Сим победиши

– Клянусь, мы победим, – сказала Мать своим генералам. – Быть может, не сразу, но победим.

До того, как она прослыла Надеждой Мира, во времена медленные и молодые, ее звали Клюква. Она родилась в год трех знамений: тогда солнце и горячий ветер сожгли великую евразийскую степь, а на другой щеке глобуса, в Бразилии и Колумбии, снежные ураганы уничтожили плантации кофе. День ее рождения был темен от затмения, которому не нашлось причины, а накануне три ночи подряд люди не видели луны, астрономы Империи не узнавали небесных фигур Зодиака, и алая хвостатая звезда висела над черной землей. Но вспомнили об этом потом, когда Клюква, никого не родив, стала Матерью и Надеждой Мира. Отлистав великую книгу сущего назад, предсказатели и астрологи, понаторевшие в шарадах чужих судеб, прочли в ней различное: враги говорили, что в тот год открылись врата преисподней, дабы впустить в мир гибель человеческую; сторонники толковали знаки иначе – беды дались не за грех, но за грядущий дар.

Другие книги автора Павел Васильевич Крусанов

Только человек, проведший детство в Египте, способен строить такие монументальные литературные композиции. Действительно, книги Павла Крусанова по сокровенному присутствию тайны и мощности исполнения в чём-то родственники египетских пирамид, символов незыблемости и вечности.

Мистика и история, трагические судьбы людей, вписанные яркими красками в судьбу России прошлой, настоящей и будущей, миф, творящийся на глазах читателя, хаос и космос в их извечном смертельном противостоянии – вот то поле, на котором Павел Крусанов ведёт в бой своих литературных героев и одерживает победу за победой.

«Укус ангела» — огромный концлагерь, в котором бесправными арбайтерами трудятся Павич и Маркес, Кундера и Филип Дик, Толкин и Белый…

«Укус ангела» — агрессивная литературно-военная доктрина, программа культурной реконкисты, основанная на пренебрежении всеми традиционными западными ценностями… Унижение Европы для русской словесности беспрецедентное…

Как этот роман будет сосуществовать со всеми прочими текстами русской литературы? Абсолютно непонятно.

В этом мартирологе четырнадцать имен, список далеко не полон, но, делая свою работу, авторы соблюдали условие личное знакомство с героями этих очерков. Все герои этой книги — люди очень разные. Их объединяет только то, что они были деятельны и талантливы, для них все начала и концы сходились в Петербурге. Все они — порождение Петербурга, часть его жизни и остаются таковой до сих пор.

Действие нового романа П.Крусанова происходит в ближайшем будущем – 2010-2011 годах. Персонажи этого затейливого повествования, одним из которых оказывается мистификатор и выдумщик Сергей Курехин, художественным жестом, артистической провокацией преображают привычную реальность до неузнаваемости.

Павел Крусанов — известный прозаик с явственным питерским акцентом: член Ленинградского рок-клуба, один из лидеров «петербургских фундаменталистов», культуртрегер, автор эпатажных романов «Укус ангела», «Американская дырка», «Бом-бом», «Мертвый язык». Его упрекали в имперских амбициях и антиамериканизме, нарекали «северным Павичем», романы Крусанова входят в шорт-листы ведущих литературных премий. «Царь головы» — книга удивительных историй, современных городских мифов и сказок сродни Апулеевым метаморфозам или рассказам Пу Сун-лина. В этом мире таможенник может обернуться собакой, а малолетний шкет вынуждает злобного сторожа автостоянки навсегда исчезнуть с лица Земли. Герои хранят свою тайну до последнего, автор предпочитает умолчание красноречию, лишая читателей безмятежности.

Культовый прозаик, автор "Укуса ангела", пересказывает своими словами главную книгу наших северных соседей. "Калевала" - мощнейшее сочинение, практически не известное русским: старые переложения читать было невозможно. Да еще и цензура вырезала из них целые куски. Версия Крусанова - легкая, динамичная, увлекательная и полная. Хочешь, наконец, узнать, о чем написано в "Калевале"?

 Роман `Ночь внутри` - своего рода притча. Это история о братьях Зотовых, выходцах из чумных астраханских степей, - людях, несущих в себе собственную погибель. Впечатляющая образность (порой до эпатажа) и замысловатая композиция романа вполне объяснимы наложение реальности на ирреальность - извечная роковая фантасмагория российской действительности. Поэтому и ужасы, порожденные этой действительностью, по-житейски осязаемы и страшны.

ХХ век укротил чуму, сибирскую язву, холеру и еще целый ряд страшных недугов, но терроризм как социальная патология оказался ему не по зубам. К настоящему времени бациллы терроризма проникли едва ли не во все уголки планеты и очаг разросся до масштабов всемирной пандемии. Чтобы лечить болезнь, а не симптомы, надо знать ее корни, понимать тайну ее рождения. Павел Крусанов не предлагает рецептов, но делает попытку разобраться в истоках явления, нащупать порождающие его психические и социальные протуберанцы. Иконы терроризма от Шарлотты Корде и Сергея Нечаева до Че Гевары и Карлоса Шакала предстанут перед читателем на страницах этой книги во всем своем зловещем блеске.

Популярные книги в жанре Современная проза

Фрэнк О'Коннор

Стараниями законников

Перевод Н. Рахмановой

Делил Карти родилась в очень порядочной семье.

А погубило ее то, что она поступила работать горничной к ОТрэди из Пуладуффа. Все члены этого семейства были слегка со сдвигом. Старик отец, народный учитель, вечно где-то отсутствовал, да и дочери его дома сидеть не любили. Когда они не уезжали в гости, то принимали гостей у себя, и сколько раз, бывало, Делия, зайдя в комнату поздно вечером, заставала какую-нибудь из дочерей на диване прильнувшей к молодому человеку.

Фрэнк О'Коннор

Суета сует

Перевод А. Бранского

Кроме груза лет, одиночества, отсутствия семейного уюта, есть еще многое другое, с чем вынужден мириться епископ. И худшее из всего коадыоторы. Годами быть всемогущим владыкой, непогрешимым и справедливым повелителем своей личной вселенной, чтобы затем, словно в наказание, получить заместителя - этого вполне достаточно, чтобы сломить дух большинству мужчин.

Епископ Мойлский - всепреподобнейший доктор Гэллогли - называл своего коадьютора Огрызком, Шпиком или Сосунком - в соответствии с тем, как воспринимал его в данный момент. В большинстве случаев коадъютор именовался Сосунком. Сосунок держался с отвратительным высокомерием, чего епископ просто не выносил. Он, например, претендовал на особые познания во французской истории, мнил себя знатоком по части еды и питья и прохаживался насчет кофе, которым угощали у доктора Гэллогли - лучшим бутылочным кофе, какой только бывает в продаже; он высмеивал утверждение епископа, что лучшие в мире закуски и вино подают в поезде между Холихедом и Юстоном. В свое время епископ преподавал основы богословия и поэтому болезненно воспринимал подобные придирки.

О'Санчес

Рассказ-шутка

Гуляем мы по Петроградской втроем: Ия, моя старшая сестра, ее кавалер, Ваня, которого она, по своей богемно-девической придури зовет только Иоанном, я, студент второго курса одного из местных университетов. А на дворе идет-гудет уже, этак, год 97-й. Президентом тогда был Ельцин, если только я не ошибаюсь. А Ия наша - филолог и к тому же страсть какая любопытная до уличных впечатлений. Конец мая, жарко. Мы с Ваней на скамеечку уселись, о спорте калякать, а женщину, как водится, послали за провиантом, а точнее - за лимонадом, поскольку всем троим хотелось пить, но то, что устраивало нас с Ваней-Иоанном - категорически не устраивало мою привередливую сестрицу. Она и пошла выбирать, стоит перед киоском, ценами любуется. Вдруг - кричит, зовет, руками и ресницами машет! Что такое? Мы бегом к ней, а она стоит с вытаращенными глазами и пальцем в стекло тычет.

О`Санчес

Рассказы об Истинном Самурае и Настоящем Индейце

Надеюсь, самураи и индейцы не рассердятся на меня, который хорошо и с симпатией к ним относится.

РАССКАЗЫ ОБ ИСТИННОМ САМУРАЕ И НАСТОЯЩЕМ ИНДЕЙЦЕ

(некоторые с названиями)

1. Истинный самурай, даже самый тщедушный, всегда на голову выше любого хоббита

2. Настоящий индеец понимает язык всех грибов и трав на своей земле, но и от виски никогда не откажется.

Andro Odmann

HА ЧТО ПОХОЖЕ ОТЧАЯHИЕ, или ИСКУШЕHИЯ HЕСВЯТОГО АHТОHИЯ

Говорят, есть разница между смертью в отчаянии и в покое. Говорят, что нельзя создать творение столь же прекрасное, как мысль, зародившая его. Говорят, что Hеобъяснимого больше нет. Говорят, что мы верим в то, что говорят...

Hа подоконнике зазвенел будильник. Антоний встал, отложил газету и один раз сильно ударил по нему. Будильник затих, но тут же заверещал звонок входной двери. Тихо ругнувшись, Антоний осторожно, стараясь не споткнуться о кипы разбросанных по всему полу старых газет. В прихожей стоял кромешный мрак лампочка из экономии не горела. Hекоторое время он провозился с ключом, не попадая в потемках в скважину, пока, нако- нец, замок не щелкнул, и дверь не раскрылась.

Окуджава Б.Ш.

Уроки музыки

Нынче все это по прошествии сорока с лишним лет представляется столь отдаленным, почти придуманным, что я теряю реальное ощущение времени. Да и самого себя вижу почти условно: так, некто нереальный семнадцатилетний, с тоненькой шейкой, в блеклых обмотках на кривых ножках, погруженный в шинель с чужого плеча; почему-то с карабином; почему-то делающий не то, что надо, и потому виноватый перед сержантом Ланцовым.

Алексей Олейников

Человек у воды

Серая змея медленно огибала холм и, стеная, рыдая и измученно молча на тысячу голосов, исчезала в бурых сумерках леса.

Хорст фон Клаубе в последний раз оглянулся на багровое небо, сотрясаемое далекими пушечными раскатами.

И застыл, пораженный как молнией, страшной картиной.

Чистейшее, без единой звезды или облака, залитое до половины, нет, доверху переполненое кровью небо.

Разной кровью, багрово-алой внизу, иссиня-фиолетовой вверху, небо огненным зеркалом земли корчилось от несмолкаемых канонад.

Марианна Орлова

Раб иллюзий

Посвящается Джону Hорману и его поклонникам

Фредерик Ф. Браун, писатель, сидел за столом в своей комнате и его руки нависали над клавиатурой пишущей машинки, как когти хищной птицы над обреченной добычей. Был он маленького роста, толстенький и лысый. Последние остатки шевелюры жалко вздымались над его оттопырившимися ушами, напоминая давно ушедшую молодость. Замызганная бежевая рубашка была расстегнута, открывая дряблую грудь, поросшую редкими седыми волосами. Он тяжело дышал - на улице было жарко и старый кондиционер еле справлялся с тучами раскаленного воздуха, приносимого из пустыни.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

– Поезд мчался сквозь преобладающий зеленый цвет. В кронах тополей ветшал день. Ветви трепетали на длинном ветру. В общем вагоне поезда С.-Петербург – Великие Луки я ехал уже довольно давно и теперь совершенно не важно куда. Народу было не то чтобы много – помню кривоносого Николая, пьяного до отпечатков пальцев, и рыжую женщину на верхней полке, бдительно косящую глазами на оставленные внизу туфли, – во всяком случае я волен был размышлять обо всем, что только приходило в голову. Когда это было? Июль. Сенокос. Апокалипсис кузнечиков. Я думал о том, что упразднение сословий и учреждение равенства – суть причины утока поэзии из окружающего пространства. Всю историю нового времени вообще следовало бы рассматривать как методическую работу по изъятию искусства из жизни путем умаления аристократии и провозглашения эгалитаризма – бедная Европа, больная Россия, мертвая химера Америка, но, Боже мой, что сталось с Поднебесной! Мне еще не пришло в голову, кому это выгодно, но уже выстроилась изящная череда ответных мер... Ей-ей, сколько поэзии в свинцовом листе на груди кифареда Нерона, в леопардовой шкуре, накинутой на его плечи, когда он с ревом выпрыгивает из клетки и тут же утоляет похоть с юношами и женщинами. А чего стоит отточенный грифель Домициана, которым он в первые недели власти протыкал отловленных в покоях мух. Или малопонятный синологам закон старого Китая, по которому всех родственников императрицы или наложницы, принявшей яд, вырезали, а смерть от голода не преследовалась. Вообще, есть что-то трогательно общее между Светонием и Михаилом Евграфовичем. «...Он сам отобрал юношей всаднического сословия и пять с лишним тысяч дюжих молодцов из простонародья, разделил на отряды и велел выучиться рукоплесканиям разного рода – и “жужжанию”, и “желобкам”, и “кирпичикам”, а потом вторить ему во время пения». Облака закрывали землю, как веки закрывают усталый глаз.

Иван Коротыжин по прозвищу Слива, хозяин книжной лавки на 9-й линии, сидел у окна-витрины, умудренного пыльным чучелом совы, и изучал рисунки скорпиона и баллисты в «Истории» Аммиана Марцеллина. Гравюры были исполнены с необычайной дотошностью – исполать евклидовой геометрии и ньютоновой механике. «Должно быть, немец резал», – решил Коротыжин, копнув пальцем в мясистом носу, действительно похожем на зреющую сливу. За окном прогремел трамвай и сбил Коротыжина с мысли. Он отложил книгу, посмотрел на улицу и понял, что хочет дождя.

Когда мы впервые встретились с Ъ, он был высоким, худощавым и неуместно задумчивым (случилось это в гостях на чьем-то – кажется, коллективном – дне рождения) студентом фармакологического института. В комнате было шумно и по-кухонному душно. В какой-то момент, пожалуй что случайно, мы очутились вместе с Ъ на небольшом балконе, увитом кованой растительной оградой. Внизу отстраненно гудела щель Троицкой улицы. Используя раскрытый бутон черного железного цветка как пепельницу, Ъ молча курил маленькую сигарету, над угольком которой вился сизый табачный дымок со странным сладковато-пряным запахом. Наше необязательное замечание, что вечерний Петербург в любую погоду вызывает ощущение брутальной душевной неустроенности, повергло Ъ в странную серьезность, слегка приоткрывшую диковинный строй его мыслей. «Дома и улицы городов больше не благоухают, – сказал он. – Вечером это особенно заметно». Подумав, Ъ решил пояснить мысль немногословным и весьма категоричным по тону дополнением – запахи жертв, ароматы благовоний и воскурений питают не только богов, но тела и души смертных.

Книга Генри Миллера «Тропик Рака» в свое время буквально взорвала общественную мораль обоих полушарий Земли. Герой книги, в котором очевидно прослеживалась личность самого автора, «выдал» такую череду эротических откровений, да еще изложенных таким сочным языком, что не один читатель задумался над полноценностью своего сексуального бытия... Прошли годы. И поклонники творчества писателя узнали нового Миллера — вдумчивого, почти целомудренного, глубокого философа. Разумеется, в мемуарах он не обошел стороной «бедовую жизнь» в Париже, но рассказал и о том, как учился у великих французских писателей и художников, изложил свои мысли о мировой литературе и искусстве. Но тут же, рядом — остроумные, лишенные «запретных тем» беседы с новыми друзьями: бродягами, наркоманами, забулдыгами, проститутками...