Система наведения

Дас сидел за столом и победоносно улыбался. Наконец-то он решил задачу, теперь… Теперь поганые стеги поймут, кто на планете хозяин… Он с наслаждением начал представлять, как его Абсолютное Оружие будет косить ряды ничего не понимающих врагов… О, месть будет сладка!

Вошел Пассат и сразу же деловито осведомился:

— Ну, как?

— Замечательно! — заорал Дас, подпрыгивая из-за стола в восторге от полученного решения.

— А все-таки? — деловито поинтересовался Пассат. — Никто не оспаривает твоего вклада, но именно поэтому все и ждут, что именно ты сможешь что-нибудь придумать…

Другие книги автора Эл Ибнейзер

Почти никто еще не чувствует этого, но тьма сгущается над западным Вильдаром. Обыватели еще так же пьют свое пиво, политики так же интригуют при королевском дворе, все как обычно, господа, все как обычно. Но о приближающемся Часе знают уже Белые, равно как и набирающие силу Черные. И в центре грядущего — неказистый нескладный молодой менестрель, обвиненный в убийстве принцессы и спасающий теперь свою жизнь бегством. А делят с ним дорогу и вообще уж странные персонажи — колдун, герцог и мальчишка, смахивающий на лисенка. А может, лисенок, смахивающий на мальчишку. А за ними отправляются в поисках менестреля двое, которые раньше и подумать не могли, чтобы оказаться вместе. Два монаха двух орденов, оба в ранге, который мы назвали бы епископом… Только один из ордена Единого, а другой из Черного… И, конечно, появляющаяся то там, то сям принцесса, которую хотели против ее воли выдать замуж. Нет-нет, не то чтобы она была в кого влюблена, а ее пытались выдать за другого. Это неподходящая принцесса для мифа или баллады. Совсем неподходящая… Поэтому, собственно, она замуж и не хотела. Что может связывать таких разных людей?

Но перелистываются прочитанные страницы, и становятся видны общие корни. Корни, растущие с Востока, на ныне покрытые пеплом бескрайние просторы бывшей великой империи, не выдержавшей натиска зла, но и не допустившей его победы над миром, к ее последнему императору, и дальше, во времена когда еще не было ни империи, ни людей, ни даже самого Мира, а только Песня, по которой Мир и был создан…

Любители многих жанров смогут получить удовольствие от этой трилогии. Это несомненно фэнтези, в которой есть и бряцанье мечей, и магия, и миф, и история, и интрига, и Великое Предназначение, но начинается оно, как боевик, с поединка, и, как детектив, с преступления, а конец, несомненно, покорит любителей женского романа. И если вы прочитали его, не спешите избавляться от этой книжки. Потому что прочтя еще раз, вы увидите блеск новых граней и новых линий, и новые ассоциации проснутся от казалось бы уже прочитанного текста. Собственно, так и должны писаться книги, разве не так?

Роман написан в форме трилогии. Примерно 15.5 авторских листов, 526 Кб чистого текста. Имеет развитую историю и специально встроенные повороты сюжета для потенциального продолжения в виде в серии.

Сэмуель смотрел в зеркало и размышлял. Господи! Кажется прошло так немного времени, а так много изменилось! Уже не висят на каждом углу портреты Старшего Брата, да и сам он исчез куда-то из поля зрения. Телекран в углу уже больше никуда ничего не сообщает, а висит мертвым предметом, тихо поблескивая грязными боками. Из зеркала на Сэмуеля смотрела грустная исхудавшая физиономия, которая упорно терла себя бритвой. Лезвие было старое, тупое, и неимоверно царапало кожу. Самуэль приобрел его на рынке, поскольку только там еще попадались старые и относительно дешевые лезвия времен англсоца. В магазинах же они были в основном из далекой Азии, причем не сильно лучше, но цены на них взлетали на неимоверную для среднего обывателя высоту, поэтому приходилось искать их на толкучках и блошиных рынках. Подумать только, казалось все так незыблемо, и вдруг… Все в прошлом. Страх перед Системой, ложь, насилие, тоталитаризм, постоянные войны с Евразией и Океанией… Все смела волна изменений, восстановив в Британии подлинную демократию, которая ей и была всегда присуща.

Эл ИБНЕЙЗЕР

СЕРЕБРЯНЫЙ КАБЕЛЬ

Чарльз Меррил стоял у окна задумавшись и дымил своей пижонской трубкой, все больше сокращая остатки пригодного для дыхания воздуха в комнате. Обычно это означало, что он наткнулся на нечто интересное и таинственное. Меррил был частным сыщиком и пользовался неплохой известностью среди тех, кому он мог понадобиться. Так уж вышло, что мы с ним оказались соседями, приобретя на пару кондомиум. А если учесть, что нас сближал Оксфорд, ничего не было удивительного, что мы частенько заходили друг другу. Правда преимущественно наносил визиты я, поскольку Меррил не любил выходить из дому без надобности и предпочитал видеть меня у себя. Нужно ли говорить, что после этого над нами не раз подшучивали, как над новыми Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном, особенно учитывая мое звание доктора, правда не в медицине, а в computer science. Впрочем нередко блестящие догадки Чарльза вполне могли сравниться с успехами его предшественника, жившего в том же городе примерно двести лет назад.

Исследовательский корабль «Гориян» опускался в густые леса, занимавшие значительную часть самого крупного материка исследуемой планеты. Командир Кош'э внимательно изучал поверхность, перед тем как принять решение о точке приземления, и теперь они точно знали, что выбрали правильно. Именно здесь, среди могучих лесов на континентальной плите прятался один из энергетических центров планеты. Сейчас его действие было не так заметно, имелись другие мощные скопления сил, но расчеты показывали: когда придет время, когда разумная жизнь встанет на грани самоуничтожения, именно этот узел будет определять жизнеспособность местной биосферы и позволит ей выжить. Выжить, оставив на себе его вечный и несмываемый отпечаток. А значит, когда туземцы, выйдя в космос, войдут в соприкосновение с культурой Теи, а возможно, и не только с ее культурой, а и с ее космическими силами… Об этом не хотелось думать. Будем надеяться, что этот отпечаток приведет их в космос склонными к любви, дружбе и сотрудничеству, а не вражде и зависти. Ибо тогда… В конце концов, они затем и исследуют это место, чтобы иметь возможность вовремя исправить все, если естественное положение дел окажется опасным. Есть тысячи способов исправить влияние довлеющего поля, вот только слишком уж много энергии они требуют. Нет уж, лучше молить Небо, чтоб матрица оказалась благоприятной… Кош'э задумчиво вынул сигарету, поджег ее взглядом, и продолжил свои размышления.

…Литература, это как зеркало. Она позволяет нам нередко взглянуть на себя с совершенно другой стороны. Да собственно и не только литература. Любой человек, который создает что-то сложное, что-то требующее от него сил, ума, творчества, так или иначе создает в какой-то мере отражение себя самого. Каждая такая вещь в какой-то мере «Зеркало души». Не знаю, понравится вам или нет, но попробуйте. Пока что еще ни один человек, его прочитавший, не разочаровался…

Поражение было полным… Афари нанесли стратегически точный и ужасный по последствиям удар. Удар, который невозможно было ни пережить, ни выдержать. Можно было сколько угодно издеваться надо особенностями биологии афари, обзывать их ходячими инкубаторами, подшучивать над нелепыми выростами на их теле, свысока смотреть на недостаток у них чисто физической силы, роста и боевого духа, но совершенно невозможно было не признать за ними мощного и практичного ума, который, отвергая любые теории и абстракции, тем не менее точно и эффективно находил мощные и гарантированные решения, всегда приводящие к успеху.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Дмитрий Булавинцев

Агония

- Я могу сообщить вашему Большому собранию лишь то, что уже заявлял в ходе так называемого следствия. Мое имя - Ниридобио. Я - социолог, так, пожалуй, для вас доступнее. Но это не совсем так, поскольку я изучаю общества, находящиеся на низших ступенях организации. Так что, следуя вашей системе понятий, я скорее ботаник или, в крайнем случае, зоолог.

- Уж не утверждаете ли вы, Ниридобио, - Председатель явно нервничал, что перед вами стадо безмозглых баранов, которое вы, господин социолог, изучив, так сказать, вольны определить на убой?!

Олег Игоревич Чарушников

"Вах!" и "охохонюшки"

Завод электрочайников и кроватная фабрика дружили давно и крепко. На высоких совещаниях оба директора, Петрушин и Гурьянц, всегда сидели рядом. У них было много общего. И завод и фабрика с железной регулярностью срывали план. Поэтому на высоких совещаниях директоров часто и подолгу ругали. Гурьянц, человек вспыльчивый, в ответ на критику пыхтел и отдувался. Меланхоличный Петрушин бледнел и вздыхал. - Почему нэт плана? - кричал в перерывах горячий Гурьянц. И сам себе отвечал: - Пружин нэту, черт бы их драл! А кровать без пружин - это... это как... - Это, примерно, как чайник без крышки, - вздыхал Петрушин. - У нас, дорогой друг, жести для крышек вечно нэт... хм... В общем, нету. Мы и то не плачем. И он ронял скупую руководящую слезу. - Вах! - вздымал руки к кебу Гурьянц. - Охохонюшки... - вторил Петрушин. Однажды в перерыве одного из совещаний Петрушин поинтересовался: - Послушай, Арам, как у тебя на фабрике с жестью? - Навалом этой дряни! - раздраженно ответил Гурьянц. - Нас пичкают жестью, как на убой. Вах! А гдэ пружины, я спрашиваю! - В нашем главке, - оглянувшись, произнес Петрушин, - пружины не дефицит. Короче, сколько надо, столько дам. Другое дело - жесть... - Друг! О чем раньше думал? - закричал Гурьянц. - Завтра же получай свою жесть, а мне шли пружины! Махнем не глядя! Обмен не глядя состоялся, и в следующем месяце завод и фабрика сумели вытянуть по девяносто шесть процентов плана - впервые в своей истории. На высоких совещаниях продолжали ругать обоих директоров, но со значительно меньшим пылом. Петрушин и Гурьяиц не отсиживались больше в последнем ряду и переместились в середину. - Все-таки глупо, - сказал однажды Петрушин. - Я говорю, неразумно таскать жесть и пружины с фабрики на завод и обратно. Давай так: часть твоих кроватей я буду собирать у себя, а ты, Арам, понемножку штампуй крышки из своей жести. Сэкономим массу времени! Решительный Гурьянц не заставил себя упрашивать, и выполнение плана подскочило до девяносто девяти и трех десятых. На высоких совещаниях директоры сидели теперь в первых трех рядах и с достоинством посматривали на президиум. Но Гурьянц продолжал страдать. - Семи десятых для счастья не хватает! Думай, друг, думай! - Все дело в неритмичности, - размышлял Петрушнн. - Львиная доля выпуска приходится на последние десять дней месяца. Вообще-то есть у меня одна идейка. Не знаю, как ты к ней отнесешься... - Вах! - только и смог произнести Гурьянц, узнав, в чем состояла идея. Отныне для завода и фабрики настали светлые денечки. На высоких совещаниях директоры восседали в президиумах. Гурьянц время от времени спускался оттуда, чтобы доконать коллег очередным достижением. Его фабрика спокойно давала сто десять процентов. Петрушин удовольствовался ста пятью. Коллеги восхищались и недоумевали. Но еще больше была поражена комиссия, прибывшая из министерства изучать передовой опыт. На заводе электрочайников члены комиссии застали самый разгар работы. Шли первые дни месяца, но никто и не думал простаивать. Чайниковцы в поте лица собирали кровати. Плечом к плечу с ними трудились друзья-кроватники. Люди торопились. Покончив с месячной программой выпуска кроватей, надо было перебираться на фабрику и всем обществом делать чайники. Петрушин ничего не придумал. Он просто использовал старинный крестьянский метод, гак называемую помочь. Простои, а стало быть и авралы, исчезли. На них попросту не оставалось времени. Пораженная комиссия немедленно укатила обратно в министерство, прихватив с собою директоров... Петрушин и Гурьянц вернулись очень грустными. Выводы были сделаны самые решительные. Кроватную фабрику обязали перейти на производство самокатов. Электрочайниковцев переключили на выпуск настольных ламп. На высоких совещаниях директоры вновь заняли старые места в последнем ряду и о плане старались не разговаривать. - Вах! - вздыхал Гурьянц. - Охохонюшки... - вторил Петрушин. Однажды во время перерыва Петрушин оглянулся и спросил: - Слушай, Арам, у тебя, говорят, с подшипниками туго... У нас этого добра навалом, а вот с кабелем... - Есть, есть кабель! - горячо зашептал Гурьянц. - Углубим сотрудничество? Махнем не глядя? - Вах! Конэчно, махнем! - Только тс-с-с-с... - шепнул Петрушин. - Мы не знакомы, - Тс-с-с-с! - отозвался Гурьянц. - Первый раз тебя вижу, дорогой. Директоры сделали непроницаемые лица и расселись по разным концам последнего ряда. Высокое совещание продолжалось.

Олег Игоревич Чарушников

Чуткие люди

Когда врач поставил диагноз: диатез, Сусликов от души рассмеялся. - Ну, спасибо, доктор, удружили! На четвертом-то десятке... Вы бы еще сказали: рахит. Или что у меня зубки режутся, хе-хе-хе... - Опасное заблуждение, - возразил врач. - Диатез, дорогой мой, - это прежде всего предрасположение, понятно? Предрасположение к определенным болезням. Аллергии, например. Скажите, вы когда-нибудь клубнику со сливками в большом количестве употребляли? Ничего не замечали после этого? - Клубнику со сливками? - дернул головой Сусликов. - У нас в столовой, доктор, котлеты на второе, так их знаете как в народе прозвали? - Он оглянулся на дверь и приготовился прошептать название. Врач поморщился и в одну минуту нарисовал столь зловещую картину возможных последствий, что Сусликову захотелось убежать к маме... На работу он явился в состоянии грустной сосредоточенности. - Ты чего это, брат, в пятнах весь? - спросил набежавший Гена Кондаков. Загорал вчера? Меру надо знать. - Да представляешь, какая история, - пожаловался Сусликов, пожимая приятелю руку. - Диатез у меня нашли... - Это... детское что-то? - неприятно удивился Гена, машинально вытирая руку об штаны. - Инфекционное, да? Температура есть? - Предрасположенность такая, - искал сочувствия Сусликов. - Очень коварная. Бюллетень, правда, не дают, но, говорят, возможны отеки... Приятель резко переменился в лице и шмыгнул в туалетную комнату, откуда сразу донесся шум воды, льющейся в раковину. - А еще другом назывался, - с презрением сказал Сусликов проходившему мимо Галузину из отдела кадров. - Несчастного диатеза испугался, позорник! - Диатеза? - бдительно прищурился Галузин. - Смотри ты, как быстро реагировать наловчились! Вчера только приказ подписан об отправке на морковку, а поди ж ты. Нар-родец пошел!. Симулянт на симулянте! Сусликов не стал связываться и пошел к своим в лабораторию: Уже на подходе он услышал оживленный спор: - А я вам говорю: от этого не умирают. Так, слабоумными становятся, и все. Чепуха! Я сам этим болел сто раз! - Конечно, чепуха. По нему и не заметно будет... - Славненько! Может быть, теперь его из очереди на жилье, того... Попросят. - Фигушки, таким в первую очередь дают! - Поберечься бы надо. У меня ребенок дома... ; - Ишь ты, а с виду тихий такой... Кто бы мог подумать? - Все от нее, от проклятой... Сусликов не стал входить в лабораторию. Минут десять он простоял в коридоре, печально глядя на стенку. По коридору прошли двое сотрудников. Завидев Сусликова, они торопливо натянули марлевые повязки. Сусликов скрылся от глаз в курилке. "Тоже мне, товарищи по работе - грустил он, разглядывая плакат "Будьте осторожны с огнем!" - Нет, чтобы помочь, поддержать в трудную минуту. Скорей бы в отпуск, что ли..." В курилке он просидел до обеда. Иногда внутрь бодро залетали коллеги, но, переменившись в лице, ретировались. Некоторые шептали: "Извините..." А после обеда Сусликов стоял в кабинете Арнольда Сергеевича и страдал. - Мы считали вас перспективным работником, - осуждающе говорило начальство. - Сами посудите, можем ли мы назначить завлабом человека, постоянно страдающего этой... свинкой, коклюшем... Что там у вас? - Диатез. Я, Арнольд Сергеевич, ей-богу, все понимаю, но... - Несолидно, - завершило беседу начальство. - Даже, я бы выразился, неумно поступаете. А жаль, жаль... И окончательно добил Сусликова старший техник Басов, человек на плохом счету. - Не жмись, друг! - зашептал он, отведя Сусликова в темный уголок. - Как ты этого добился? Порошки какие глотал или втирал что? Отгул мне нужен край! Поделись секретом, век не забуду! Суслнкову хотелось кричать. На другой день он явился в поликлинику. - Доктор, мне нужна острая инфекционная болезнь. Желательно детская. Помогите! - Зачем это вам, дорогой мой? - Да не мне... То есть, я хочу сказать... В общем, посоветуйте, доктор! Не опасную бы, но чтобы пробирало! - Ну, не знаю, право. Корь, например. Или вот: коревая краснуха! Кстати, в вашем доме, в девятой квартире как раз болеет ребенок. Серьезная штука, легко передается взрослым людям. Не очень опасно, но приятного маловато... Послушайте, но зачем вам все это? - Для кроссворда! - покричал счастливый Сусликов, выбегая из кабинета. "Ну, друзья-коллеги, не взыщите, - злорадно размышлял Сусликов, заходя в подъезд. - Завтра я научу вас, как надо чуткость к людям проявлять! Без крайних мер, видимо, обойтись нельзя..." Сусликов приблизился к двери девятой квартиры и, коварно улыбаясь, нажал кнопку звонка...

Олег Игоревич Чарушников

Дело хорошее...

Кран-балка снова сломался, и бригада такелажников простаивала. - Опять штифт барахлит, - злился бригадир Ивакин. - Не фиксирует, зараза! - Слышь, Петрович, - крикнул он мастеру участка Вавкину. - Что за дела? Снова стоим с утра. Выбей для нас штифтов хоть с пяток! ("Остальные пригодятся про запас", - решил бывалый бригадир.) - Так ведь, небось, дефицит, - засомневался Вавкин. - Штифты... - А нам стоять? Мочалу жевать, так? - наступал бригадир. - Ладно, - согласился Вавкин. - Попробую. Дело вообще-то хорошее. И пошел к начальнику цеха Сидоренко. - Я вам официально заявляю, товарищ начальник! - с порога начал мастер. Эта бодяга мне вот уже где! Третий день такелажники возле кран-балки спят. Скоро в нем клопы заведутся. Так дела не делают! Срочно нужен десяток штифтов. ("Больше пяти все равно не дадут..." - прикинул опытный Вавкин). - Ты, Петрович, обалдел, - рассудительно заметил Сидоренко. - Рожу я их тебе, что ли? Соображать надо. Жуткий дефицит! - А тогда заявление на стол! - объявил мастер и привычным жестом припечатал к столешнице обмахрившееся по краям заявление об уходе по собственному. - Когда-нибудь я тебе его подпишу. Допрыгаешься, Петрович. Ух, подпишу! помечтал начальник цеха. - Так, брат, подпишу, ммм!.. Сидоренко помотал головой и набрал номер начальника отдела снабжения. - Короче, так, - брезгливо произнес он в трубку. - Кабель ваши перепутали, я простил... Жесть дырявую достали, я смолчал... Нет, ты, Кузнецов, погоди... Я еще про олифу вместо олеонафта не сказал. И про... Ты давай не кряхти, Кузнецов! Вот тебе мое последнее слово. Если завтра, к восьми ноль-ноль твои молодцы не принесут сотню штифтов, - закрываю цех и топаю к директору! Вот так. А хоть из-под земли! ("Половину как пить дать перепутают...") Начальник отдела снабжения Кузнецов вытер со лба пот и мигом настрочил заявку в главк: "Под угрозой выполнение плана августа. Могут остановиться механический, гальванический и сборочный цехи. Срочно отгружайте 1000 (тысячу) штук штифтов. Ответ срочно телеграфируйте". ("Все равно урежут заявку раз в пять...") - Здравствуй, Маша, новый год! - сказал ответственный работник главка Николашин. - Рехнулись они там? Такой дефицит требуют! И отбил телеграмму в министерство: "Положение угрожающее. Завод электрочайников срывает план квартала из-за острейшей нехватки ряда узлов и деталей. Список прилагается..." ...А через неделю в цехе был жуткий аврал. Всех работников, включая вахтеров и уборщиц, бросили на разгрузку прибывших вагонов со штифтами. -Теперь, долго простаивать не будем! - радостно потирал руки бригадир Ивакин. - Да и на сверхурочных подработаем. Дело хорошее! Об одном жалел бригадир. В спешке заказали не те штифты, и кран-балка по-прежнему не работал. Поэтому разгружать вагоны пришлось вручную. - Ерунда, - успокаивал мастер Вавкин. - Нам еще повезло. Вот на кроватной фабрике не стали связываться с отдельными штифтами, а попросили кран-балку целиком. Что у них было!!!..

Олег Игоревич Чарушников

Два сеанса

С первых же кадров Чичигин понял: фильм грустный. Герои картины не спеша ходили из комнаты в комнату, беседовали, курили, думали... Текла размеренная, канительная жизнь, словно в замедленно снятом муравейнике. Такой темп как нельзя лучше подходил настроению Чичигина. День на работе выдался нехороший - путаный, сумбурный, с разборками и беготней. Кто-то из технологов поднаврал в документации, Чичигина ловко "подставили", сунули под горячую руку, и он получил втык разом за всех и за все - что было, чего не было и авансом на будущее. Теперь ему хотелось выбросить все это из головы и рассеяться. Он следил за неспешными перемещениями персонажей, разговорами ни о чем успокаивался, отходил, смягчался. Фильм понемногу стал увлекать. Самое интересное, главный герой оказался похож на самого Чичигина. Симпатичный неудачник, он бросил университет и теперь прозябал в глуши, женатый к тому же на доброй дуре с виноватым лицом... Постепенно возникло сочувствие и к другим персонажам - сельскому доктору, задерганному нарывами и поносами, старичку с бакенбардами, безнадежно влюбленному в хозяйку дома, да и к самой хозяйке тоже. Действие разворачивалось, подчиняясь завораживающей внутренней мелодии. Все пронзительнее и беззащитнее становились интонации, жесты, взгляды... Росло напряжение, и путался, путался клубок человеческих отношений. Приближалась кульминация. Она подступала все ближе, люди метались по экрану, ища, куда спрятаться, и Чичигин метался вместе с ними. Он уже не противился ощущению предстоящей грозы и слез, они подступали, и он торопил их приближение. И когда началось - грянул взрыв на экране - Чичигин, не стесняясь, заплакал. Неудачник герой понял, что не успел сделать ничего, ни крохи, ни капли из того, к чему готовился всю жизнь. Ничего уже не будет. Остался только этот медленный дом-муравейник, виноватая жена и скука, и дождь... И Чичигин тоже понял все это с пугающей ясностью. Неудачник, словно пытаясь что-то спасти, побежал через дом, сквозь коридоры и комнаты - вперед, на свободу, к реке! Он упал в эту реку, и Чичигин упал вместе с ним. Когда жена гладила неудачника по мокрому лицу, твердя слова жалости и любви, Чичигин стоял рядом, и вода тоже стекала по его щекам вперемешку со слезами. Вся глупость и суета прошедшего дня растворились и пропали. Осталось счастье видеть искусство, ощущать радость от прикосновения к нему... Сзади опять захохотали. Этот наглый, бесцеремонный смех и раньше коробил Чичигина, но сейчас звучал особенно грубо и резко. Смеялась компания, начавшая веселиться буквально с первых сцеп картины. Чичигин обернулся и крикнул: - Прекратите! Что вы за люди такие? Перестаньте! Но компания продолжала хохотать, глядя на экран, - взвизгивала, тыкала пальцем, гнула и кисла со смеху. Чичигин сжал кулаки и отвернулся. По берегу реки бежали растревоженные жители муравейника. Фильм заканчивался. Зрители вставали, не дожидаясь последних кадров; зажегся свет, и вместе со всеми вышел на улицу потухший Чичигин. Дома, не говоря ни слова жене, он улегся в постель и сразу же уснул. Утро выдалось солнечное и счастливое, как в детстве. Чичигин открыл глаза и засмеялся от забытого ощущения беспричинной радости и уверенности в том, что день будет долгим и безмятежным. И день действительно оказался таким. Прежде всего, на работе перед Чичигиным извинились. О вчерашнем инциденте очень сожалели. Было бы крайне жаль, сказали Чичигину, если бы этот досадный случай каким-либо образом нежелательно отразился на работе, породил ненужные кривотолки и т. д. ... Чичигин простил. Его похлопали по плечу и сказали, что он умница, на него вся надежда. Чичигин стерпел. Тогда сообщили, что квартальная премия, сверх ожиданий, будет куда солиднее. Чичигин выразил радость - всем лицом, руками и отчасти фигурой... В отделе известие о большой квартальной встретили с энтузиазмом. К обеду удалось закончить задание, над которым Чичигин бился всю неделю. Даже пообедать сумели без обычной очереди и толкотни. День, словом, вышел на редкость. А когда в конце работы выдали долгожданную премию, коллектив решил отметить такое событие культпоходом в кино. После неизбежных смешков, путаницы и комментариев, кто с кем сидит, распределились по местам. Зажегся экран, и Чичигин увидел знакомый дом-муравейник. Взад-вперед заходили персонажи - такие же неторопливые и скучающие, как вчера. Чичигин смотрел на экран и понемногу стал замечать многое, что упустил накануне, увлеченный переживаниями. Во-первых, неприятно поразило толстое лицо главного героя. Для своей неудавшейся судьбы он выглядел явно слишком упитанным. Герой скучал, жаловался па жизнь, но при всем том не забывал плотно обедать, со вкусом курить, привлекать внимание женщин ироничными шуточками... Кстати, ирония была разлита по всей картине. Чувствовалась рука режиссера - дерзкого, остроумного, зло-насмешливого человека. Персонажи ничего не делали - и страдали. Они задыхались от скуки, портили и путали друг другу жизнь, страдали еще больше - и все равно ничегошеньки не делали. Режиссер издевался над ними, и Чичигин понимал режиссера. Временами ирония переходила в открытую насмешку. Когда на экране появилась глупейшая физиономия генерала, самозабвенно изображавшего влюбленного изюбра. Чичигин прыснул. Покатились со смеху и все отдельские. А когда героя-страдальца застукали с чужой женой на берегу реки, оживление стало всеобщим. Посыпались замечания, шутливые намеки, подковырки. Чичигину со смешком напомнили об одной бывшей сотруднице, причем довольно чувствительно ткнули локотком в бок. Чичигин ответил па это улыбочкой типа: "знаю, да не скажу", отчего хихиканье усилилось... Режиссер не жалел красок. Кому-то во время чтения подожгли газету. Болван слуга раз за разом ронял в пруд вытащенный было стул. Дело дошло до поездки верхом на свинье. Самое смешное, от всей этой кутерьмы атмосфера в доме-муравейнике ничуть не менялась. Персонажи по-прежнему слонялись из комнаты в комнату и страдали вовсю. Чичигин открывал для себя все новые детали и обращал на них внимание сослуживцев. Мешал смотреть какой-то впередисидящий гражданин с оттопыренными ушами все время ерзал, раскачивался, менял позу... Чичигин молча указал пальцем на торчащие уши гражданина, и коллектив затрясся в беззвучном хохоте. Кульминация наступила, когда главный герой, совершенно ошалев от безделья, выскочил из дому и нелепо шлепнулся в речку. Глинистая речушка настолько обмелела, что на середине вода едва достигала колеи. Тем не менее, герой сумел вымазаться с головы до ног и теперь жалко ревел, стоя на мелководье. С его бороды текло и капало, как с мочалки. Чичигин отчаянно хохотал, наслаждаясь талантливо сделанной потешной сценой, как вдруг ушастый гражданин подскочил на месте, обернулся и что-то тоненько прокричал. - Не слышу! - крикнул Чичигин сквозь хохот. - Да сядьте, не мешайте! И тут он с удивлением заметил на лице гражданина слезы. - Вы можете замолчать? - прокричал гражданин. - Что вы за нелюди? Не смейте!.. В Чичигине разом будто что-то выключили. Он растерянно улыбнулся и развел руками. По берету реки побежали жители разбуженного муравейника. Зрители вставали, зажегся свет, все кончилось. На выходе Чичигин запутался в толпе и отстал от своих. Он заворачивал за угол, когда его заметили и закричали вслед, что надо проводить дам. Чичигин не оглянулся. Почему-то ему все время представлялось, как утром он выражал радость по поводу усиленной квартальной - всем лицом, руками и даже отчасти фигурой. Эта картинка вертелась и вертелась в уме, словно дубль за дублем неотступно снимали какую-то важную сиену, а она не получалась, выходила фальшивой и наигранной. Чичигин шел домой и чувствовал себя так, будто обокрал кого-то.

Олег Игоревич Чарушников

Если так рассуждать...

- Наша измученная земля Заработала у вечности, Чтобы счастье отсчитывалось От бесконечности, А не от абсолютного нуля!

Вы слушали радиокомпозицию по стихам советских и зарубежных поэтов. Режиссер Александр Акуленко, звукооператор Инна Клепцова. - Вот как? - сказал Николай Федорович. - А что слышно насчет погоды? - В эфире передача "Взрослым о детях". Сегодня у нас в гостях... Николай Федорович выключил радио и стал собираться. "Туманные стихи, думал он, выходя из подъезда. - Абсолютный нуль, вечность какая-то... Писали бы о жизни. О производстве в конце концов. Нет, типичное не то!" Николай Федорович не так давно был переведен из заместителей в начальники цеха и теперь старался формулировать свои мысли четче, конкретнее, как бы подводя черту. "Нет ясно выраженной главной идеи. Плюс не злободневно". На этом он завершил свои рассуждения и впрыгнул в троллейбус. Усевшись на сиденье, Николай Федорович развернул газету и с удовольствием отметил про себя: "Народу немного, хорошо! Если штанги не соскочат, доберусь минут за тридцать..." Штанги не соскочили. Двери не заедало и не тормозили гаишники за проезд на красный свет. Поэтому на завод Николай Федорович прибыл с большим запасом. "В принципе, все логично, - думал он, входя в кабинет. - Мало народу можно спокойно сесть. Давки нет - водитель не нервничает, правил не нарушает - значит и гаишники не докапываются. В итоге: отлично доехали... Хотя нет, неправильно. По такой логике, - Николай Федорович усмехнулся, по такой логике для идеальной работы транспорта нужно что? Чтобы пассажиров было как можно меньше, так получается? А в идеале - чтобы вовсе не было?.. Ладно, хватит, занимаюсь делом!" В кабинете он пока ничего не менял. Все было, как при прежнем начальнике. Распорядок дня тоже. Первой пришла табельщица. - У Нечаевой бюллетень, - доложила она. - Миркин в военкомате. Остальное на местах. - Варыгин опоздал? - Варыгин опоздал, - с готовностью подтвердила табельщица. - Но... как пришпоренный бежал. Наши все смеялись. Подействовал, видать, ваш разговор, Николай Федорович! Табельщица по-свойски хихикнула. - Запах? - Не поняла, Николай Федорович? - Трезвый он, спрашиваю? - Николай Федорович почему-то избегал смотреть разбитной табельщице в глаза. И вообще он испытывал странное чувство неловкости, когда его называли по имени-отчеству. А табельщица, казалось ему, еще и специально нажимает на имя-отчество, будто полный титул произносит... - Запашок есть небольшой. Но вчерашний, слабенький совсем... Да чего там, Николай Федорович! Дела с дисциплиной лучше пошли, это вам любой скажет. Не то, что до вас было. Ух, бывало!.. - Все-таки вы неправильно рассуждаете, Симонова, - сказал Николай Федорович, и табельщица сразу независимо поджала губы. - Дела хороши... Опоздал Варыгин на пять минут - хорошо, что не на час. С запахом явился умница, что со вчерашним, а не свеженьким. А если он вовремя прийти вздумает, да еще как стеклышко? Премию ему тогда выписывать, что ли? За успехи в труде? Табельщица захлопнула папку. - Я вам обстановку доложила, а вы уж решайте, как и что. Мне можно идти, Николай Федорович? И не дожидаясь ответа, она исчезла, толкнув дверь папкой, причем из коридора довольно явственно донеслось: "Молодой еще..." Николай Федорович немножко поругал себя за то, что не умеет разговаривать с подчиненными, и нажал кнопку селектора: - Плановое, как вчера вторая смена сработала? Да, доброе утро, товарищи, здравствуйте... - Отлично сработала! - с энтузиазмом откликнулось планово-диспетчерское бюро. - Девяносто два процента, ого! Почти норма! - Даже "ого"... Чему же радоваться? - Как же? Еще вчера было восемьдесят шесть. А если прошлый квартал взять... - Вы еще прошлый век возьмите, - хмуро посоветовал Николай Федорович. Или Древний Рим. Его-то мы уж точно обскакали. По гальваническим изделиям. В ПДБ обиделись. - У нас, Николай Федорович, по нашим данным, прослеживается явное улучшение. Это факт. Между прочим, раньше когда восемьдесят давали праздником считалось. На таком оборудовании и при нехватке кадров... - Плакать надо в такие праздники, - отрезал Николай Федорович. - Рыдать. Это по моим данным. Если так рассуждать, милые товарищи, самое лучшее выполнить сегодня план на один процент и все. - Почему это на один? - А чтобы завтра сделать два процента и доложить наверх: вот, мол, мы какие, вдвое перекрыли вчерашний результат! Послезавтра дать четыре опять вдвое. Затем все восемь с половиной - и об ордене подумать можно... Так получается? "Милые товарищи" молчали. - Хорошо. Возвраты от ОТК были? - С возвратами значительно лучше, Николай Федорович, - сказал вошедший в кабинет новый заместитель, бывший начальник планово-диспетчерского. Забраковано всего шесть чайников, и то по ерунде. Я сверялся с данными за прошлый месяц, прогресс налицо. - Вы что, сговорились сегодня? - кротко возмутился Николай Федорович. Чего вы все к истории обращаетесь? Да, мы сейчас работаем лучше, чем при нэпе. Радоваться теперь? Скакать? Николай Федорович спохватился, что выбивается из нужного тона, и заговорил четче, категоричнее. - Абсолютно без возвратов мы сможем работать - это по-вашему так получается! - только в одном-единственном случае. Догадываетесь, в каком? - Ну и в каком же? - с долей иронии спросил новый заместитель. - А в такси, если вообще прекратим собирать электрочайники! Тогда, естественно, и браковать станет нечего! - Я этого не утверждал, - начал заместитель, - я только сказал, что... - Закончили, - сказал Николай Федорович, испытывая ужасное чувство неловкости и злясь от этого. - Приступили к работе, товарищи. И день пошел. Николай Федорович занимался текучкой, звонил, ругался и договаривался, принимал людей, отсидел на важном и скучнейшем совещании у генерального, потом опять занимался текучкой. Но что-то все время мешало, сбивало с ритма - будто надо было разобраться до конца, доспорить, доказать, а он не разобрался, не доказал, не доспорил. Случай представился уже после работы, в овощном магазине. Николай Федорович забежал купить картошки и овощей к ужину. Но получилось все как-то неприятно. Николай Федорович примерялся ловчей подставить авоську под транспортер, подающий картошку. Рядом топтался румяный пенсионер, полузнакомый старикан, кажется с завода, а может из соседнего дома. - Во как... - общительно, с добродушно-ворчливой интонацией заговорил старикан. - И главное, они еще жалуются, черти драповые... Лучше ведь жить стали, без очков видно! Пять лет назад как было? Половину картошки я в мусоропровод спускал. Каждую вторую картофелину! Можно сказать, каждую первую и ноль-шестую! А теперь - во. Красавец клубень. Нет, они недовольны, все им не так... Неизвестно, кого он так честил. Скорее, говорил так, по привычке, для себя. - Он у вас вообще-то подморожен, красавец этот, - обернувшись, заметил Николай Федорович. - Заменили бы лучше... - Где подморожен, где? - засуетился старикан. - Вот. И еще вот, сбоку. Видите? Старикан огорченно подавил мороженные места пальцами и вдруг воинственно вскинул голову. - Да, чуть-чуть тронуло. Ну и что? А раньше как бывало? Вспомнить противно! - Опять раньше, - усмехнулся Николай Федорович, вспомнив утренние разговоры. -А чему вы, собственно, смеетесь? - завелся старикан. - Чему обрадовались? Я вырежу немного, ничего страшного. Не привыкать-стать. - Да-да, - сказал Николай Федорович несколько неосторожно. - Привычка вторая натура. - Лебеду вы не едали! - заявил заметно осерчавший старикан. - По-другому бы запели. Лебеду! - При чем тут лебеда, - с досадой сказал Николай Федорович. - При том! - старикан дрожащими руками запихнул картофелину в сумку и заковылял к кассе. - При том, что вы не патриот! - крикнул он отойдя подальше. - Не патриот вы! Заелись! - Стыдно, гражданин, - сказала полная женщина из очереди. - Прицепились к пожилому. - Я прицепился?! - Николай Федорович развел руками и несколько клубней выкатились из авоськи. - Если уж на то пошло, я действительно не патриот... - Вот именно! - вставил старикан издали. - Не патриот мороженой картошки! И не патриот всякого хлама, который был раньше и теперь дорог кому-то как память. Сейчас-то зачем умиляться? Лебеду я не ел... Так черт с пей, с лебедой! Картошка хорошая должна быть, и нечего лебеду вспоминать! - Подберите что рассыпали, - сказала женщина. - Размахался... Николай Федорович в сердцах вывалил картошку обратно па ленту транспортера и зашагал к выходу. Проходя мимо старикана, он демонстративно отвернулся, и старикан тоже. Так они спинами и шаркнули друг об друга. - Ни в чем уважения нет. Совсем распустились! - громко произнес при этом старикан, но Николай Федорович не стал с ним связываться. Всю дорогу до дома он мысленно возражая старикану, а заодно табельщице, и своему заму, и тому парню из ПДБ, что все это не так, неверно и неправильно. Не уважает он не прошлое, а только ту накипь, то дурное я страшное, что было в прошлом, и что считалось неизбежным и даже необходимым, - а сейчас, через много лет, стало казаться далеким, милым сердцу и прекрасным, как и вся прошедшая молодость, далекая, милая и прекрасная... Не лебеда - точка отсчета радости, и не девяносто процентов против вчерашних восьмидесяти... Николай Федорович почти бежал домой и уже не пытался следить за четкостью и категоричностью формулировок. Повторяясь и путаясь, он торопился доказать самому себе что-то очень важное, без чего потом нельзя будет прийти в цех и работать с людьми. - Капельку лучше, еще не счастье... - бормотал он, поднимаясь по лестнице через три ступеньки. - Это всего лишь немного лучше и все. И все! Не больше. Надо наоборот, почему они не хотят этого понять?.. И только уже дома Николай Федорович сообразил, что этот ни с того ни с сего вспыхнувший спор о логике счастья начался не с табельщицы и не с троллейбуса, а раньше, утром, дома. Началось со стихов, нечетких и странных, услышанных по радио, - о вечности и абсолютном нуле. Стихи вспомнились разом, будто дождались своей очереди:

Олег Игоревич Чарушников

Флюс

- Это не берем! - объявила приемщица. - Только молочные бутылки. Следующий, подходите! На прилавке остались девять литровых банок. - Опять "не берем"? - заворчал Пряхин, укладывая банки обратно в сетку. Тут "не берем", там "не берем"... Где ж тогда "берем", а, хозяйка? Приемщица стеклотары ответом не удостоила. - Я знаю где, - сообщил подошедший мужчина с альпинистским рюкзаком. Есть у меня одно верное местечко. - В "Молоке" я уже был, - сказал Пряхин. - Имел удовольствие. Там у них с конца прошлого века - "не берем". Пора памятную доску вешать: "В этом доме с 1896 г. не приняли ни одной стеклянной банки". Золотом по граниту. - Нет это ближе, через два квартала. Пойдемте, на пару веселей. Побрякивая банками, они направились к верному местечку. - Один ведь черт - стекло и стекло! - возмущался по дороге Пряхин. - Нет, они выбирать изволят. Какая, в сущности, разница? - Разделение труда, - объяснил напарник. - Везде так. Сейчас и магазинов много фирменных, специализированных. "Рыба", например, "Дары" всякие... - Угу, - кивнул Пряхин. - В одном магазине только рыбы хорошей нет, в другом - только фруктов. А всем остальным они вообще не торгуют. Узкие специалисты. В верном местечке банки действительно принимали. Но исключительно маленькие - из-под сметаны. - Попробуем у вокзала, - предложил мужчина с рюкзаком. - Сосед мой только там сдает. Поехали на вокзал. Там вообще было закрыто: "Киоск загружен". Хотели еще мотануться в центр, но тут настал мертвый сезон - обеденное время. Деваться некуда, напарники зашли в скверик перекурить. Мужчина, кряхтя, снял свой грандиозный рюкзак и удобно устроился на лавочке. Пряхин, которому банки поотбили все ноги, бродил вокруг и злился. Вдобавок его едва не оштрафовали в автобусе, когда он хотел закомпостировать два трамвайных талончика. - Черте что! - кипятился Пряхин, с ненавистью глядя на сетку с банками. Полдня двое взрослых мужиков не в состоянии избавиться от дурацкой стеклотары. Специализация у них, видите ли, тьфу! - Не все сразу делается, - рассудительно заметил напарник. - Сдадим где-нибудь. Не надо себе нервы попусту портить, как врач вам говорю. - Каждый за свою банку отвечает... "Извините великодушно, мой профиль бутылочки из-под кетчупа. По проблеме литровых банок вас примет профессор Терентьев, кабинет № 76. Спасибо за внимание!" - Ну, зачем так, зачем? Все правильно... - Неправильно! - заявил Пряхин. - Безобразия творятся! За что вот они меня штрафануть хотели, а? - Автобусные компостировать надо. Порядок есть порядок. - Так ведь те же самые шесть копеек! В Вильнюсе я был - пожалуйста, любые компостируй. Какая разница? - Министерства разные, вот и разница. Вы что, ребенок? - Редко сталкиваться приходится, вот и возмущаюсь. - А вы кем работаете, геологом? В экспедициях? - Почему геологом? Художником-оформителем работаю. - Ну так и отреагируйте, - предложил напарник. - Нарисуйте на них карикатуру. Мол, такие-то и такие-то недостатки. Изобразите этак... в гадком виде. - Не обучен я карикатурам, - сердито ответил Пряхин. - У нас свои задачи. Наглядная агитация, в основном. - Видите, в вашем деле тоже есть специализация. Помните, у Пруткова: "Специалист подобен флюсу, полпота его одностороння". - Во-вторых, вы не равняйте, А во-вторых, надо меру знать. Поголовный флюс получается! Нельзя же все доводить до идиотизма. - Можно, - весело сказал напарник. - При желании все можно! - А, не надо. Коснись вас лично, первый запоете... Впрочем, вы ведь врач, да? Ну, так вас уже коснулось. Был я недавно в стоматологической - то же самое разделение труда. Один лечит, другой рвет,.. Третий - по флюсам... А вы кто по специальности? - Акушер. - Роды принимаете? - обрадовался Пряхин. - Случайно, не в "девятке"? - Принимаю. Причем именно в "девятке". Что, жена рожать собралась? - Само собой! - закричал Пряхин в полном восторге. - Доктор, миленький, хорошо-то как! Первые роды у нас, боимся... Пряхина она, Надежда Павловна... Срок через недельку должен подойти... - Хорошо, - сказал напарник. - Я посмотрю, как и что. Ладно. - Чудесно, доктор! Спасибо вам. Ведь мы уже и как назвать решили: Галюшей. Красиво, правда? - Выходит, вы девочку ждете? - Для начала хотим дочурку, - скромно ответил Пряхин. - Вот как? Тогда прошу извинить. Не по адресу обратились. Врач встал и взялся за рюкзак. - Но вы же акушер? - растерялся Пряхин. - Акушер-то я акушер, - со значением произнес врач. - Но у нас в роддоме тоже есть своя специализация. Я, к сожалению, занимаюсь исключительно мальчиками. Мальчики - мой профиль! Всего доброго! Он вскинул па плечи рюкзак и удалился. Пряхин долго еще сидел на лавочке в сквере. Мимо прошел актер, постоянно играющий в кино роли жуликов и спекулянтов. По своим делам спешили известный спортсмен, чемпион в беге на 800 метров с барьерами, и ученый-биолог - специалист по рыбам отряда целакантообразных. Объявления на заборе возвещали, что издательству требуются травильщики, сливщики-разливщики и печатники глубокой печати, а Дому моделей мужчины-манекенщики с размерами 48 и 50. Вокруг деловито шумел целенаправленный, специализированный и узкопрофилированный людской мир. Пряхин печально вздохнул и пошел домой заканчивать очередную серию плакатов об осторожном обращении с огнем. Банки в этот день он так и не сдал.

Олег Игоревич Чарушников

Гарнитур

Грузчики, громко топая, ушли. Посреди комнаты остались четыре огромных ящика с мебельным гарнитуром. - Кажется, можно приступать к сборке? - спросил папа, осторожно посмотрев на маму. - Я заранее знаю, чем все это кончится, - сказала мама. - Царапинами на полировке, перекошенными дверцами и расколоченными вдребезги зеркалами. Надо было дать грузчикам рублей двадцать, они все сделали бы как следует. - Пятнадцати хватило бы за глаза, - вставил старший брат Геннадий. - Чепуха, мы с Алешкой прекрасно справимся, - бодро сказал папа. - Уверяю тебя, ничего страшного не случится. Вы нам только, пожалуйста, не мешайте... - Представляю себе! - сказала мама и удалилась в другую комнату. Старший брат Геннадий тоже ушел, на кухню - как он выразился, на разведку. Нашел место, где играть в разведчиков! Папа снял упаковку, и мы увидели массу плотно уложенных досточек, полированных стенок, пакетов с винтами, ящиков... Папа вооружился большой отверткой, взятой у соседей, а я начал читать инструкцию по сборке гарнитура. - Возьмите панель 6, - громко прочел я, - и винтами 11 и 12 прикрепите к ней боковину 60... - Это где же тут боковина 60? - забеспокоился папа. Мы стали рассматривать чертеж, приложенный к инструкции. Он был красивый, но непонятный. - Ага, вот она где! Папа извлек из ящика большую полированную доску и стал привинчивать к ней планку. Он работал быстро и ловко, только все время прищемлял пальцы. - К получившемуся каркасу присоедините детали 23 и 27, после чего... Пап, присоединил? - Присоединил! - бодро сказал папа. - Сейчас вставлю ящики и у нас будет замечательный письменный стол. - А в инструкции сказано, что это шкаф... - Какой еще шкаф? - удивился папа. - Бельевой. Тут так и написано: сборка бельевого шкафа. А мы шли по инструкции... Мы долго смотрели на чертеж. Наконец папа сказал: - Ничего, Алешка. Это бывает. Сплошь и рядом. Наверное, на базе перепутали. Главное, дальше смотреть в оба. Что там дальше? Диван? Даешь диван! Мы стали собирать диван. - Возьмите спинки 75 и 76! - с выражением прочел я. - Есть! Взял! - Присоедините винтами 46 и 46 поперечный брус 2! - Присоединил... Дальше, дальше читай! - Пап, тут опять рисунок идет... - Рисунок? Ну-ка... Ага, так-так... Эту, значит, сюда, а ту... Готово! - Недурной стол, - одобрил выглянувший из кухни брат Геннадий. Двухтумбовый. Такие в мебельном по полтораста рублей штука. Эге, да их два! В комплекте, выходит, по два стола? - Это не стол, а диван, - сказал я. - Инструкцию читать надо! - Ты, разведчик, иди, - сказал папа. - Там еще колбаса в холодильнике была. Ты се разведай и уничтожь. А нам, пожалуйста, не мешай... Мы с папой снова долго рассматривали непонятную инструкцию. - Странно получается, - задумчиво повторял папа. - Собираем, вроде бы, диван. А получается все время стол. Запутанная история. А ну, давай-ка попробуем собрать кресло-кровать. Навалимся в четыре руки! Мы навалились в четыре руки, и теперь я тоже начал прищемлять пальцы. Кресло-кровать было готово в пять минут. - Ничего не понимаю, - сказал папа. - Опять стол. Зачем же нам три стола? - Наоборот, хорошо! Каждому будет по столу. Кроме Генки. Рисуй что хочешь, и не сгонят. Давай, давай собирать дальше, пап! Очень интересно! - Эй, вы там, специалисты! - крикнула мама из другой комнаты. - Вы трельяж смонтировали уже? Смотрите, зеркало не разбейте! - Скорее! - зашептал папа. - Срочно собираем трельяж. Прикручивай эту планку. Так, теперь эту... Крепче! - Папа, - тоже шепотом сказал я. - По-моему, у нас опять получается стол... Как ты думаешь, отчего бы это? - Не знаю, не знаю, - шепотом закричал папа. - На базе перепутали! Может, исправим еще. Давай, давай! А то сейчас войдет мама, а у нас... Тут вошла мама. Она неподвижно стояла в дверях и молча смотрела на папу, на меня, на столы, загородившие всю комнату. Папа, отвернувшись, прикручивал какой-то винтик. Сквозь его не очень густые волосы было видно, что покраснел даже затылок. - Где трельяж, негодяи? - негромко спросила мама. - Я вас спрашиваю, кажется? Почему здесь одни столы? Где остальная мебель? -Ты, главное, не волнуйся, - заторопился папа. - Сейчас мы одним махом соберем остальную мебель. Здесь еще масса деталей! Мы вытащили из последнего ящика оставшиеся детали и снова принялись за работу. Мама стояла рядом и следила, чтобы мы не разбили зеркало. Из кухни выглядывал старший брат Геннадий, Он что-то подсчитывал... Папа очень старался, чтобы опять не получить письменный стол. Мы оба страшно старались собрать маме именно трельяж. Мы привинчивали, укрепляли, выравнивали, не обращая внимания на коварную инструкцию... Но ничего не вышло. Точнее, вышло, но не то. Вместо трельяжа постепенно получился аккуратный, самый симпатичный из всех, письменный столик. Пятый по счету. Мама просто задохнулась. Она попыталась добраться до нас через столы, но не смогла. Они перегородили всю комнату. Два даже пришлось поставить друг на друга. - Ну, Алексей! - сказала мама. - Этого я вам никогда не прощу! И Алешка тоже хорош... Ну, деятели... - Семьсот рубликов, мда-а, - заметил старший брат Геннадий. - Цифра! - А может, мы попробуем переделать? - жалобно спросил папа. Но мама и слушать не хотела. - Чтобы через четверть часа в моем доме не было никаких столов! приказала она. - Немедленно разбирайте и увозите обратно в магазин! Хулиганство какое! - Вот это зря, - вмешался брат Геннадий. - Не надо отвозить обратно. Надо их продать. По 150 рублей за штуку. Чистый доход - полсотни. Чистая прибыль! Мама, задыхаясь от возмущения, ушла в другую комнату. За ней следом убежал Геннадий. На ходу он убеждал маму, что нужно начать покупать гарнитуры и делать из них письменные столы на продажу. Мама стонала и отмахивалась. Мы остались вдвоем. - Папа, - .сказал я. - Что же теперь делать? Мы так хорошо их собирали. Неужели придется разбирать обратно и увозить? Такие столы! - Ума не приложу, - вздохнул папа. - Наверное, придется разбирать... Он чем-то позвякал из-за столов и опять вздохнул. - Ты понимаешь, Алешка, в жизни все не просто... - Понимаю... - Вот я тут пробую-пробую, пробую-пробую... - Пробуешь-пробуешь? - Ну да! Пробую разобрать их обратно, а они никак, ну никак не разбираются! Просто не желают они разбираться обратно, вот ведь какая штука!

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Помните диалог из знаменитого советского фильма «Служебный роман»: «А какой это Новосельцев?» – «А никакой. Вялый безынициативный работник. К сожалению, таких у нас много». Эта безжалостная характеристика применима и к герою книги – менеджеру автосалона Глебу. Но только поначалу…

Авторы – известные бизнес-тренеры и консультанты – в экстремально сжатые сроки (всего 2 месяца!) проводят своего героя по огромному пути – от заурядного, недовольного жизнью, непривлекательного брюзги со средней зарплатой и вечной усталостью до успешного, счастливого и обеспеченного человека, живущего яркой, полноценной жизнью.

Книга, написанная очень живо и увлекательно, предлагает читателю последовать примеру героя и выполнить те же практические задания, что и он, с важнейшей целью – изменить свою жизнь к лучшему, научившись успевать все делать вовремя. Это непросто, но результат того стоит!

Книга будет интересна широкому кругу читателей.

Народные сказки и легенды, записанные в конце XVIII в. со слов крестьян и ремесленников в разных уголках Германии. Суть сказок осталась неизменной, но в литературной обработке писателя и рассказчика они приобрели еще большую выразительность.

Иоганн Карл Август Музеус (1735–1787), современник Гете, Шиллера и Лессинга, окончил Йенский университет, преподавал в гимназии в Веймаре. В 1762 г. вышел его роман «Грандисон второй, или История господина Н. в письмах» — пародия на многочисленные произведения, написанные в духе сентиментального семейного романа «Сэр Чарльз Грандисон» английского писателя Самюэля Ричардсона. Сатира Музеуса имела успех в Европе. Создав ряд сатирических произведений, Музеус в последние годы жизни был целиком поглощен собиранием произведений народного творчества. Итогом этой работы и стало издание сборника сказок в его литературной обработке. Это его произведение принадлежит к сокровищам мировой литературы.

Сказки иллюстрированы гравюрами по дереву Р.Йордана, Г.Остервальда, Л.Рихтера, A.Шредтера.

  Жаботинский был одним из отцов сионизма, благодаря которым произошли глубокие изменения в национальном самосознании еврейского народа. Влияние его учения в государстве Израиль ощущается до сих пор. Будущий третий президент Израиля Залман Шазар писал о нем в некрологе: «...Жаботинский обладал тембром того легендарного храмового инструмента, который звучал сотней звуков. Он был мыслитель и политик, мечтатель и журналист, писатель и переводчик, поэт и божьей милостью оратор, полиглот, владевший десятками языков, и знаток мировой литературы. Все это богатство он отдал своему народу. С того дня, как он стал служить сионизму, а он считал это дело святым, он забыл о «посторонних» занятиях, посвящал дни и ночи лишь одному – служению сионизму и скончался, служа ему». Когда он появился в русской литературе, ему предсказывали большое будущее, но он без сожаления расстался с литературной деятельностью в начале своей писательской карьеры. Максим Горький восторгался его поэтической силой, другой русский писатель – Михаил Осоргин – сетовал, что «национальные еврейские дела украли Жаботинского у русской литературы». Сам же Жаботинский никогда об этом не жалел. Правда, иногда, в часы отчаяния и разочарования, он «угрожал» отходом от всякой общественной деятельности, бегством в «хрустальную башню» литературного творчества, но такие настроения проходили быстро. Он разочаровался в политических лидерах и в их приверженцах, которые бездумно следовали за ними, но не в самой сионистской идее, навсегда захватившей его. Ей он отдавал все свои силы. С того дня, как он примкнул к сионистскому движению, Жаботинский не видел смысла в служении другим идеям. Он посвятил всего себя возделыванию нашего национального сада. Лишь в родных духовных ценностях он находил наибольшее удовлетворение. В своей последней книге «Фронт войны еврейского народа», говоря о советской попытке задушить возрождение иврита, он писал: «Я, знающий половину произведений Пушкина наизусть, готов в любой момент отдать всю современную русскую поэзию за семь букв из еврейского квадратного алфавита».

Похождения Сергея Корнева в параллельном мире продолжаются. Но теперь он, взяв в руки оружие, борется с людоедским режимом не в одиночку, а вступив в ряды российского Сопротивления. Как будет складываться эта борьба и сумеют ли люди победить, невзирая на сопротивление всего «цивилизованного сообщества»? А самое главное — что их ждет после победы?