Шанель

Евгений Козловский

Шанель

1 Я -- фотограф. Техник-смотретель, как иногда, по аналогии с жэковской должностью, называю себя. Мне несколько засорок. Лет двадцать назад я был человеком довольно эмоциональным, легковозбудимым: радовался, мучился, влюблялся, переживал, совершал, повинуясь первому толчку души, необдуманные, яркие поступки. С годами жизнь вошлав колею, новые варианты всякий раз оказывались едвавидоизмененными старыми я -- успокоился. И вдруг посреди этого покоя наменя обрушилась буквально лавинарезких, почти неправдоподобных в своем стечении, сцеплении обстоятельств, и я, сам от себя такого не ожидавший, сновастал мучиться, переживать, сопереживать, покане выбрал до дналимит эмоций, отпущенных мне наэту жизнь, лимит, о котором я думал, что он выбран давным-давно. Нынешнее мое спокойствие кажется мне уже последним. Нет-нет, все может случиться, я не зарекаюсь, я хорошо помню, что сказал известный принц другу своему Горацио о чудесах и мудрецах, -- но не зарекаюсь, знаете, такю те-о-ре-ти-чес-ки.

Другие книги автора Евгений Антонович Козловский

Глава девятая. ЖИТИЕ ЛИКИ

88. Рождение и детство. 89. Театр, похожий на церковь. 90. Виолончелист. 91. Явление Режиссера. 92. Жанна д’Арк. 93. Живописец. 94. Феликс и Ия. 95. Эмиграция. 96. Последний акт трагедии. 97. Жизнь после смерти.

Глава десятая. СТРАХ ЗАГРЯЗНЕНИЯ

98. По вечерам над ресторанами. 99. На пути в Вену. 100. Сальный тип. 101. Рука крупным планом. 102. Мысли на унитазе. 103. А ты чистый? 104.. Чтобы не потерять самоуважение. 105. Любимый автор. 106. Патентованное средство от сифилиса. 107. Запинка в рукописи. 108. Сони или Бош? 109. Продукты и туалетная бумага, туалетная бумага и продукты. 110. Момент биографии, о котором лучше забыть. 111. Воспоминания о ненаписанном. 112. Проблемы жанра. 113. Призыв к покаянию.

Эта леденящая душу история случилась в незапамятные времена: еще существовал СССР, газеты и журналы кое-что начали уже печатать, публика не успела одуреть от обвала правды, а герои обличительных публикаций пока не вполне поняли, что действенность разоблачений попала в обратно пропорциональную зависимость от свободы последних, – поэтому Алина, недавняя москвичка, почти закончившая юрфак и до сих пор публиковавшая эффектные юридические статьи и в «Огоньке», и в «Московских новостях», и даже пару раз, кажется (она и сама толком не знала, вышли отосланные заказные статьи или нет), за границей, нисколько не удивилась уважительному приглашающему звонку из областного УВД.

Немцы шли на Ивана Александровича неостановимым полукругом: белобрысые, загорелые, веселые, в гимнастерках, засученных по локоть, с автоматами наперевес. Защищаться было нечем, да и бессмысленно: одному против целого батальона(это если не считать, что Иван Александрович был вообще человеком крайне мирным и близоруким и оружия в руках никогда не держал — даже пневматической винтовки в тире). Оставалось — хоть и стыдно — бежать, и Иван Александрович обернулся, но увидел сзади такой же неостановимый полукруг, только уже не немцев, а восточных людей в штормовках: китайцев — не китайцев, черт их разберет, может, татар каких-нибудь, — и тут вместо безвыходности мелькнула у Ивана Александровича надежда, что вовсе не на него нацелены огромные эти человеческие массы, а друг на друга, а его, может, и не заметят, особенно, если пригнется, упадет, распластается по земле, вожмется в нее каждым изгибом немолодого своего, полного и рыхлого тела, — не заметят, сойдутся над ним, никакого к этой заварухе отношения не имеющим, перестреляют друг друга, и тогда Иван Александрович, брезгливо лавируя между трупами, сбежит куда-нибудь подальше, на свободу, куда глаза глядят, чтобы не видеть ничего этого, забыть, не вспоминать никогда, — но надежда явно не имела оснований: и немцы, и китайцы действовали заодно. Иван Александрович толком не мог бы объяснить, почему он это вдруг понял, но ошибки тут не было, — оно и подтвердилось неопровержимо спустя буквально несколько секунд: кто-то из китайцев заиграл на глиняной дудочке мучительно знакомый, из детства пришедший мотив, и, когда положенные на вступление такты остались позади, люди двух рас согласно запели: Kleine weiße Friedenstaube, / Fliege übers Land…[2]

Евгений Козловский

Душный театр. Книга пьес

* ВЕРА, НАДЕЖДА, ЛЮБОВЬ... пьесав трех пьесах *

ВИДЕО. комическая драмав одном действии Людмиле Гурченко

лица:

Вера

место:

лаборатория видеозаписи в московском НИИ

время:

рабочий день восемьдесят первого года

Вера(в коридор). Я ничего не перепутаю, мальчики. Нажать зеленую кнопку, загорится лампочка, потом пройдут полосы. И ничего вам не поломаю. В вашем присутствии я буду чувствовать себя... недостаточно свободно. Спасибо.

Евгений Козловский

К'гасная площадь

Памяти Евгения Харитонова

1. ДОЛГОМОСТЬЕВ И ЕГО РОЛЬ Сжимая в потной руке букет желтых астр, Долгомостьев переминался с ноги наногу у парапетаИсторического, насамом обрезе огромной, пустынной, покатой, словно Земля из космоса, Красной площади. Синее небо, напитанное сияющим солнечным светом, представлялось Долгомостьеву вопиюще неорганичным в контексте данной географической точки, и действительно: положено было бы идти дождю, но, по слухам, артиллеристы с ракетчиками, специально к Олимпиаде, ежедневно разгоняли тучи над Москвою, расстреливая в воздух -- пылью -- тонны золотаи платины, и, возможно, слухи эти имели под собою определенные основания: едваокончилась третьего дня церемония открытия Игр, как над вымершим, одною, казалось, милицией населенным городом с удвоенной силою, словно наверстывая, ударил дождь и лил до утра. Впрочем, Долгомостьев, все лето занятый натурными съемками в Эстонии и вырвавшийся в столицу наденек -- специально, чтобы встретить Рээт, -- слухов не слышал и о третьеводенешнем дожде не знал, анеорганичность ощущал потому, что Москву всегдапредставлял в сырости и тумане, даже, кажется, зимою, даже в Новый год, и ни безводное лето, не столь давнее, когдаудушливо горели торфяники и лесавокруг, ни еще менее давняя зимас морозами засорок, с полопавшимися трубами отопления и троллейбусными проводами, оставаясь в памяти, общего впечатления разрушить не могли. Другое дело -- Ленинград. Долгомостьевград. Тот, напротив, когдаб ни приехал Долгомостьев: зимой ли, летом ли, осенью, -всегдапредставал непасмурным. По Долгомостьеву получалось, будто самаприрода, хоть и с национальной медлительностью, аподчинилась российской литературной традиции и известному постановлению Совнаркома, -- и потянулись вслед правительству в новую имперскую столицу гниль, плесень, насморки, запах болотаи ощущение непрочной упругой корочки между ногой и вязкой бездною. Одних только наводнений покуданедоставало.

Беллетризованный сценарий так и не снятого фильма-комедии времён поздней «перестройки».

Киностудия «Русь», Москва.

В фильме должны были сняться:

ЖЮЛИ — Анни Жирардо

КУЗЬМА ЕГОРОВИЧ — Евгений Евстигнеев

РАВИЛЬ — Павел Семенихин

АГЛАЯ — Елена Сафонова

НАСЕЛЬНИК ВОСТОКА — Фрунзик Мкртчян

Группа NAUTILUS POMPILIUS

Киносценарий.

«НИКОЛА-ФИЛЬМ», «ЛЕНФИЛЬМ».

Санкт-Петербург, 1993 год.

Режиссер — Виктор Сергеев.

Композитор — Эдуард Артемьев.

В главных ролях:

НИНКА — Ольга Понизова

СЕРГЕЙ — Александр Абдулов

МАТЬ СЕРГЕЯ — Ольга Антонова

ОТТО — Борис Клюев

АРИФМЕТИК — Сергей Снежкин

СТАРОСТА — Нина Русланова

ЧЕЛОВЕК В ИЕРУСАЛИМЕ — Валентин Никулин

Вечная, как мир, но оттого не менее трагичная, история поединка между чистотой, скрывающейся под маской греха, и грязным пороком, прикрытом маской добродетели. Это убийство в духе Достоевского потрясло всю Германию. Проститутка из России, вынужденная продавать себя на скандально известной Рипербан в Гамбурге, пятью выстрелами в упор расстреляла своего любовника — бывшего русского иеромонаха. Новоявленная Сонечка Мармеладова отомстила за свою поруганную любовь. Любовь, которая начиналась когда-то так искренне и безоглядно и должна была, очистив их обоих от греха, возродить для новой, светлой и прекрасной жизни.

Постепенно возникает фонограмма: какие-то люди о чем-то говорят. Фонограмма невнятная, многое невозможно расслышать, а, расслышав - понять.

Потом появляется эпиграф-пояснение:

ПАРАНОЙЯ [гр. Paranoia, безумие] - хроническое психическое заболевание, характеризующееся навязчивыми систематизированными бредовыми идеями, овладевающими сознанием больного и обусловливающими его действия.

Словарь иностранных слов, 16-е издание, исправленное, М., "Русский язык" - 1988 г.

Популярные книги в жанре Современная проза

Если хотите быть услышанным —

говорите либо очень громко,

либо не переставая.

Древний наш предок, когда-то же он был — недостающее звено, — когда-то же он понял, что ОН — это именно ОН, и что-то сказал...

Мы непрерывны.

Мы связаны с нашим древнейшим предком кровью, и, не менее того, — языком. Возможно, самое первое слово, которое он сочинял, мы твердим и поныне.

Когда я был маленьким, меня до боли огорчало, что героем русских сказок непременно выходит Иван-дурак. Я знал мальчика, который от этого плакал. Его мать, сутулая женщина с погасшим взглядов и серым лицом, говорила, кашляя от папироски:

«В чувстве, с каким пишешь о книгах Кривича, есть что-то от удовольствия, какое испытываешь, войдя в тепло квартиры с холодной и промозглой улицы и опрокинув пару добрых стопок водки.

Герой Кривича обладает замечательным свойством – умением взглянуть на себя со стороны, увидеть свои слабости, первым над ними улыбнуться…

Проза Кривича вещественна, плотна по фактуре, напряженна и динамична; пульс ее, как сказали бы медики, неизменно ровный и хорошего наполнения»

«Книжное обозрение»

Папа купил себе рубашку. Он пришел домой очень довольный и сказал: "Катя, я себе рубашку купил!" Он пришел такой довольный, потому что, обычно, ему рубашки покупает мама. А тут, он сам купил!

— Померяй, — сказала я.

Папа одел рубашку, рукава у нее были очень длинными и в плечах она была широка.

— Hу, как? — спросил он.

— Великовата… немножко… — ответила я.

— Велико — не мало, — сказал папа. — Переделаем! В школе я очень хорошо шил… Знаешь, Катя, я могу пришить пуговицу лучше мамы!

Я вынул из кармана тетрадный листок, развернул его и подал председателю месткома:

– Можете определить, кто писал?

Листок был плотно исписан крупным неровным почерком – буквы валились кучно то вправо, то влево, как будто в нетрезвом виде хороводную танцевали.

Председатель сначала посмотрел на листок, потом на меня, – выражение его сухого, желчного лица было хмурым и подозрительным.

– А кто вы сами? – спросил он.

Я подал ему свой писательский билет. Он, не торопясь, надел очки, раскрыл билет, сверил фотографию – похож ли? Потом стал перелистывать, смотреть уплату членских взносов.

Какая была последняя фраза? Неважно, — это же буриме.

Герои нашего повествования были два свежезарезанных пингвина. Они лежали на берегу Гранд Канала в Венеции. При жизни они не были знакомы, но, умерев, внезапно подружились. Их души, витающие над телами, вели непринужденную беседу и воображали, что они находятся в Мюнхене в покоях монастыря Марии Антонии. Она была освещаемая книгой писательница в меховом шлафроке и давила чудовищную зевоту (это было ее занятие и, если угодно — роль). Второго пингвина звали Смирнов. И он был Князь червячек и червей по кличке Запятой. Он лежал на квадратноклетчатом (Домино) Она открывала пингвинью книгу и читала два романа: ПОКИДАТЕЛЬНИЦА ЛУНЫ и ВОЙНА НА ЛУНЕ. — По ночам из лагуны на вапаретто привозили водяных собак и трупов. — При этом, было ли тебе известно, что с некоторыми исключениями о которых ниже, в Венеции с аднатыщасемьдесят, нет семдесят девятого года как бы ну, нет так скать установили, завели. как оно?.. Но киллет Зет зона. Ну где нельзя убивать. Парковать. Все таки в Венеции не было ни одной машины и стояла страшная загробная тишина. Мы еще не говорили об исключениях. Речь идет о Дягилеве со Стравинским на острове как это Сан Микеле. Есть там остров мертвых в Венеции. Там где кладбище. Целый остров обнесенный стеной. И плюс знаменитый. Нет, не плюс, а если не считать знаменитого венецианского аттракциона, который состоит в дорезывании Лорензаччо. Драма Альфреда Мюссе. Про убийство. Так вот кто такой Лорензаччо! Необходимо подчеркнуть, что это реальный исторический персонаж. Если бы мы имели непоследовательность верить А.Мюссе. Про Ламезаччо. Который убил своего похотливого кузена во Флоренции. Кузена Александра Медичи — деспота Флоренции. Но сам не уберегся!!! Его прирезали взаимно, ради взаимности… Как бы взяв взаймы. Вот, и с тех пор… Он был мертвый. Нет, Нет. Вот в этом аттракцион и состоит. Есть такое место в Венеции, допустим Сан Барнаба, рядом с которым я жил. Там всегда можно пнуть ногой свежезарезанный труп. Каждый может покуражиться. То есть аттракцион с донорской кровью. Кравище та кравище. И они стали хохотать как живые. — Я ему расквасил нос! — Юшка потекла. Но в остальном в Венеции уже нельзя было подработать наемным убийцей, как это в целом, во времена Лорензаччо. Спроси меня. А как же ты сводил концы с концами. Твой вопрос. Ну что я могу ответить. Речь идет только о криминальных убийствах. А какие еще? Об этих шалостях… Все убийства криминальные без префикса. Были еще по дурости. Здесь это дело чисто стилистическое. Я там был молодым убийцем-жигало. Этого не было. Во первых ты не был молодым. Знаешь, я никогда не был молодым. Я присаживался у кафе Флориан и они слетались сами. Госсподи, кто? Щас скажу… Жигало там уже прозвучало? По — моему — моему чудесная пьеса — завопила душа писательницы — Умора. — Умора это как бы умереть. А дальше? А гробы-то, граба-то там плавают по речке. Черной и тошной. Иногда целые муниципальные вапаретто. Напиши что гроб по итальянски вапаретто. Ты наверное сам не знаешь как гроб по итальянски. Ну напиши вапаретто, чтобы люди знали. Я то не знаю, а вот ЛЮДИ будут знать. Ты же не знаешь как задумался? По итальянски? Ты знаешь как по итальянски гробы? Я задумался. Напиши вапаретто. Хотя, в целом, венецианцам жить ужасно хочется, но что поделать. Да мне это было тоже жаль. Что касается растворимых ложечек. То это когда мы ходили с моей будущей подружкой на Лидо. Мы пошли на остров Лидо Полоскать свое либидо. добавила: — Носом тыкаться в либидо. Да нет, глупости. Отвечаю, чтобы аукнуться. И там попутно нашли такие маленькие длинные ракушки, которые хорошо использовать для размешивания сахара в чае. Ты можешь еще добавить: Или соли в Море. Причем если они сдвоенные, как они эти две скорлупы называются. Не надо только писать этих сомнений про дольки. Два полупопия. Тогда годится для тей фор ту. Ее звали Сюзанна. Мне это не нравится. Хорошо Фекла. Нет из Карпаччо было бы Урсула. Нет Алинарья. Ставь, какое хочешь. Дремочет бедная Урсула у Алинарьи под стеклом. Ля-ля. А потом мы с Лялей ритуально искупались ню перед отель до Слез де Бань. Потому что это баня. Потому что это две бани. Несколько. Ритуально, потому что в память Ашенбаха… И моя подружка. Именно там на Лидо я потерял… Девственность. Мой студбилет. Поэтому она была будущей подружкой. В этот момент на пляже появились два утконоса и стали сваливать пингвинов в тележку. Души были в смятении. Наконец, их отвезли на остров мертвых и вытряхнули в кучу опавших листьев. Они продолжали сбивчиво говорить. — Итак, о том, как ты спал в чемоданчике. — Да, я залезал на ночь между страницами. Это правда неважно и во-вторых это ложь, потому что на самом деле у нас был альков, а потом уже… как это по-русски. Преподложим или предположим? Мы стали спорить на какой букве жестко спать. На мягком знаке хорошо спать, хотя полезней на жестком. Ужасно хочется папиросу. Зачем тебе папироса, ты все равно ведь курить не умеешь. Надо просто записывать все обвинения. Ты меня обвиняй, ты это делаешь так красиво, что прямо так и хочется нагадить… Глеб, ну что ты как балерина лежишь здесь. Нет про курение мы сейчас что нибудь придумаем хорошее. В Венеции курят… Почему в Венеции? Водоросли. Запахло водными лилиями. — Мы говорили о том что курить можно все. Все что горит. Точнее все что дымится. или все что плавает, если речь идет о водных растениях. Можно курить… например. Например через кости кровь курит свое движение. Пастернаковщина. У меня не бывает монологов. У меня всегда часть речи. Можно курить себя, потому что таким образом кончали многие ведьмы. Хотя нет. Все это неинтересно. Можно курить курицу. Черную курицу. Паленым запахнет. Теперь о том как ты плакал толстовскими слезами. Я чувствовал себя Алешей, плачущим… Перьями… Мне — а Плачущим и сдирающим с себя парик. Я тебе рассказывала про Ломоносовское облако. Подожди, мы не продолжили про черную курицу, слышишь. Я ехала в берлинском поезде. В Берлин. Так вот я ревел как безутешный Алеша. Не перебивай. Так нечестно. Я просто начала про берлинский поезд. Как я внезапно увидела… Начнешь, когда закончу. в небе летящий ломоносовский парик… и когда с него сдули пудру…под нею… Под пудрой. Почему ломоносовский. Это слишком простая ассоциация. Лучше мольеровский. Или парик Фридриха Великого — прусского короля. С учетом переноса праха. Куда носили прах? Туда-сюда. Из Берлина в Сан-Суси. Потсдам в общем… Так что там с прахом, точнее с пылью? С пудрой. Это же был наш русский парик, путешествующий босиком по небу. Тут что то не клеится. Нет я просто увидела Ну так прагматист. Я просто увидела румяные щечки. Так ты мне просто собирался рассказать про курицыны слезки. Никаких курицыных слез. Плакал-то Алеша. Мало того того — это было не в Италии-то а после… Алексей Константинович был мальчик впечатлительный и в снежной России тосковал по родине Тютчева. Хихи, ты наверное не знаешь что его предки были из Венеции Из Винницы… Как Пушкина из Африки… Вдруг писательница, забыв, что ее прирезали и вообразив, что куча осенних листьев — это зеркало, начала красить клюв помадой. Она совершенно забыла о Князе и он собирался было обидеться, но они находились уже за той гранью, за которою никто ни на кого не обижается и он в сердцах воскликнул: — Хватит прихорашиваться. — Не хватит Раздалось пение: Generosa Regina Это проходящий мимо могильщик напевал: (Великодушная роза.) — И не случайно. Я полюбил Монтеверди в ту минуту, когда наступил на его могилу. — сказала душа Князя, — Монтеверди это композитор для смелых. Для отважных, для тех, которым подвиг нипочем. Для бесстрашных, вот как скажи. Мне всегда было за него страшно. За Монтеверди! Он похоронен в Венеции. Я полюбил его с тех пор, как… — Ну Понуканиями только и двигается действие. Велика важность. Ну что Монтеверди? Что прохвост? Писательница всегда была очень непочтительна и теперь витая над кучею листьев совсем забывала о вежливости. — Как я сказал. Очень жутко прозвучало. Жутковато. Да да да, он похоронен в полу церкви Санта Мария Глориоза деи Фрари. Кто такие Фрари я не помню. Теперь мы всех итальянских жителей будем называть Фрари. У Монтеверди особенно хороши хоры мальчиков. Вообще это все попахивает могилой. Этого не следовало бы говорить. Тем более что по отношению к Венеции… В Риме например пахнет смертью. Чем пахнет? Да бензином там пахнет. Там они католизаторы ставить не умеют. А еще католики называются. Можно умереть под выхлопными газами. В Венеции можно утонуть. Стоп, а то никак не утонешь, если с маленькой буквы. В Венеции это целое понятие упасть в канал. Я однажды сидел на подоконнике. И упал в канал. Нет, я однажды сидел на подоконнике и сам чуть не упал. Кстати, мы говорили о том что там нельзя покончить собой бросаясь с крыши. А ты видел игры венецианской молодежи когда они толкают друг друга в акканалы? Как Аккатоне получилось. Брава! Это очень по итальянски как аккомпанимент. Нет, я это видел на старых гравюрах. Я там жил недалеко от этого моста. Где они сталкивали друг друга. При этом они сталкивали друг друга у Академии. Традиционно у этого моста. Надо пройти такую маленькую площадь. Ты написала Хор мальчиков? Так вот, у Монтеверди Что у Монтеверди?.. Особо хороши хоры мальчиков. Тоненько поют, подвздошно. Реферемент на лолитины подвздошные косточки. Сейчас объясню. И так понятно. Это те которые к 17 годам раздаются и образуют две ямки чуть повыше полупопий. Про полупопия у нас было в первой пьесе. Тейбл Толк. Про Тейбл Толк тоже Нет, еще не было. Потом, какой это к черту Тейбл Толк. Я тут в позе Мадам Рекомье. И действительно он лежал в позе мадам Рекомье, подложив недвижимые лапки под хвостик и выпрямив позвоночник так, как уточка. — И лучше разговор всегда получается, когда у каждого своя пумочка в изголовьи. — Такая маленькая тумбочка. Но о мальчиках не надо плохо думать. Стыдно. Как гласит подвязка: онни суа ки маль и панс Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает. Они были просто талантливы. Душа Князя вдруг посмотрела вновь на свое тело и удивилась. — Сядь на забор. Ты не должен видеть! — Если бы у меня было много свободного времени, — продолжала душа, — Было бы еще больше праздного премени. Вот так вот, я тебя очень прошу, и не было бы угрызений совести, то я бы полжизни потратил на то, нет, пожалуй ночами Что бы ты ночами? Собственно, ночами это и есть полжизни. Написал бы подробнейший Комментарий к самому гениальному стихотворению русской классической поэзии. Теперь ты не можешь выбрать стихотворения Нет, нет, и кли-инусь это был бы неоднотомный круг. Труд! Это мыл бы томный. Это как бы ты спрашиваешь. Он как бы не лишен томности. Да, он был бы неоднотомный как Брокгауз с суплементами. Что такое суплементы? Среднее между… и ментами… Наступил душный вечер. Пляжники в своих сушеных и моченых купальных костюмах растянулись печальною вереницею вдоль кладбищенской стены. И тут случился: Эстетический спор. Где буква Э. Я ее никак не могу найти. Это не случайно, Я поступаю по сисистеме Буало. Все должно быть возвышеенно. Лицемер! Не потерплю не потерплю в моей собственной пьесе. И мечтами и ментами. И ли между супом, пальбой и ментиком. Пли. Как эта игра называется? Смерть? Нет Шарады. Суп, пальба и ментик. Такой же емкий как емкое само стихотворение. Все я устала Глеб, выйди из комнаты. Ну ты просто мешаешь мне в этой пьесе. Аск Занавес. Ну напиши и его ногти засветились. Шипя смеется. Змея шипется. Он протянул крупно дрожащую руку. По лошадиному. мне показалось что тело мое культя в академии, понимаешь. Кисина. Мне показалось что я не совершенен. Это длилось целую экскурсию в академию. Мне не хватало воздуха… А ты видела Нину, мою рыжую кузину… мою кузину Нину. Никогда Амммм, запоминающееся зрелище. Они не успели продолжить беседу, потому что в 8 часов вечера прилетел ангел. Он был похож на Ашенбаха, несмотря что был ангел. Он забрал души в академию небесной литературы и там они уже продолжали говорить только стихами, пока не предстали на вечный суд.

Бестселлер философа и психолога Ичиро Кишими и писателя Фумитаке Кога – настоящий японский феномен, вдохновивший миллионы читателей. Никаких селф-хелп-клише вроде «просто будь собой»! В книге философия знаменитого Альфреда Адлера причудливо сочетается с восточной мудростью, создавая предельно честный диалог о жизни и счастье с неожиданными инсайтами. Вы поймете, что можно быть счастливым, не оглядываясь на травмы прошлого и ожидания окружающих. Узнаете, как найти свое призвание и строить по-настоящему глубокие и гармоничные отношения с окружающими. Осознаете, что счастье – это ваш собственный выбор, а все границы на пути к нему существуют лишь в вашей голове. Откройте в себе смелость стать тем, кем всегда мечтали!

Принять и полюбить себя «как есть» – для многих недостижимая цель. Нам со всех сторон внушают, что мы должны становиться лучше, избавляться от недостатков или хотя бы их скрывать. Мы постоянно себя критикуем, чего-то стыдимся и никак не можем обрести внутреннюю гармонию. В этой книге Екатерина Сигитова, врач-психотерапевт с неизлечимым кожным заболеванием – ихтиозом, на примерах из собственной жизни и историй других людей рассказывает, как все-таки найти точку опоры и научиться любить себя с любыми особенностями и проблемами.

Упражнения и задания из книги помогут по-новому взглянуть на себя и приблизиться к принятию независимо от того, насколько вы сейчас от этого далеки и что именно вам мешает.

С древних времен люди умели читать знаки судьбы, защищаться от дурного влияния, использовать талисманы и проводить необходимые обряды. Но затем многое было забыто или признано антинаучным. Анна Кирьянова – известный психолог и философ – уверена: эти знания по-настоящему мудры, а их пользу подтверждает современная психология. Из этой книги вы узнаете, как распознать токсичных людей в своем окружении и защититься от них, как правильно загадывать желания, как привлечь удачу и достаток, избежать беды и сохранить счастье.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Евгений Козловский

Водовозовъ & сынъ

Ангел сказал: не поднимай руки твоей наотрокаи не делай над ним ничего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Богаи не пожалел сынатвоего, единственного твоего, для Меня.

Бытие, ХХII, 12

Карету мне, карету!

У е з ж ае т .

А. Грибоедов

1. ВОДОВОЗОВ Ровно в шесть я повернул ключик; заурчал, заработал мотор -увы, не тот, о котором я мечтал вот уже лет десять -- не паровой наугольной пыли, с полным сгоранием, не керамический, который в прошлом, кажется, году начали выпускать японцы, хотя первым придумал его, конечно, я, аобычный карбюраторный, правда, мощный и отлично отлаженный -- заурчал, заработал, готовый плавно снять логово с местаи медленно двинуть его рядом с капитаном Голубчик: онавот-вот должнабылапоявиться в высоких двустворчатых дверях ОВИРа, забранных матовыми, переплетенными в своей толще проволокой стеклами. Третью неделю поджидал я капитананаэтом месте, третью неделю провожал по извилистым, один переходящим в другой переулками до перекрестка, но не дальше: там онавсегдасворачиваланалево, к метро, ая занею следовать не мог: белая стрелавнутри гигантского горящего голубого кругабеспрекословно указывалав противоположную сторону. Оставить же логово и пойти закапитаном пешком не имело смысла: в густой вечерней московской толпе, в самом центре столицы, похищение без помощи автомобиля не удалось бы ни в жизнь.

Феликс Михайлович Козловский

Алые цветы

Рассказ

О нашем современнике повествуется в рассказах, вошедших в сборник.

В Ташкенте любят цветы. Они есть везде: в комнатах гостиниц и в столовых, в учреждениях, в цехах фабрик и заводов - живые, весенние, их можно купить на каждом углу новых широких улиц и узких переулков большого солнечного города.

Черноглазая смуглая девочка Диля тоже любила цветы. Она каждый вечер у входа гостиницы продавала связанные в букеты "рассвет", "греги", "первая радость", "восход солнца". Цветов было много, целая корзина: белых, алых, синих, белых с розовым...

Феликс Михайлович Козловский

Поздний разговор

Рассказ

О нашем современнике повествуется в рассказах, вошедших в сборник.

Впервые мне довелось увидеть Руссова на международном симпозиуме. Высокий, подтянутый, с седыми волосами, он держался на трибуне спокойно и просто. В скупых движениях, в негромком глуховатом голосе чувствовалась усталость.

Руссов рассказывал о синтезе одного из белковых веществ в лабораторных условиях.

Феликс Михайлович Козловский

Убийство в сквере

Рассказ

О нашем современнике повествуется в рассказах, вошедших в сборник.

Дежурный младший лейтенант Лыков готовился сдавать смену, когда в районное отделение милиции вбежал, запыхавшись, мужчина. Лыков взглянул на часы, было восемь часов сорок пять минут. Пятнадцать минут осталось, а тут принесла его нелегкая. Вот тебе и никаких происшествий за ночь.

Мужчина тяжело дышал, был взволнован я выпивши. Лыков еще раз окинул его взглядом и пришел к выводу, что к нему попал человек, прогулявший где-то всю ночь.