Слезы и молитвы дураков

Третья книга серии произведений Г. Кановича. Роман посвящен жизни небольшого литовского местечка в конце прошлого века, духовным поискам в условиях бесправного существования. В центре романа — трагический образ местечкового «пророка», заступника униженных и оскорбленных. Произведение отличается метафоричностью повествования, образностью, что придает роману притчевый характер.

Отрывок из произведения:

— Душа больна, — пожаловался рабби Ури, и его любимый ученик Ицик Магид вздрогнул.

— Больное время — больные души, — мягко, почти льстиво возразил учителю Ицик. — Надо, ребе, лечить время.

— Надо лечить себя, — тихо сказал рабби Ури. Он поднялся со стула и подошел к окну, как бы пытаясь на тусклой поверхности стекла разглядеть и себя, и Ицика, и время, и что-то еще такое, неподвластное его старому, но еще цепкому взору. Боже праведный, сколько их было — лекарей времени, сколько их прошло по земле и мимо его окна! А чем все кончилось? Кандалами, плахой, безумием. Нет, время неизлечимо. Каждый должен лечить себя и, может, только тогда выздоровеет и время.

Другие книги автора Григорий Канович

Григорий Канович

СОН ОБ ИСЧЕЗНУВШЕМ ИЕРУСАЛИМЕ

Он, кажется, снился мне еще в колыбели — задолго до того, как я впервые увидел его наяву; задолго до того, как в сорок пятом он принял меня в свои кровоточащие, задымленные войной объятья; задолго до того, как в нем вырос могильный холмик, глина которого заляпала все мои радости и навсегда окрасила в ядовито-желтый цвет все мои печали, ибо под ним нашла (нашла ли?) успокоение моя мама, да будет память о ней благословенна!

Григорий Канович

МЕНАХЕМ-ЦЫГАН

Каждой осенью, в короткие, поминальные по мужскому лету дни в притихший, обморочный Йонамиестис на старых повозках, заляпанных сдобной дорожной грязью, приезжали Бог весть откуда (то ли из Белоcтока, то ли из Кенигсберга) незваные гости — цыгане. На заросшем сиротливыми кустиками жухлой травы пустыре над Вилией они выпрягали своих усталых и послушных лошадей и, раскинув выцветшие на солнце, латанные-перелатанные шатры, принимались из битого кирпича сооружать времянки-каменки для приготовления своей нехитрой снеди. Кое-как устроившись на облюбованном месте, пришельцы в одиночку и группками отправлялись на привычный промысел в местечко — мужчины за гроши лудить прохудившиеся медные тазы и кастрюли, еще пахнувшие брусничным или малиновым вареньем, а женщины с малолетними детишками на руках — предсказывать на ломаном польском или на изуродованном немецком каждому желающему его близкое и далекое будущее. Работы у лудильщиков было хоть отбавляй — не то, что у гадалок. Евреи, опасавшиеся пускать чужаков на порог, ни в каких предсказаниях не нуждались — они знали, что, как пелось в расхожей песне, ничего хорошего ни в настоящем, ни в будущем их не ждет: в понедельник — картошка, во вторник — картошка и через десять лет тоже картошка, и потому только отмахивались от назойливых ясновидиц. В отместку за отказ услышать о дальней, счастливой дороге и златых горах, о бубновых королях и пиковых дамах ворожеи под шумок ухитрялись умыкнуть то простодушную безнадзорную хохлатку, то приглянувшуюся байковую рубаху или ситцевую блузку, сушившиеся на веревке, а то и похрюкивающего на подворье соседки-литовки подсвинка — сунул в торбу, и поминай как звали. На воришек никто жаловаться и не думал. Жалуйся, не жалуйся, все равно в кутузку никого не упекут.

Ему снилось, будто он женщина и не просто женщина, а старуха, и не просто старуха, а дряхлая еврейка в нелепом, топорщившемся ежовыми иголками и покрывавшем ее крохотную птичью голову, парике, в длинном, застиранном до дыр, ситцевом платье, в тупоносых, не знающих износа ботинках с тонкими, как ее морщины, шнурками и лишаями сдобной рыночной грязи.

Далекая и чужая, стояла она не в рыбном ряду на местечковом рынке, рядом со своей товаркой, конопатой Хаей-Леей, а в просторном, по-церковному необжитом зале губернского суда на углу Георгиевского проспекта и Жандармского переулка, по правую руку от Алексея Николаевича Турова, товарища прокурора, и, безбожно картавя, шмыгая носом — высохшей берестяной жалейкой — произносила жаркие и бессвязные слова.

Григорий Канович

ОГОНЬ И ВОДЫ

Главы из повести

"Лики во тьме"

I

Как странно, - думал я, сидя под лимонным деревом в благодатной и недолговечной тени, - минуло без малого шестьдесят лет, а до сих пор все еще кружат голову неотвязные сны о том далеком, бедственном времени, которое как бы смерзлось в лед на степных казахских просторах; только зажмурю глаза и вижу перед собой крошечный кишлак у подножия Ала-Тау; его белоснежные загадочные отроги; мерцающие желтушными огоньками саманные хаты; нашу хозяйку и спасительницу Анну Харину, приютившую беженцев или, как их тут называли, "выковырянных" из никому не известной в здешних местах и уже поэтому враждебной Прибалтики. Как странно, - думал я, - миновала целая вечность, но в состарившейся памяти вслед за тусклыми огоньками в узеньких, без всяких рам и занавесок окнах, похожих на башенные бойницы, то и дело вспыхивают размытые контуры полузабытых лиц; откуда-то, словно утопленники со дна, нет-нет да всплывают умершие с голоду люди и околевшие домашние животные, терпеливо делившие с беженцами и кров, и скудную пищу, и хвори, а порой - и редкие, сморщенные, как перезревшие райские яблочки, радости.

Григорий Канович

ПОМНИШЬ ЛИ ТЫ, КАК СЧАСТЬЕ НАМ УЛЫБАЛОСЬ?..

Двор наш был большой и нелепый. Устоявшие в войну дома, еще пять лет тому назад принадлежавшие пану Збигневу Моравскому, незадачливому потомку славного шляхетского рода Моравских, пришли в запустение и навевали на новых жильцов, съехавшихся с разных концов света - из освобожденных Красной Армией концлагерей и гетто, из забытой Богом русской глубинки (то ли Мги, то ли Лысьвы, то ли Торжка) и партизанской, объявленной властями братской, Белоруссии, - черную меланхолию и подозрения.

Григорий Канович

Лейзер-Довид, птицелов

Был у сапожника Ханаана Мергашильского сводный брат – Лейзер-Довид, занимавшийся малодоходным в здешних краях и необычным для еврея делом – птицеловством.

– Еврею не подобает ловить птиц, – всякий раз твердил Ханаан, когда речь заходила о Лейзере-Довиде. – Нехорошо запирать их в клетку и усаживать на жердочку; лесные и луговые птахи должны свободно перелетать с ветки на ветку, с одного куста на другой. Представь себе, Хаимке, что было бы, если бы среди бела дня птицы ловили нас и уносили в своем клюве в непроходимую чащу или на непролазные болота.

Григорий Канович

ЗВОН УЗДЕЧКИ НА ЗАКАТЕ

Уже над Йонавой по-хозяйски кружили чужие самолеты, но не с красными звездами, как обычно, а с другими зловещими знаками на крыльях; уже на окраинах местечка открыто гуртовались повстанцы, которые опоясывали рукава белыми повязками, еще не обрызганными еврейской кровью, и со дня на день ждали желанных, пускай и смертоносных, перемен - прихода передовых частей немецкой армии; уже тяжелые, крытые брезентом грузовики с номерами другой армии, набитые нехитрыми гарнизонными пожитками, комсоставскими женами и детьми, в спешном порядке покидали военный городок в Гайжюнай и отправлялись обратно на Восток - туда, откуда они, непрошеные, пришли; уже на улицах и в лавках нельзя было услышать ни одного звука входившей в моду русской речи; уже благоразумные и осмотрительные евреи, обладавшие проверенным в веках чутьем на резню и погромы, оставляли свои дома и - кто пешком, кто на велосипедах, кто на повозках - подтягивались к границам Белоруссии; только отец, прикованный к швейной машинке, - несмотря на все грозные слухи и происшествия - ничего не замечал и продолжал себе, как и прежде, продевать в игольное ушко нитку, строчить и напевать под нос старинную еврейскую песню про портного, который шьет и шьет, но не может залатать свою недолю. Не замечал он ничего не потому, что не догадывался об опасности, и не потому, что бывший его подмастерье - дядя Шмуле Дудак, в начале сорок первого года благополучно отбывший в командировку на высшие чекистские курсы в Москву, своими россказнями задурил родне и не родне голову о мощи и непобедимости Красной Армии, а потому, что отец отказывался верить в то, что немцы такие изверги, какими их размашисто малевал неистовый Шмуле-большевик.

Григорий Канович

СМЕРТЬ НЕ СТАВИТ ЗАПЯТЫХ (Памяти Шимона Маркиша)

Трудно и горько писать о мертвых, которых – хоть убей – представить мертвыми невозможно. Но, как испокон известно, Высший Судия не склонен считаться с нашими поверхностными представлениями о жизни и смерти. Мало того – из поколения в поколение передается грозное и не лишенное основания поверье, что Отец небесный имеет обыкновение забирать прежде всего тех, кого Он любит и числит в своих лучших созданиях. И делает это с непререкаемым постоянством.

Популярные книги в жанре Современная проза

Дмитрий Шашурин

Время зажигать фонари

Тропинка сквозь высокую траву. Узкая. Каждая травка пахнет. А сбоку река. Так вспоминалось. Особенно Большой Лес - крохотная рощица на берегу реки. Густо растут тополя и черемуха. И не пройдешь между ними: лопухи, и крапива, и сумрак.

Большой Лес. Чуть-чуть выглядывает из-за деревьев застекленная башенка. Дом бакенщика возглавляет рощицу.

А внизу под обрывом песок, лодки с тяжелыми веслами и сухие бакены красные и белые - запасные.

Яков Шехтер

Л И Ч Н А Я "И Н Т И Ф А Д А" И Ш А Я Г У Р А Й С Е Р А

Прямо перед Пейсах Шая угодил в больницу. И что за невезение такое - в самый разгар торговли оказаться на больничной койке! Хворь скрутила Шаю стремительно и беспощадно. Посреди приступа почечной колики он клялся немедленно купить тфиллин и соблюдать субботу, начиная уже со среды. Но когда боль, усмирённая уколом, затихла, Шая побежал не к раввину, а в поликлинику.

Владимир Шевчук

Феерия

Тряпичный щенок лежал рядом с подушкой, и манил обещанием тепла и спокойствия. В то время, как живой пытался, вовсе, столкнуть хозяйку с кровати. Она лежала поглаживая, тряпичного, и пытаясь успокоить живого. Телефон, молча лежал под подушкой. Почему он молчит. Она отрывала взгляд от щенка, прекращала борьбу, и касалась трубки. Мысли жили своей жизнью, и их заполняли воспоминания и тревога. Живой щенок, толкнул тряпичного, и мягкая лапка того, коснулась ее груди. В этот момент зазвонил телефон. Она нажала кнопку связи, и лапка тряпичного щенка медленно продолжила свой путь, постепенно превращаясь в человеческую руку, и даря наслаждение. Живой щенок обидевшись на хозяйку, не обращающую на него внимания, выскочил за дверь. Хозяйка, потянула длинное тряпичное ухо, которое в ее руках приобрело теплоту и упругость. Ее язык коснулся внутренней поверхности, ушной раковины, а через мгновение, зубы, уже успели сжать живую плоть. Телефон тихо шептал. Ее руки конулись живого лица, затем медленно соскользнули по шее вниз. В то время, как по ее телу, скользили такие же нежные и горячие руки. Шея, грудь, живот, ноги, лобок и дальше. Их руки двигались синхронно, возбуждая, и будто изучая тела, но всегда возвращаясь в одно и то же место. И заставляя судорожно сжиматься мышцы. Время рук прошло. ---- Самолет, вначале медленно бежит по взлетной полосе, разогревая сопла, и ускоряя движение. Огонь, постепенно разгораясь где-то в глубине, в итоге находит, единственно возможный путь. И устремляется на свободу. Огонь несется по соплам, сметая все на своем пути. Огонь сметает страх перед полетом, и убивает память о холодной земле. Огонь вырывается на свободу. Колеса последние разы касаются земли, и ... Взлет. Колеса еще некоторое время, по инерции, крутятся, но уже ясно, что теперь самолетом правит огонь, рвущийся из сопл. Полет. Вся накопившаяся ярость, и неудовлетворенность, пожирается стремительным пламенем, и растворяется в пространстве, латая разрывы созданные крыльями. Поначалу холодная, обшивка касаясь рвущегося воздуха, становится все горячее, пока в итоге не раскаляется до температуры, рвущегося из сопл огня.

Светлана Шипунова

Маленькие семейные истории

Светлана Шипунова окончила факультет журналистики МГУ и Академию Общественных наук. Журналист, политолог. В 80-е годы была главным редактором краевых газет в Краснодаре. Автор книг "Дураки и умники. Газетный роман" (М., 1998), "Дыра. Ироническая повесть" (М., 1999). Живет в Краснодаре.

В "Знамени" печатается впервые. Публикуемые тексты входят в состав романа в новеллах, готовящегося к изданию книгой.

Виктор ШИРОКОВ

ДИТЯ ЗЛОСЧАСТИЯ

Готический роман смутного времени

1.

Последние годы жизни моей оказались отягощены разного рода несчастиями. И хотя мужество души моей поддерживаемо было философией стоицизма, чудилось нередко, что все равно невидимые трещины вот-вот сольются в ощутимый разрыв, и в образовавшийся пролом хлынет всевозможная нечисть и мерзость отработанной жизни.

Один лишь труд, порой бессмысленный и бесполезный, поддерживал меня в борениях с безжалостной судьбиной, и видимость внешнего спокойствия была единственной наградой моего постоянства. Когда выдавались редкие минуты передышки, кратковременного отдыха посреди налетевших несчастий, я начинал размышлять о первопричине оных, и описание сего предмета скрашивало мой досуг, обещая несуетливое внимание отдаленных потомков и воспитывая памятливость моего скромного семейства.

Виктор ШИРОКОВ

ЕЩЕ ОДИН ШАНС

1

Августовский день, пронизанный припекающим солнцем и порой сбрызнутый редким дождиком, был особенно долог. Казалось, так и будет уходить назад по обе стороны дороги ещё не выцветшая среднерусская растительность, ещё будут наступать, и надвигаться редкие строения и вечно будет катить потрепанная "Газель", вместившая в себя пензяка-шофера, местную чиновницу и двух командированных, сподобившихся лицезреть местные достопримечательности, особливо лермонтовский мемориал.

Виктор Широков

ИЕРОГЛИФ СУДЬБЫ

Только отзвук речей, только тихое эхо беспричинных смешков...

Я ещё не доплыл, я ещё не доехал до летейских мостков.

Я ещё поживу, напрягусь, не расслышав смысл, но звук сохраня...

То ли "ёлочкой", то ли же "крестиком" вышит иероглиф огня.

Поэт эпохи Клон, конец XX века

ПРЕДИСЛОВИЕ ПЛЮСКВАМПЕРФЕКТУМ

А чего собственно бояться, дело давно сделано, игра (хорошая или плохая) сыграна, всё, что могло произойти, уже произошло. Собственно говоря, мне нечего даже добавить к событиям миновавшей недели (или же это было дней двенадцать-тринадцать), разве только старательно пересказать происшедшее, стараясь не уклоняться от безумной фабулы, рождаемой на глазах современников завихрениями стремительного времени перемен. Главная моя задача - не растерять детали, энное количество немаловажных подробностей, не позволяющих сбиться с ритма повествования. И конечно, самое главное, возможно, наиглавнейшее, то, что весь мой рассказ - сущая и неделимая правда, что называется истина в последней инстанции... От первого до последнего слова. От первого до последнего часа.

Виктор Широков

ИГРУШКА

У меня рот растягивается до ушей, когда вспоминаю свои трагические ошибки. Это ж надо уродиться таким дурнем. Другое дело, что ценою своих неудач и проблем оплачивал строки, становившиеся все дороже и дороже.

Привалило дураку счастье, аж не знал он, дурень, что с ним делать. И давай крошить его на части. Бестолково. Глупо. Неумело. Думал он, что счастье безгранично, что ещё не раз оно привалит. Не Господь, а сам себя отлично наказал, сейчас сидит в развале. Нажитое все пошло прахом. День-деньской сидит в развалюхе. Сам себе стирает рубахи. Сам себе дает оплеухи. Непонятное что-то бормочет, и не ждет ни от кого участья. Только не озлобились очи. Может, все же не ушло счастье...

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Китнисс выжила, хотя дом ее разрушен. Ее семья — в относительной безопасности. Но... Пит похищен власть имущими, и судьба его не известна. И тогда легенда становится реальностью. Таинственный Тринадцатый дистрикт выходит из тени, в которой скрывался долгие годы. Начинается война. Война за справедливость? Война за лучшее будущее? Возможно.

Китнисс в этой войне — символ сопротивления. И если она не хочет оказаться пешкой в чужой большой игре, если не хочет, чтобы жизнь ее любимого принесли в жертву чужим интересам, ей придется стать сильной. Сильнее, чем на арене Голодных игр...

(Перевод В. Микушевича)

Госпоже Арабелле Фермор

Мадам,

Напрасно было бы отрицать, что я усматриваю некоторую ценность в данном произведении, посвящая его вам. При этом именно вы, надеюсь, подтвердите: оно преследовало единственную цель: развлечь немногих молодых леди, чей здравый смысл и чувство юмора достаточны для того, чтобы посмеяться не только над маленькими неприметными причудами их пола, но и над своими собственными. Однако, облеченная таинственностью, поэма слишком скоро распространилась в свете. Поскольку книгопродавцу был предложен ее несовершенный вариант, вы были так добры, что, снизойдя к моим интересам, согласились на публикацию другого, более верного: я не мог не пойти на это, лишь наполовину осуществив мой замысел, так как полностью отсутствовала машинерия, необходимая для цельности.

Вторая книга дилогии «Человек, которого люблю…». В книге читатель найдет дальнейшее продолжение судеб персонажей, знакомых по «Тайне Высокого Замка», а также встретится с новыми интересными событиями и людьми — нашими современниками.

Мохандас Карамчанд Ганди — одна из наиболее харизматичных фигур XX столетия. Рабиндранат Тагор дал ему имя Махатма — «Великая душа», под которым он стал известен всему миру. Выходец из богатой касты купцов и блестяще образованный юрист, он стал на путь сурового аскетизма и заложил основы нового философского учения. Он возглавил освободительную борьбу против британского господства, призывая своих сограждан проявлять мужество и ненасилие. Чтобы приостановить столкновения внутри страны, он обошел пешком Восточную Бенгалию и Бихар, призывая индусов, мусульман и сикхов к прекращению беспорядков. Его идейное и политическое наследие оказало заметное влияние на многих деятелей антиколониального и демократического движения и снискало ему всенародную любовь и почитание.