Смерть Егора Сузуна

Его будит всегда один и тот же сон. Будто бы он, Егор Ильич, идет по железнодорожному полотну, куда идет и зачем – неизвестно, но идти надо, и он вышагивает меж двух блестящих стальных полос. Справа – веселенький молодой березняк, слева – желтенькие осины, впереди – семафор, похожий на журавля, поднявшего клюв в небо. Шагается легко, но мешает мысль о семафоре: Егору Ильичу почему-то кажется, что семафор закроется, как только он подойдет к нему. Точно неизвестно, закроется семафор или нет, но думать об этом неприятно, и Егор Ильич, назло семафору, то смотрит на веселый березняк, то пересчитывает желтые осины, то, глядя себе под ноги, незлобиво поругивает железнодорожное начальство: давно бы пора поменять шпалы, а оно, видно, не собирается их менять. Черт знает о чем думает это железнодорожное начальство. А потом вдруг оказывается, что он уже миновал семафор. Как это произошло, трудно сказать, – пять минут назад семафор был далеко впереди, может быть, в полукилометре, но вот он уже за спиной, и Егор Ильич не знает, закрылся семафор или нет. Чтобы узнать это, нужно обернуться назад, но дело в том, что назад Егор Ильич оборачиваться не может. Все другое разрешено ему – смотреть вправо и влево, под ноги, вперед, ворчать на железнодорожное начальство, но поворачиваться назад нельзя. Это сердит Егора Ильича, разгневанный, он туго ворочает шеей, и его охватывает страх. Хрипло вскрикнув, Егор Ильич просыпается.

Другие книги автора Виль Владимирович Липатов

Дни стояли хорошие. Целую неделю в небе ни облачка, солнце над рекой сразу поднималось желтое, вычищенное и промытое, и казалось, что он так и создан, этот мир, – с голубым небом, с прозрачной Обью, с жарой, не обременительной из-за речной прохлады…

Воскресным утром над поселком Чила-Юл солнце висело вольтовой дугой, река в берегах чудилась неподвижной, как озеро, кричали голодные чайки.

Присоединившись с раннего утра к трем постоянным приятелям, Витька Малых как начал улыбаться, так и продолжал до сих пор растягивать длинные губы, по-шальному щурить глаза и на ходу приплясывать, точно чечеточник. Сам он был длинный, как жердина, суставы у него как бы от рождения были слабыми, и весь он вихлялся, напевал про то, как «на побывку едет молодой моряк, грудь его в медалях, ленты в якорях», и при этом поглядывал на дружков луково, с подначкой.

Самым культурным человеком в деревне себя считал заведующий клубом Геннадий Николаевич Паздников. В Кедровку он приехал всего два года назад, но уже в первый вечер проявился: пришел в клуб при шляпе и красных штиблетах, говорил медленно, как контуженый, щурился и прищелкивал каблуками. Играл Геннадий Николаевич на аккордеоне и, как только начались танцы, объявил: «Полонез Шопена!» Здороваясь с молодыми женщинами, он так низко наклонял голову, что прямые волосы рассыпались, а женщинам средних лет целовал руку высоко – у самого локтя.

За пятьдесят с лишним лет моей артистической работы довелось мне сыграть несколько незабываемых ролей, к которым надолго прикипаешь душой. Будто и впрямь еще одну жизнь прожить успел — так много всего о своем герое передумаешь. К числу таких героев относится и сельский участковый Федор Иванович Анискин, роль которого мне довелось сыграть в фильме «Деревенский детектив», поставленном по сценарию В. Липатова.

И вот новая встреча со старым другом в киноповести Виля Липатова «Анискин и «Фантомас».

Панку Волошину бабы били дважды: года три назад на Первомай, а летошний год оттаскали за волосы просто так, без всякого праздника.

Начала это дело Маруська Шевелева, чей Сенька каждую субботу после бани норовил вроде бы смотаться на дежурство, а на самом деле до утра пролеживал у Панки под пышными пологами. Так что Маруська захватила его на коровьем реву, еще тепленького и пахнущего самогонкой; ткнув в раму для начала березовым поленом вполсилы, она негромко крикнула: «Ты тута, изменщик!» Сенька, конечно, выскочил в другое окошко, и Маруська на полную силу вскричала: «Уби-и-и-вают!»

В августе, пополудни, к колхозной конторе прибежал всеобщий пес Полкан и стал зарывать в лопухах мосластую кость. Колхозный сторож Дорофей хотел было уж пужнуть его, как заметил, что кость-то не коровья, не свиная, не овечья. Старик Дорофей славился ленью, но тут со скамеечки сполз, наставив на Полкана дробовик, принудил отдать кость.

– Дура! – сказал он собаке. – Кость-то лосиная!

Возле колхозной конторы, конечно, сидели на лавочке два бывших председателя, томились, и через полчаса до участкового уполномоченного Анискина докатилась весть о лосиной кости. День был не особенно жаркий; толстый Анискин минут через десять пришел к конторе. Он нюхнул кость, подбросил ее в руке и лениво сказал:

По причине одышки, гипертонии и еще чего-то деревенский участковый уполномоченный Анискин водку пил один раз в год, на Девятое мая.

В этот день так было заведено, что милицейская жена Глафира поднималась на час раньше будничного, стараясь не греметь печными заслонками, чашками и поварешками, готовила большую еду: суп с потрохами и суп куриный, холодец из свиных ножек, баранье стегно и густой клюквенный кисель; холодец и кисель были приготовлены загодя, и милицейская жена успевала к шести часам накрыть стол.

Деревенский участковый Анискин расследует кражу икон из церкви. 

Роман «И это все о нем» посвящен комсомольцам 70-х годов. В центре повествования Евгений Столетов и его товарищи — молодые лесозаготовители, комсомольцы, вступившие в непримиримую борьбу с мастером Гасиловым, обывателем, рвачом, для которого главное — собственное благополучие.

Сюжетно роман построен на расследовании обстоятельств гибели Евгения Столетова.

Виль Липатов. Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. Издательство «Молодая гвардия». Москва. 1984.

Популярные книги в жанре Советская классическая проза

Оренбуржец Владимир Шабанов и Сергей Поляков из Верхнего Уфалея — молодые южноуральские прозаики — рассказывают о жизни, труде и духовных поисках нашего современника.

Рассказчик приехал в деревню Мятлево над Угрой — отдохнуть, порыбачить, подышать вольным воздухом, вступить второй раз в реку Гераклита…

«…В один из долгих июньских дней Демин Михаил Иванович, 1933 года рождения, холостой, член КПСС, образование среднее, затосковал по женской ласке. Нельзя больше одному…»

Во время утиной охоты в Мещёре герой-рассказчик повстречался с местными охотниками: пятнадцатилетним Валькой и шофером Петраком, который присматривает за шалопутным подростком.

В тени статуи кондотьера Бартоломео Коллеони в Венеции советский турист встретил местного гида…

К советскому «дому отдыха санаторного типа» прибилась ничейная, вольная лошадь: вышла на глубины пейзажа и стала пастись вдоль дорожки, ведущей к старинной усадьбе, церкви, кладбищу…

Писатель Бурцев приехал в дом отдыха «Воробьево» работать и подлечиться, однако литературные дела требовали постоянной связи с Москвой. Он пытался дозвониться жене, но ему это никак не удавалось…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Анкетные данные. Липунов Владимир Александрович, русский, военнообязанный, член КПСС, из крестьян-колхозников, женат, род рождения 1942, или 1941, или 1943 – точно неизвестно…

Вынужденное знакомство. Позвольте представиться: старший автоинспектор Пушкинского райгаи Липунов! Здравствуйте! Прошу предъявить ваши водительские документы… Спасибо! Да, я вас поджидал в течение сорока минут, терпеливо стоял здесь, ждал, пока вы не выйдете из ресторана. Нет, дело не в том, что вы могли бы… Дело в том, товарищ водитель, что вы заслонили машиной знак указателя скорости! Да, это чревато серьезными последствиями. Объясню! Вот эта часть проезжей дороги ведет со станционарного переезда, движение здесь оживленное, плюс крутой поворот, и, загородив указатель скорости, вы создаете опасность движению… Очень приятно, что вы – писатель, еще приятнее, что пишете о милиции, но вам-то надо знать, что создавать опасность движению… Нет, дырку я вам колоть не буду, нарушение не такое серьезное, чтобы доставать, как вы выражаетесь, «ваш бездушный компостер», а вот штраф придется взять… Нет, крупными нас не удивишь: мы и этот случай предусмотрели. Извольте подождать минуточку, и вы получите свои двадцать четыре рубля… Благодарю за внимание, желаю счастливого пути, прошу не волноваться после штрафа… Рубль, как я понял, для вас не составляет серьезного ущерба, поэтому прошу следовать дальше спокойно, обращать внимание на дорожные знаки, не превышать скорость на указанных участках трассы… Еще раз желаю счастливого пути!

После знакомства и трехчасовой беседы с Василием Петровичем Степановым, стеклодувом Дятьковского хрустального завода, пришла мысль: традиционный очерк не писать, а в силу обыкновенности, типичности судьбы Василия Степанова на его примере показать, что это такое – советский образ жизни, да еще и постараться избежать высоких слов и общих мест. Начать можно и на сказочный лад…

Жили-были в деревне Степы Гомельской области колхозники Софья Григорьевна и Петр Емельянович Степановы, у которых в самую лихую годину – 24 августа 1942 года – родился сын, нареченный Василием и без сельсовета и без попа-батюшки. Ни голода, ни холода, ни запаха немецкой сапожной ваксы малыш не запомнил, а вот хлебные карточки описывает подробно, как и послевоенную варварски разгромленную Оршу, в которую менять шило на мыло ездила семья – отец сам пятый.

Степка Верхоланцев лежит на теплом песке. Глядит в небо, раскинув руки. Изредка налетает неслышный порыв ветра, колышет волосы, гладит разгоряченное лицо. На небе — звезды. Крупные, желтые, словно нарисованные на темном полотне; вспыхнув, прочертив небо стрелами, звезды падают в реку. От Оби пахнет рыбой, йодом, свежестью; на плесе горят яркие огни бакенов — красный и зеленый; отблеск их ложится на воду. Тихо. Обская волна мелодично позванивает, словно кто-то пальцами задевает струну. Когда Степка смотрит на реку, ему кажется — берег медленно плывет. Он осторожно переворачивается на бок, сложив ладони, подкладывает руки под щеку, счастливо улыбается. Спать он не может — от молодости, от воспоминаний, от радости, что лежит на теплом песке, а над ним падают звезды, возле него плещет волной Обь. «Дела как сажа бела…» — шепчет Степка, так как не может молчать, и эти слова ему нравятся. Степке двадцать лет, и он влюблен. Ее зовут Виктория Перелыгина. У нее высокие изогнутые брови, широкий лоб, ясные глаза; она гордая, решительная, у нее фигура спортсменки, ходит она стремительно. Виктория — единственная. На всей земле нет такой девушки.

Анкетные данные. Грустливый Николай Сергеевич, год рождения 1914, мастер-ювелир Красносельского завода Костромской области, четверо детей, жена Ксения Матвеевна – ювелир.

Родословная. С прапрадеда, как в роду рассказывают, стали мы Грустливыми, а какую фамилию раньше носили – совсем забылось, хотя род наш второй век ювелирными делами славится. Такая байка до меня дошла: будто призывает прапрадеда барин, наводит на него строгие очи и спрашивает: «Чего же ты такой грустный, Влас? Аль тебе за своим барином плохо живется? Отвечай, пес смердящий!» Ну прапрадед будто бы и ответил: «Есть у меня улыбка, барин. Только ее тебе не увидать: она моему рукомеслу предназначена. И не пес я смердящий, а ювелирных дел мастер, от которого твоя слава, барин, идет!» Секли прапрадеда на конюшне или не секли – тоже неизвестно, но пошли с тех пор Грустливые ювелирных дел мастера. Правда, род мой в самом деле на улыбку скуп был, а вот прадед мой Семен Власович – я его помню – такие слова сказал, которые в памяти на всю жизнь гвоздем застряли: «Если человек на мир, то есть народ, работает, он строгой и правильной жизни должен придерживаться!» Таким человеком и был Александр Семенович, мой дед. Нетороплив в жизни и в ремесле несуетен, неправды не терпел, к людям был добр, хотя улыбки зря не раздаривал. Учеников держал в строгости, но большими людьми делал. Дед и сына своего, то есть моего отца Сергея Александровича, всем тайнам ювелирного дела обучил и, мало того, заветные слова нашего мастерского рода Грустливых мертво-намертво закрепил в душе. Какие это слова, потом скажу, – мне трудно и долго их высокий смысл постигать пришлось.