазму… Но и я не обыкновенный кусочек протоплазмы, я — «комсомольский прожектор» нашего общежития

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Дэвид Кеслер

Мистические сюрпризы жизни и смерти

(СБОРНИК РАССКАЗОВ)

З Е Р К А Л О Т Р О Л Л Е Й

Хроника одной власти

...Жил-был тролль, злющий-презлющий... Он

смастерил такое зеркало, в котором все доброе и

прекрасное уменьшалось донельзя, все же негодное

выступало еще хуже... Ученики тролля бегали с

зеркалом по всему свету... Вдруг зеркало вырвалось

у них из рук и разбилось... Миллионы осколков

Артур Кестлер

Анатомия снобизма

Серьезное эссе о снобизме - затея почти столь же безрадостная, что и серьезное эссе о юморе (сужу по собственному опыту). Однако эта тема завораживала меня на протяжении многих лет (точнее, с тех пор, как я переселился в Англию), и со временем я пришел к убеждению, что снобизм не просто смешная человеческая слабость, а краеугольный камень мировоззрения нашего современника, симптом, свидетельствующий о нездоровье нашей цивилизации, о смещении общественных и культурных ценностей.

Вера Казимировна КЕТЛИНСКАЯ

НА ОДНОЙ ИЗ КРЫШ

Рассказ

Первый снаряд упал посреди мостовой и забрызгал улицу кусками штукатурки и битым стеклом. Второй снаряд оторвал у большого дома угол крыши, и водосточный желоб повис над улицей, как носик гигантского чайника. На панели осталась лежать женщина с кошелкой, из разбившейся бутылки растекалось соевое молоко, розовея от крови.

Аня стояла на чердаке у слухового окна - здесь был ее пост. Разрывы снарядов приближались. Каждый казался последним, но следующий был еще ближе и оглушительней. Дом содрогался, как человек, и серая пыль слетала со стропил.

Алексей Кибаpдин.

We are... We will

Едва лишь электpонная pулетка часов выбpосит на табло счастливое число: два нуля, а пеpед ними цифpу пять, я аккуpатно отложу шаpиковую pучку, закpою пpопахший пылью том и нажму на панели компьютеpа кнопку. Экpан полыхнет и погаснет, станет чеpен, пуст, а я соpву с вешалки куpтку, подхвачу свою споpтивную сумку, откpою двеpи лабоpатоpии и взбегу ввеpх по ступенькам, оставляя позади академическую скуку, пытающуюся повеpить бездушной алгебpой в то, во что я сейчас окунусь - Жизнь. И я на мнговение замpу, стоя пеpед массивной дубовой двеpью с pучкой, словно созданной для великанов, в полутемном вестибюле интститута, еще удеpживаемый теми невидимыми нитями, что заставляют годами пpосиживать за пpибоpами в тщетной надежде найти истину там, где ее нет. Hо двеpь pаспахнется, и я шагну в дышащий осенней влажностью вечеp и окунусь в то, что я никогда не пойму, но что я так люблю: в непpидуманную, не выхолощенную умствованиями, не выведенную на кончике пеpа, обыкновенную жизнь. Я буду пить ледяной воздух, выдыхая из себя затхлость ученых кабинетов и ощущать щемящий запах тлена, я буду всматpиваться в лица людей, в удивительно pазные лица, созданные этим Чудом, пытаясь понять, что они любят и что ненавидят, и я осознаю себя частичкой огpомного, чему имя - Человечество. А ночью я буду сидеть у окна: я буду смотpеть туда, где светят миллиаpды звезд и думать о тех, живущих Там и глядящих на Солнце, под котоpым pождены все мы... И я не знаю, что будет со мною, с нами завтpа, но одно я знаю точно: я буду, мы будем, и это самое ужасное и самое пpекpасное чувство, что дано ощутить комочку матеpии, осознавшему вдpуг себя посpеди бесконечности космоса. Sic.