Снова на дороге (отрывки из дневников)

Джек Керуак

Снова на дороге (отрывки из дневников)

Действительно ли самый известный писатель разбитого поколения написал свой знаменитый роман за три недели? Или дневники явились его черновиком? Ответы на эти и другие вопросы -- в дневниках Джека Керуака, увидевших свет впервые за 47 лет. Перевод сделан по публикации в журнале Нью-Йоркер, июнь 1998 г.

Джек Керуак начал вести дневник четырнадцатилетним мальчуганом, в 1936 году, и продолжал делать в нем записи -- даже с несколько маниакальной настойчивостью -- до самой своей смерти в 47 лет. Публикуемые ниже записи охватывают период с 1948 года, когда 24-летний Керуак только-только вернулся в Нью-Йорк из путешествия через всю страну, до 1950 года, когда его первая книга, лГородок и город?, вышла из печати. Несмотря на то, что лГородок и город? -- объемный роман о взрослении молодого человека в Новой Англии -принес Керуаку умеренную известность, подлинной славы он добился только после публикации романа лНа дороге? в 1957 году, после шести лет отказов издателей. Тем не менее, он презирал поздно пришедшую известность, равно как и критиков, отмахивавшихся от его работы как от части битницкого лповетрия?. На самом же деле, Керуак, американский романтик в душе, считавший себя как лбардом лесорубов?, с течением времени все больше и больше преисполнялся скепсисом по отношению к своим собратьям по биту Аллену Гинзбергу и Уильяму С.Берроузу, которых в дневниках своих часто критиковал за цинизм и нехватку патриотизма. Керуак написал еще 12 книг, но никогда больше не получил такого признания. Которого добился романом лНа дороге?. Он скончался от заболеваний, вызванных алкоголизмом, в 1969 году в больнице Сент-Питерсберга, Флорида. Дневники Керуака -- общим объемом свыше двухсот томов -- хранились в сейфе в городе Лоуэлле, Массачуссеттс, и по завещанию вдовы писателя были опубликованы только после ее смерти. Умерла она в 1990 году.

Другие книги автора Джек Керуак

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. Одни клеймили его как ниспровергателя устоев, другие считали классиком современной культуры, но по его книгам учились писать все битники и хипстеры – писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Именно роман «В дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы. Первый редактор этой книги любил вспоминать, что более странной рукописи ему не приносили никогда. Здоровенный, как лесоруб, Керуак принес в редакцию рулон бумаги длиной 147 метров без единого знака препинания. Это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный, как джазовая импровизация. И главный герой романа, зубоскал, бабник и пьяница Дин Мориарти, до сих пор едет на своем дребезжащем «мустанге» по дороге, которая не кончится никогда.

Каждое новое поколение находило в битниках что-то свое, но пик возрождения интереса к Керуаку, Гинзбергу и Берроузу пришелся на первое десятилетие XXI в. Несколько лет назад рукопись «В дороге» ушла с аукциона почти за 2,5 миллиона долларов, а сейчас роман приобрел наконец киновоплощение.

Книга также выходила под названием «На дороге».

Джек Керуак (1922–1969) — один из главных персонажей и создателей молодежной культуры XX века. В 2002 году рукопись его самого знаменитого романа «В дороге» (147-метровый рулон бумаги без единого знака препинания) была продана на аукционе почти за 2,5 миллиона долларов.

От богемных притонов Сан-Франциско до разреженного воздуха горного безлюдья — история духовных исканий глашатая бит-поколения, очередной фрагмент «Саги о Дулуозе». Впервые публикуется в данном переводе.

Культовый роман американского писателя Джека Керуака погружает читателя в мир битников и хипстеров. Главный герой колесит по стране в поисках места для себя в сложном мире, его приключения и составляют основу романа.

Роман «На дороге», принесший автору всемирную славу. Внешне простая история путешествий повествователя Сала Парадайза (прототипом которого послужил сам писатель) и его друга Дина Мориарти по американским и мексиканским трассам стала культовой книгой и жизненной моделью для нескольких поколений. Критики сравнивали роман Керуака с Библией и поэмами Гомера. До сих пор «На дороге» неизменно входит во все списки важнейших произведений англоязычных авторов ХХ века.

Джек Керуак дал голос целому поколению в литературе, за свою короткую жизнь успел написать около 20 книг прозы и поэзии и стать самым известным и противоречивым автором своего времени. По его книгам учились писать все битники и хипстеры — писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Именно роман «На дороге» принес Керуаку всемирную славу и стал классикой американской литературы. Первый редактор этой книги любил вспоминать, что более странной рукописи ему не приносили никогда. Здоровенный, как лесоруб, Керуак принес в редакцию рулон бумаги длиной 147 метров без единого знака препинания. Это был рассказ о судьбе и боли целого поколения, выстроенный, как джазовая импровизация. Несколько лет назад рукопись «На дороге» ушла с аукциона почти за 2.5 миллиона долларов, а сейчас роман обрел наконец киновоплощение; продюсером выступил Фрэнсис Форд Коппола (права на экранизацию он купил много лет назад), режиссером — Уолтер Саллес (прославившийся фильмом «Че Гевара: Дневники мотоциклиста»), роли исполнили Сэм Райли, Кристен Стюарт, Эми Адамс, Кирстен Данст, Вигго Мортенсен, Стив Бушеми.

Роман Джека Керуака «Биг Сур» сюжетно продолжает «Бродяг Дхармы».

В новом переводе.

О, эти полуденные часы, эти бездельные часы, которые я проводил сидя или лежа на Пике Одиночества, иногда прямо на альпийской траве, сотни миль заснеженных скал вокруг, на севере неясно вырисовывается гора Хозомин, на юге громадный покрытый снегом Джек, завораживающий вид на озеро на западе со снежным горбом Пекарской горы позади и на востоке складки гигантских каменных волн образующих Каскадный Хребет, и однажды осознав внезапно что "Я могу меняться, делать все что хочу, приходить, уходить, взывать о жалости и страдать, радоваться жизни и кричать, - я, но не Пустота", теперь каждый раз думая о пустоте я вглядывался в гору Хозомин (потому что стул, кровать и лужайка были обращены к северу), пока не понял что "Хозомин это и есть Пустота - или кажется пустотой моим глазам" - голые скалы, пики, выпирающие из тысячефутовых бугров каменных мышц выпирающих из тысячефутовых выступов густо поросших лесом плеч, и зеленая ощетинившаяся остроконечными елями змея моего собственного (Голодного) хребта подползающая к ней, к ее чудовищному своду синеватого прокопченного камня, и "облака надежды" лениво висящие за хребтом в Канаде, с их слоистыми комьями и усмешками, подмигиваниями и овечьей белизной их туманных лиц, дуновением их дыхания и потрескивающими вскриками "Хой! Хой, земля!" - парящие глумливости вершины чернокаменной Хозомин и лишь когда приходит пора гроз они скрываются от моего взгляда чтобы потом возвратиться мазок за мазком превращая беспросветную угрюмость в облачную дымку - Хозомин, которая не трещит как хижина скрипящая под напором ветра и похожая если посмотреть на нее вверх ногами (когда я стою на голове во дворе) на болтающийся в безграничном океане пространства пузырь

Внимание! На сайте Джек Керуак по-русски вы найдете самую последнюю версию перевода этого романа!

Популярные книги в жанре Современная проза

Вячеслав Пьецух

Паучиха

В большой деревне Столетове, на улице, которая почему-то называется Московская Горка, живет старушка Марья Ильинична Паукова, по прозвищу Паучиха, миниатюрное, согбенное существо с маленьким личиком и слезящимися глазами. Марья Ильинична старожил здешних мест и в некотором роде достопримечательность, поскольку ей, наверное, лет сто и она умеет порассказать. К тому же она еще и ругательная старушка, вечно наводящая критику на существующие порядки, что удивительно и вместе с тем неудивительно для пожившего человека, который к тому же сразу после войны был председателем колхоза "Памяти Ильича". Еще интересно то, что Паучиха до сих пор сама жнет, таскает воду, занимается в огороде, каждую субботу парится в баньке и не прочь выпить рюмочку за компанию. Про нее говорят: этой бабке износу нет.

Вячеслав Пьецух

Поэт и замарашка

Повесть

1

Рассказываю эту историю, как я ее слышал от моего приятеля Николая Махоркина, но также прибегая к неизбежным в таких случаях домыслам и опираясь на один замечательный документ.

Утром 4 октября 1993 года поэт Николай Махоркин вышел из своего дома в Проточном переулке и направился в сторону Смоленской площади, держа в правой руке допотопную авоську, немного пришаркивая и как бы незряче глядя по сторонам. С виду он представлял собою стихотворца - именно; он был худ, неловок, буйноволос, небрежно одет, с лицом истонченным и точно нездешним, как будто он только-только оправился от опасной болезни и еще не уверен в том, что худшее позади. Поэт он был так себе, средненький, но - поэт.

Вячеслав ПЬЕЦУХ

Разговор

Пьецух, В.А. ПЬЕЦУХ, Вячеслав Алексеевич (р.1946). Рус. сов. прозаик, более известный произв. др. жанров. Род. в Москве, окончил историч. ф-т Моск. гос. пед. ин-та им. Н.К.Крупской, работал учителем истории в школе. Живет в Москве. Фантаст. элементы в тв-ве П., видного представителя лит. авангарда, в осн., тесно переплетаются с сатирическими . Вместе с тем, ряд произв. писателя вполне серьезно и оригинально разрабатывает такие, напр., темы НФ, как альтернативная история: одна глава романа "Роммат" (1989), название к-рого расшифровывается как "романтический материализм", посвящена описанию победы декабристов и ее последствий; в р-зе "Разговор" (1990) исследуются (в более легкомысленном ключе) последствия победы белых в Гражданской войне . В двух др. р-зах - "Новый Завод" (1987), "Чаепитие в Моссовете" (1990) - построены варианты весьма двусмысленной утопии и антиутопии близкого будущего, соответственно; во втором р-зе нарисована впечатляющая картина обезлюдевшей Москвы, из к-рой все подались на Запад .

Вячеслав Пьецух

Рука

1

В самом начале ноября 1992 года мастер производственного обучения Яша Мугер познакомился в привокзальной пивной с чемпионом Донецкой области по ручной борьбе, которого все называли не по имени, а по кличке; кличка была - Бидон. Хотя оба оставались сравнительно в своем виде, проговорили всего-навсего полчаса и вообще родственного между ними нашлось так немного, что, можно сказать, родственного не было ничего, они, бог весть почему, сошлись, и в конце концов Бидон пригласил Якова попариться в частной баньке. Якова потому это предложение обольстило, что о существовании таковых он даже не подозревал.

Вячеслав Пьецух

Студент Прохладных Вод

Существует предание, что якобы незадолго до Октябрьской революции в Москве, вернее, в ближнем Подмосковье, в селе Измайлово, объявился молоденький юродивый Христа ради, который называл себя Студентом Прохладных Вод. Происхождение этого причудливого самоназвания остается неясным, особенно в части прохладных вод, но кое-что от студента в нем, по некоторым сведениям, действительно наблюдалось, например, университетская тужурка с голубыми петлицами, сальные волосы до плеч и круглые очки в металлической оправе, придававшие ему сильно ученый вид.

У Полли с Крисом начиналось все лучше некуда, а потом…

Сами знаете, как это бывает, – ломать не строить. С горечью осознав, что отношения «ремонту не подлежат», Полли уезжает из Плимута в сонный курортный городок на побережье Корнуолла. Поселившись в квартирке над заброшенным магазином, она с головой погружается в свое любимое занятие – выпечку хлеба. И хобби быстро перерастает в подлинную страсть! Полли вкладывает душу и сердце в замешивание теста, творит настоящее волшебство с орехами, изюмом, шоколадом, душистым цветочным медом… Местный мед, кстати, просто необыкновенный благодаря симпатичному пасечнику, которого здесь считают чудаком. В общем, хлеб у Полли получается изумительно вкусный, хотя не всем в городке по нраву ее успехи. Но она не сдается, и по закону философии количество переходит в качество, причем к лучшему меняется и сама жизнь Полли. Правду говорят: если перед тобой закрывается одна дверь, то непременно откроется другая…

Плюс потрясающие рецепты от автора!

Впервые на русском!

Для кого-то самым важным в жизни является власть, для кого-то – деньги, а для кого-то – дело, которому он служит. Александр Смолин, как это ни странно, так до сих пор и не определил для себя, что для него из этого списка наиболее приоритетно, но, правды ради, не сильно его это и печалит. Тем более что его жизнь такова, что иногда все три перечисленных понятия сплетаются в ней воедино, словно клубок змей перед тем, как впасть в осеннюю спячку.

И вот тогда спокойной жизни ждать не стоит, ни ему самому, ни тем, кто рядом с ним.

Унаследовав обычаи и традиции практически всех народов от седой древности до наших дней, современный этикет является всеобщим сводом правил поведения человека на службе, в общественных местах и на улице, на различного рода официальных мероприятиях – приемах, церемониях, переговорах.

В настоящей книге есть все необходимое для овладения правилами общения в той социальной среде, где вы живете и с членами которой взаимодействуете. В ней содержится большое количество приемов и рекомендаций, проверенных как отечественной, так и зарубежной практикой.

Эта книга – своеобразное учебное пособие, вводный курс для каждого, кто хочет повысить собственную культуру этикета.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Дэвид Кеслер

Мистические сюрпризы жизни и смерти

(СБОРНИК РАССКАЗОВ)

З Е Р К А Л О Т Р О Л Л Е Й

Хроника одной власти

...Жил-был тролль, злющий-презлющий... Он

смастерил такое зеркало, в котором все доброе и

прекрасное уменьшалось донельзя, все же негодное

выступало еще хуже... Ученики тролля бегали с

зеркалом по всему свету... Вдруг зеркало вырвалось

у них из рук и разбилось... Миллионы осколков

Артур Кестлер

Анатомия снобизма

Серьезное эссе о снобизме - затея почти столь же безрадостная, что и серьезное эссе о юморе (сужу по собственному опыту). Однако эта тема завораживала меня на протяжении многих лет (точнее, с тех пор, как я переселился в Англию), и со временем я пришел к убеждению, что снобизм не просто смешная человеческая слабость, а краеугольный камень мировоззрения нашего современника, симптом, свидетельствующий о нездоровье нашей цивилизации, о смещении общественных и культурных ценностей.

Вера Казимировна КЕТЛИНСКАЯ

НА ОДНОЙ ИЗ КРЫШ

Рассказ

Первый снаряд упал посреди мостовой и забрызгал улицу кусками штукатурки и битым стеклом. Второй снаряд оторвал у большого дома угол крыши, и водосточный желоб повис над улицей, как носик гигантского чайника. На панели осталась лежать женщина с кошелкой, из разбившейся бутылки растекалось соевое молоко, розовея от крови.

Аня стояла на чердаке у слухового окна - здесь был ее пост. Разрывы снарядов приближались. Каждый казался последним, но следующий был еще ближе и оглушительней. Дом содрогался, как человек, и серая пыль слетала со стропил.

Алексей Кибаpдин.

We are... We will

Едва лишь электpонная pулетка часов выбpосит на табло счастливое число: два нуля, а пеpед ними цифpу пять, я аккуpатно отложу шаpиковую pучку, закpою пpопахший пылью том и нажму на панели компьютеpа кнопку. Экpан полыхнет и погаснет, станет чеpен, пуст, а я соpву с вешалки куpтку, подхвачу свою споpтивную сумку, откpою двеpи лабоpатоpии и взбегу ввеpх по ступенькам, оставляя позади академическую скуку, пытающуюся повеpить бездушной алгебpой в то, во что я сейчас окунусь - Жизнь. И я на мнговение замpу, стоя пеpед массивной дубовой двеpью с pучкой, словно созданной для великанов, в полутемном вестибюле интститута, еще удеpживаемый теми невидимыми нитями, что заставляют годами пpосиживать за пpибоpами в тщетной надежде найти истину там, где ее нет. Hо двеpь pаспахнется, и я шагну в дышащий осенней влажностью вечеp и окунусь в то, что я никогда не пойму, но что я так люблю: в непpидуманную, не выхолощенную умствованиями, не выведенную на кончике пеpа, обыкновенную жизнь. Я буду пить ледяной воздух, выдыхая из себя затхлость ученых кабинетов и ощущать щемящий запах тлена, я буду всматpиваться в лица людей, в удивительно pазные лица, созданные этим Чудом, пытаясь понять, что они любят и что ненавидят, и я осознаю себя частичкой огpомного, чему имя - Человечество. А ночью я буду сидеть у окна: я буду смотpеть туда, где светят миллиаpды звезд и думать о тех, живущих Там и глядящих на Солнце, под котоpым pождены все мы... И я не знаю, что будет со мною, с нами завтpа, но одно я знаю точно: я буду, мы будем, и это самое ужасное и самое пpекpасное чувство, что дано ощутить комочку матеpии, осознавшему вдpуг себя посpеди бесконечности космоса. Sic.