Шкала Залыгина

Сергей Костырко

Шкала Залыгина

Сергей Павлович Залыгин

(6.12.1913 - 19.04.2000)

У Залыгина-писателя странная судьба. Несомненно, счастливая - как писатель он реализовался полностью. Но и было обстоятельство, заметно осложнявшее его взаимоотношения с читателем: именитость Залыгина. Тут нет парадокса, ситуация, когда собственное "имя" мешает писателю, - ситуация распространенная. Прижизненный классик, сибиряк, исторический романист, "деревенщик", "эколог", добросовестный бытописатель, где-то на скрещении этих понятий в нашем сознании и существовало имя Залыгина. Но слишком уж многое в Залыгине не укладывалось в давно сложившийся и как бы затвердевающий на наших глазах (судя по речам на траурной церемонии) его "имидж".

Другие книги автора Сергей Павлович Костырко

«Медленная», то есть по мере проживания двухтысячных писавшаяся, проза – попытка изобразить то, какими увидели мы себя в зеркале наступивших времен: рассказы про благополучного клерка, который вдруг оказывается бездомным бродягой и начинает жизнь заново, с изумлением наблюдая за самим собой; про крымскую курортную негу, которая неожиданно для повествователя выворачивается наизнанку, заставляя его пережить чуть ли ни предсмертную истому; про жизнь обитателей обычного московского двора, картинки которой вдруг начинают походить на прохудившийся холст, и из черных трещин этого холста протягивают сквозняки неведомой – пугающей и завораживающей – реальности; про ночную гостиничную девушку и ее странноватого клиента, вместе выясняющих, что же такое на самом деле с ними происходит; и другие рассказы. Иными словами, проза про «обыкновенную» жизнь «обыкновенных» людей, каждый из которых – тайна и для окружающих, и для самих себя.

Путешествия по Тунису, Польше, Испании, Египту и ряду других стран — об этом путевая проза известного критика и прозаика Сергея Костырко, имеющего «долгий опыт» невыездной советской жизни. Каир, Барселона, Краков, Иерусалим, Танжер, Карфаген — эти слова обозначали для него, как и для многих сограждан, только некие историко-культурные понятия. Потому столь эмоционально острым оказался для автора сам процесс обретения этими словами географической — физической и метафизической — реальности. А также — возможность на личном опыте убедиться в том, что путешествия не только расширяют горизонты мира, но и углубляют взгляд на собственную культуру.

Израиль глазами русского – книга, писавшаяся в течение семи лет сначала туристом, захотевшим увидеть библейские земли и уверенным, что двух недель ему для этого хватит, а потом в течение шести лет ездившим сюда уже в качестве человека, завороженного мощью древней культуры Израиля и энергетикой его сегодняшней жизни. Соответственно и описывалось увиденное – уже не только глазами туриста, но отчасти и глазами «эпизодического жителя» этой страны. Автор благодарен судьбе за пусть короткий, но каждый раз исключительно яркий и запоминающийся опыт жизни в Тель-Авиве, в Иерусалиме, в Хайфе, в поселении Текоа на «территориях», а также за возможность наблюдать вблизи жизнь израильской художественной элиты.

В начале октября 1983 года я ехал в вагоне рабочего поезда («бичевоза») по трассе БАМ и читал средневековую корейскую повесть.

Стояли последние дни здешней осени — уже холодные по утрам, но солнечные, сухие, пахнувшие хвоей и угольным дымком из печных труб. От станции Киренга я добирался до Новой Чары, о которой должен был написать очерк для московского журнала.

Поезда на БАМе ходили тогда медленно. Очень медленно — 20 — 30 километров в час. Да, собственно, и не ходили еще. Сквозное пассажирское движение отсутствовало. Передвигаться по рельсам можно было только по ночам на рабочих поездах. Составлялись они из трех-четырех вагонов, махрящихся неошкуренной шелухой промороженной краски, в туалетах на месте унитаза лязгала и холодом дышала дыра в полу, и тянул состав легковесный игрушечный тепловозик. Но отопление в вагонах работало исправно, свет горел, в титане булькал кипяток, народ собирался живой и общительный.

Образ сегодняшней русской литературы (и не только русской), писавшийся многолетним обозревателем «Нового мира» и «Журнального зала» Сергеем Костырко «в режиме реального времени» с поиском опорных для ее эстетики точек в творчестве А. Гаврилова, М. Палей, Е. Попова, А. Азольского, В. Павловой, О. Ермакова, М. Бутова, С. Гандлевского, А. Слаповского, а также С. Шаргунова, З. Прилепина и других. Завершающий книгу раздел «Тяжесть свободы» посвящен проблеме наших взаимоотношений с понятиями демократии и гуманизма в условиях реальной свободы – взаимоотношений, оказавшихся неожиданно сложными, подвигнувшими многих на пересмотр традиционных для русской культуры представлений о тоталитаризме, патриотизме, гражданственности, человеческом достоинстве.

Творчество Кабакова я знаю меньше, чем его славу. И потому, когда у нас с Гробманом зашел разговор о втором русском авангарде и хозяин несколько раз сослался на Кабакова, я спросил, нет ли в его библиотеке каких книг Кабакова или альбомов. Были, разумеется. И много. Я унес их из гробмановской квартиры на первом этаже «к себе» на третий, в мастерскую.

Тексты оказались хороши. Очень хороши. Кабаков пишет не хуже, чем рисует. (Слово «рисует», которое выскочило здесь по инерции — а чем еще занимается художник? — я стирать не стал, хотя… Что на самом деле делает Кабаков? Рисует? Строит? Составляет (режиссирует) монументальные натюрморты-мистерии из старой, советских времен мебели, посуды, радиоприемников, швабр, репродукций картин, драных обоев и т. д.?). К текстам прилагались фотографии инсталляций Кабакова. Именно «прилагались» и именно «к текстам». То есть главным творением Кабакова для меня в процессе чтения его книг и рассматривания альбомов оставалась все-таки сама его концепция. Ситуация в данном случае, похоже, естественная. А может быть, даже и просчитанная самим художником.

Популярные книги в жанре Публицистика

«Письмо из провинции» – один из самых интересных и важных документов, вышедших из кругов революционной демократии в эпоху падения крепостного права, бесценный памятник русской бесцензурной речи. Документ имеет первостепенное значение для понимания сложного комплекса проблем, связанных с взаимоотношениями двух центров революционной демократии, а именно: лондонского, заграничного, во главе с Герценом и Огаревым, и внутрирусского, петербургского, возглавляемого Чернышевским и Добролюбовым. И тот и другой боролись за сплочение демократических сил страны, за ликвидацию самодержавия и крепостничества, но существенно расходились между собой по важнейшим вопросам революционной тактики.

«…Сею книжкою заключается Вестник Европы, которого я был издателем. В продолжении его не буду иметь никакого участия. Обстоятельства, важные для меня, а не для Публики, не дозволили мне выдать в срок последних четырех Нумеров; но кто с величайшею исправностию издал их 44, и сверх условия прибавлял несколько лишних страниц почти во всякой книжке, тот может надеяться на благосклонное снисхождение Читателей. Изъявляю публике искреннюю мою признательность…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Временное уединение есть также необходимость для чувствительности. Как скупец в тишине ночи радуется своим золотом, так нежная душа, будучи одна с собою, пленяется созерцанием внутреннего своего богатства; углубляется в самое себя, оживляет прошедшее, соединяет его с настоящим и находит способ украшать одно другим. – Какой любовник не спешил иногда от самой любовницы своей в уединение, чтобы, насладившись блаженством, в кротком покое души насладиться еще его воспоминанием и на свободе говорить с сердцем о той, которую оно обожает…»

«…Можно сказать, что Европа имеет ныне только одну мысль: все умы занимаются Французскою высадкою, для которой благоприятное время наступает. Известно, что в октябре и в ноябре месяце cвирепствуют южно-западные бурные ветры, которые могут рассеять флоты Английские; гавани Республики, теперь осажденные ими, будут свободны, и французы, пользуясь счастливою минутою, выдут в море – так пишут в Ведомостях; так думают нe только журналисты и частные люди, но (как уверяют нас) и самые министры…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Вот любопытный феномен! Русская Грамматика, сочиненная французом,напечатанная в Париже со всею дидотовскою чистотою и красивостию, чтобы заманить республиканцев в лабиринт нашего языка! Гражданин Модрю доказывает им, что они должны учиться ему как для выгод коммерции, так и для лучшего знания самой французской Грамматики…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Губерния наша если не превосходит, то по крайней мере не уступает другим в изъявлениях патриотической ревности. Все дворяне, и богатые и небогатые, считали за честь способствовать деньгами заведению благородного училища. Самые купцы, которые не могут участвовать непосредственно в пользе его, хотели бескорыстно участвовать в благодеянии, доказывая тем, что различные состояния в России соединяются общею любовью к отечеству, и что благо одного есть удовольствие другого…»

Произведение дается в дореформенном алфавите.

«…Издатель сего журнала есть, как известно, важный человек в республике; он недаром поместил такую статью – и лондонские журналисты называют ее манифестом, уверяя, что Бонапарте хочет объявить себя галльским императором, надеть корону на голову, сделать ее наследственною и быть начальником новой династии…»

«…Разврат швейцарских нравов начался с того времени, как Теллевы потомки вздумали за деньги служить другим державам; возвращаясь в отечество с новыми привычками и с чуждыми пороками, они заражали ими своих сограждан. Яд действовал медленно в чистом горном воздухе; но благодетельное сопротивление натуры уступило наконец зловредному влиянию…»

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Олег Котенко

ЦВЕТОК

Холодный сырой ветер бросал в лицо редкие снежинки вперемешку с мелкими каплями дождя. По небу тяжело ползли серые низкие облака, время от времени изрыгающие низкие звуки грома. Ветер протяжно завывал между полуразваленными серыми коробками зданий, некогда составлявших город.

Сын спокойно глядел на этот мир, отравленный радиацией, сожженный, вымерший. Картина мертвой природы была ему привычна. Отец же еще помнил былые времена, когда светило яркое солнце, раскрашивающее предметы пестрыми летними красками, когда тихо падал чистый пушистый снег, когда деревья стояли в золоте и серебре, готовясь отойти ко сну и когда они просыпались, покрываясь нежной зеленью. Природа никогда не старалась уничтожить человека, она отдавала все силы, чтобы помочь ему. Человечество росло избалованным ребенком, требующим беспрекословного исполнения всех его капризов.

Олег Котенко

ДВЕРЬ В БЕЗДНУ

Желтая полоса дороги круто сбегала по склону холма.

- Что там?

- Там? - казалось, ее слова заставили его пробудиться от дремоты. - Там ни чего.

- Как? Совсем?

- Совсем.

- Тогда чего же бояться?

- А ты боишься?

- Не знаю. Наверное, нет. Хотя, может быть, и да.

- Все идут туда.

- Кто все?

Он усмехнулся.

- У каждого своя дорога. У каждого своя дверь.

Олег КОТЕНКО

ПОСЛЕДСТВИЯ ГНЕВА ИНФЕРНАЛЬНЫХ СУЩНОСТЕЙ

Дьявол явился ему в виде коровы. Он сразу понял, кто это, но почему-то ни капельки не испугался. Даже наоборот - им овладело что-то вроде задора. Степан пас ее, и она внезапно села на задницу, по-человечьи, запустила копыто в карман на брюхе - оказывается, там у нее карман - достала папиросину, задымила и стала внимательно смотреть на Степана. И они так и смотрели друг на друга, пока корова не нарушила молчания. Она выставила перед собой скуренную наполовину беломорину и произнесла мрачно: - Последняя. - У меня нету, - сказал Степан. У него, конечно, были, но ему и самому хотелось курить. - А я всех демонов ада нашлю, - ехидно пообещал Дьявол в образе коровы. - В смоле сварю. Со Сталиным трахаться заставлю... или с Лениным смотря какое будет настроение. Или вообще... - корова пошлепала губами и издала невольное: "Му-у!", после чего с досадой шлепнула себя копытом по губам. При этом кусочек горячего пепла попал ей на морду и корова замотала головой, разозлившись. - Или вообще - с Розой Люксембург. Вот потеха-то будет! Степан, ошеломленный такими обещаниями, достал из кармана пачку "LM" и протянул корове. - Ладно, на. Дьявол покрутил мордой, но сигареты взял. Всю пачку. Сунул в карман на брюхе. - Где вы его берете, курево это буржуйское... - тихо возмутилась корова и опять уставилась на Степана. - Знаешь, кто я? Знаешь. - Знаю, знаю, - подтвердил Степан. - И чего ты ждешь? - А ты как думаешь? Мне надо своими прямыми обязанностями заниматься, иначе я хирею. И так охлял уже. Смотри, одни кости торчат. - Да это хозяин тебя... то есть, корову... не кормит. Я-то не местный, я на лето в деревню приехал. Вот, попасти попросили... - А грешников сейчас все меньше, - Дьявол не обратил внимания на слова Степана и гнул свою линию. - Сплошные атеисты или праведники. Или сектанты. - Я, между прочим, тоже атеист, - сказал Степан. Дьявол в образе коровы нехорошо прищурился и скривил губы. - Сволочь ты, а не атеист, - сказал он, развернулся корпусом и шпульнул окурком в ближайшую корову. Буренка взревела, мотнула головой и успокоилась. Дьявол усмехнулся криво, снова стал, как положено корове, на четыре точки и принялся жевать траву. Степан полодшел к корове, заглянул ей под брюхо. Под объемистым выменем валялась пустая помятая сигаретная пачка... А на следующий день все коровы в стаде оказались беременными. Степана до конца лета подкалывали шуточками.

Ю. КОТЛЯРСКИЙ

МАСТЕР БИС-ВОСЕМНАДЦАТЬ

Юмореска

Не успел я сдать пальто в гардероб, как над моей головой послышался мягкий, обволакивающий женский голос:

- Добрый вечер! Проходите, пожалуйста! К вашим услугам кресло номер три.

Я вошел в светлый, просторный зал. Было около девяти часов вечера, на улице давно царила осенняя темнота, однако мне показалось, будто я снова попал в лето. Обманчивое впечатление вызывало специальное освещение.