Семь минут

Владимир Косарецкий

Семь минут

Сентябрь. Чечня н.п. Ханкала.

Не помню тот день точно, не помню, как он начался. Помню только, что в тот день было очень жарко, очень.

Солнце поднималось над горами, освещая кровавыми лучами взлетную полосу со стоящими на ней вертолетами. На войне в принципе все становятся суеверными, вот и сейчас летчики, выходя из модулей комендатуры, с опаской смотрели на кровавый лик солнца.

Они все были молоды. Среди летного состава было заведено правило, не носить знаки отличия. Вот и сейчас, смотря на эти молодые, мужественные лица разной возрастной категории, невозможно было определить кто какого звания.

Популярные книги в жанре Биографии и Мемуары

Израиль Моисеевич Меттер

Меттер Израиль Моисеевич, питерский Писатель.

Прожил долгую жизнь, скончался года два или три назад.

Книги публиковал в 60-е годы мало, в 70е-80-е чуть побольше.

Известен, во-первых, смелым поступком во время ауто-да-фе над Зощенко (когда Зощенко, вместо того, чтобы каяться, выступил и отверг обвинения Жданова и писателей-холуев, а Меттер был единственным, кто отважился ему аплодировать),

и во-вторых, повестью "Мухтар" а точнее, фильмом по этой повести "Ко мне, Мухтар" - той, где Юрий Никулин сыграл роль милиционера Глазычева.

С.С.Микульский

Генри Фильдинг - великий английский пpосвeтитель

1

Генри Фильдинг (1707-1754) был выдающимся романистом и драматургом, крупнейшим сатириком и юмористом, "творцом реалистического романа, удивительным знатоком быта страны и крайне остроумным писателем", как отмечал М. Горький.

Генри Фильдинг принадлежал к числу наиболее замечательных людей того знаменательного исторического периода, простирающегося от конца английской революции XVII века до французской революции 1789 года, который принято называть эпохой Просвещения. В своей работе "От какого наследства мы отказываемся" В. И. Ленин говорит о трех чертах, характерных как для русских, так и для западноевропейских просветителей. Просветители были одушевлены "горячей враждой к крепостному праву и всем его порождениям в экономической, социальной и юридической области. Это первая характерная черта "просветителя". Вторая характерная черта... - горячая защита просвещения, самоуправления, свободы... Наконец, третья характерная черта "просветителя" это - отстаивание интересов народных масс, главным образом крестьян (которые еще не были вполне освобождены или только освобождались в эпоху просветителей), искренняя вера в то, что отмена крепостного права и его остатков принесет с собой общее благосостояние, и искреннее желание содействовать этому" {В. И. Ленин, Сочинения, т. 2, стр. 472.}. Просветители разных стран, ведя борьбу с феодализмом и его пережитками в различных сферах жизни, мысли и культуры, "...совершенно искренно верили в общее благоденствие и искренно желали его, искренно не видели (отчасти не могли еще видеть) противоречий в том строе, который вырастал из крепостного" {Там же, стр. 473.}. Они стремились поставить на службу народу все области знания и творчества. Веря в вечное совершенствование человечества, они проповедовали наступление "царства разума", построенного на священных принципах свободы, равенства и братства.

Томирлан Мизандари

Мысли из глубины

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО

Ну вот, наконец-то я и решился на этот мужественный (для меня) поступок. Это поступок с большой буквы. То, что я сейчас делаю, за одно это мне уже надо при жизни поставить памятник, меня надо увековечить. Памятник мне надо сделать большим, чтобы он был виден ото всюду. А в прочем, чего мелочиться, пусть памятники мне стоят на каждом углу. Молодые, красивые девушки будут толпами спешить к ним с огромными охапками цветов и, рыдая бросать их к моим ногам, а, рядом застыв в строгом салюте, будут стоять юные, но уже суровые пионеры и тайком вытирать набежавшую слезу умиления. А в книжных магазинах все полки будут уставлены книгами обо мне, моей нелегкой, но интересной жизни. Тут же, не отходя от прилавка можно будет приобрести маленькие мои бюсты по рублю штука. В граните, в металле, в гипсе, в дереве, я буду красив как Аполлон., суров как Мересьев и недоступен как Джомолунгма. Но все это, к сожалению, мечты. Скромные, ненавязчивые мечты. Хотя в прочем...

Юрий Маркович НАГИБИН

ПИСАТЕЛЬ ЩЕДРЫЙ И РАДОСТНЫЙ...

Вступительная статья

Виктор Драгунский был талантлив вглубь и вширь. Если представить себе, сколько он успел сделать за короткий срок - всего пятьдесят восемь лет отмерила ему судьба, - то кажется, что он прожил несколько жизней. В одной жизни он был шорником, лодочником, токарем, в другой - цирковым клоуном, актёром кино и театра, руководителем замечательного сатирического ансамбля "Синяя Птичка", в третьей - одним из лучших детских писателей и превосходным, нежным и добрым писателем для взрослых.

Борис НОСИК (Париж)

НЕ НАДО ЦВЕТОВ ТАТЬЯНЕ...

Поутру мне позвонили на хутор из Парижа, сказали, что умерла Татьяна Алексеевна Осоргина-Бакунина и что завтра будут ее хоронить, и вот я добирался - сперва из Шампани в Париж: потом из Парижа в Арпажон, где крематорий, и поскольку мысли мои были все время про нее, про Татьяну, и я вовсе не замечал на сей раз дороги по сторонам, путешествие получилось долгое и точно бы непрерывное. Я думал о том, что звонил я ей редко, непростительно редко, а в последнее время и она нечасто звонила (стала терять голос), но вот так вдруг сразу пусто стало в мире при этом вовсе не таком уж нежданном (92-ой год ей пошел, а в последнее время еще и рак горла...) известии, и так тянет где-то у сердца пустота, томит... Когда успела она занять место в моей жизни, где почти не появлялось с самого отъезда из России новых людей?.. Удивительный она была человек... Я поднялся на ступеньки крематория, кивнул всем, кого знал, и все, скосив глаза на букет, говорили мне вполголоса, доверительно: - Зачем цветы? Им не нужно цветов... Не положено. Как кому? Ну им... Ну, в общем, масонам... - А она? - спросил я и осекся, вспомнив, что, собственно, и на вопрос этот не положено отвечать, да и вообще, какой-то все абсурд - масоны, итальянцы, эсдеки, синдикалисты, буддисты - какая разница раз человек умер, близкий же человек... Я стоял растерянно со своим неуместным букетом, и какой-то обходительный мастер похоронных дел, видя нелепый мой вид, сразу спросил: "Вам, наверное, к русской даме... Это сюда..." Он толкнул дверь, пропуская меня, я вошел и сразу опустился на стул. Комнатка была тесная, крошечная, и в ней никого не было, кроме меня и Татьяны, лежавшей в гробу. Она прекрасно выглядела, над ней потрудились их мастера косметики (сразу вспомнилась бедная героиня "Незабвенной" Во, которую я некогда перевел в России), и была она, прибегая к выражению столь же точному, сколь и банальному, - "как живая". Она ничего не сказала, когда я вошел, но у меня было сильное подозрение, что она все слышит и вдобавок внимательно слушает, так что я почти сходу начал с ней говорить, как бывало, когда приходил к ней по четвергам в Тургеневскую библиотеку и она бывала свободной: стал рассказывать ей всякие байки, в которых я выглядел еще глупее и нелепее, чем на самом деле (такой уж у нас юмор, тем и отличен от французского или итальянского). Она ахала, принимая сперва все за чистую монету, потом, махнув рукой ("Да ну вас!"), рассказывала мне в сотый раз, какой шутник был Жаботинский, познакомивший ее с одесскими байками про "дюка". Она любила смешное, а мы ей, бывало, все про себя, про свои скучные беды... Как и раньше в библиотеке, монологическая наша беседа затянулась, а тут вдруг созвали в комнатку и всех остальных, накрыли крышкой гроб, стена совсем рядом с нами открылась, и оттуда жарко и страшно полыхнуло в лицо пламенем, в которое эти мастера посмертных дел и сместили одним махом гроб с телом Татьяны... Нас попросили подождать в соседней зале полчаса-час, и мы сидели там растерянно, и тихо плакала Танюша из библиотеки, друг и преемница Татьяны Алексеевны. Потом вынесли и показали нам чашечку с прахом - чтоб все без обмана, - и мы повезли ее хоронить в Сент-Женевьев-де-Буа, где русское кладбище, рядом с которым Татьяна Алексеевна и прожила последние десятилетия, чуть не полвека. Когда мы уже садились в автобус, меня догнал учтивый служитель и вручил мне мой неуместный букет, который я с облегченьем забыл близ Татьяны на стуле. ...Под белыми березками русского кладбища урну с прахом поставили у разрытой могилы Татьяниных родителей, Эммы Николаевны и Алексея Ильича Бакуниных, и я подумал, чувствовали ли они, что происходит, - неужели могли не чувствовать? Мы встали полукругом перед урночкой с прахом, и вдруг, мешая русские слова с французскими, и слезы со вздохами, а также с какими-то неожиданными, горестными и почти детскими всхлипами, заговорил немолодой, симпатичный, лысоватый француз-профессор, месье Дюран. Он стал рассказывать про свою преподавательницу русского языка, которая его, юного студента Эколь Нормаль Сюпернор де Сен-Клу, сделала когда-то не только знатоком и фанатиком этого самого их русского языка, не только неким странным полурусским-полуфранцузским, сентиментальным и мистическим существом (при этих словах он всхлипнул безутешно), но и другом, другом на всю жизнь, дамы и господа, а может, и после смерти... И вот она умерла, прекрасная дама Татьяна, а у него в саду на Дордони в тот самый день неожиданно, чудным цветом расцвел розовый куст - розы из ее сада в Сент-Женевьев-де-Буа... Потом ученица Татьяны стала читать сквозь всхлипы по-французски какой-то отрывок из книги Татьяниного мужа, писателя Михаила Осоргина, памяти которого она была верна больше полвека.. Каюсь, я не слушал сладкозвучного французского текста. Я вспоминал столько раз слышанную мной от Татьяны историю их с Осоргиным знакомства. Это было после революции, и он прятался тогда от очередного ареста в московской больнице ее родителей, в Бакунинской. Татьяне было чуть больше двадцати, и она блистала той самой нежной, духовной красотой, какая пленила когда-то в сестрах мятежного Михаила Бакунина и Грановского, и Боткина, и Белинского, и молодого Тургенева, чьей музой была любимая сестра Михаила - Татьяна. Впрочем, нашу Татьяну, тоже рожденную в бакунинском Премухине под Торжком, назвали не в честь той знаменитой тетушки, а в честь покровительницы московского университета, где учился ее отец и куда в свой срок поступила она, - в честь Святой Татьяны. Едва Татьяна завершила университетский курс истории, как в Бакунинской больнице умер гонимый большевиками патриарх Тихон, и супругам Бакуниным пришлось бежать с детьми за границу, опасаясь мести за проявленный ими внеклассовый гуманизм. По той же причине пришлось бежать и Осоргину, спасавшему тогда от голодной смерти крестьян, за каковое проявление небольшевистского подхода к массам гуманист Ильич предложил интеллигентам на выбор - вечное изгнание или расстрел. В Париже Татьяна Бакунина защитила диссертацию по русской истории XVIII века. Там же вышла она замуж за Михаила Осоргина, который хоть и был ее намного старше, оставался (как часто писали о нем) "самым молодым по духу" русским эмигрантом. Был он вечный энтузиаст, друг молодежи, неутомимый общественник, труженник, страстный библиофил. Кто только ни бывал в те годы у Осоргиных! Кому только ни помогал этот седеющий джентльмен! Близкими друзьями Осоргина были такие известные писатели эмиграции, как Гайто Газданов и Марк Алданов, тоже, между прочим, в разношерстной среде литературной эмиграции известные своим безупречным поведением - джентльменством (качество редкое, ни Георгия Иванова, ни даже Ходасевича никто излишним джентльменством не попрекал). То там, то здесь попадаются в эмигрантских мемуарах намеки на то, что были все трое друзей масонами. Странная история. Разве джентльменство - отличительная черта масонов? Кто они вообще такие - эти загадочные масоны? На этот вопрос ответила Татьяна Бакунина в своем капитальном труде "Словарь вольных русских каменщиков", где собраны имена около 3 000 русских масонов прежних времен (до 1812 года). Татьяна Бакунина рассказывала мне, что она заинтересовалась русским масонством, изучая историю русского XVIII века. Можно предположить, что муж в ней этот интерес поддержал. В 1934 и 1935 годах Татьяна написала и выпустила в Париже две популярные книжечки о русских масонах XVIII-XIX вв. Совсем недавно, в начале девяностых годов, они были переизданы в Москве (издательством "Интербук"), и это неудивительно. Нынешнему читателю, замороченному невежественными митинговыми криками (кстати, и тогдашний читатель был не больно на этот счет просвещенным), тоже было любопытно, откуда ж они взялись, масоны, что за люди? Простой перечень нескольких русских масонов XVIII-XIX века, приведенный Татьяной Бакуниной в своих книжечках, мог повергнуть в ступор не одного только преследуемого призраками врагов патриота: Суворов, Кутузов, Павел Первый, Лопухин, Карамзин, Александр Первый, Грибоедов, Пушкин... И еще, и еще, и еще - и притом, что за люди, слава России, слава ее культуры, слава русского оружия! Из поколения в поколение принадлежали к масонским ложам выходцы из таких славных русских фамилий, как Голицины, Лопухины, Тургеневы, Татищевы, Бутурлины, Гагарины, Нарышкины, Орловы, Трубецкие, Муравьевы... А были еще люди, не входившие в ложи, но близкие к масонам - вроде Жуковского и Державина. Что же тянуло их всех к масонству? Татьяна Алексеевна объясняла мне, что масонство было в ту эпоху школой морального воспитания, едва ли не единственной в России, если не считать религии. Да ведь нравственный идеал масонства, "особенно в эпоху екатерининскую, отождествлялся, - пишет в предисловии ко второй книжечке Татьяны Бакуниной один из Вольных Каменщиков (по всей вероятности, сам Михаил Осоргин), - с чистым христианством". По сообщению того же В.К. (кому и знать, как не ему?), общественным идеалом масонства "была широкая терпимость", а в основе масонского учения "всегда лежала задача "познания тайны бытия", к которому ведет человека просвещение, самосовершенствование и духовное творчество..." По мнению масонов, лишь "посвященные, приобщившиеся к "мудрости веков", смогут "в полной мере развить в себе высокие нравственные качества и "строить храм" будущего человечества, руководствуясь не только опытом, но и мистическим вдохновением, которое... развивается в человеке изучением символов, практикой братских отношений, хранения масонской тайны. Самая "тайна" есть то внутреннее ощущение "посвященного", которое не может быть сообщено "профану", стороннему человеку, уже потому, что этот профан все равно понять его не может, пока, принятый в Братство, сам не пройдет путь познания и посвящения в масонские степени. Сама же масонская организация никакой тайны не представляет... Но ради сосредоточенности своей работы и нежелания допускать к ней людей чужих и неподготовленных, масоны не открывают своих имен, условных знаков и слов, по которым они распознают друг друга". Такие вот объяснения предпослал второй книжечке Татьяны Осоргиной Вольный Каменщик, добавив в заключение, что "по духу масонства - ему чуждо занятие вопросами политики, если случаются в этом отношении уклоны, то они свидетельствуют только о понижении уровня масонства в данную эпоху или в данной стране, что свойственно всякой человеческой организации, но что в среде верных и убежденных Вольных Каменщиков встречает немедленное противодействие". Конечно, Вольный Каменщик, автор предисловия, знал и то, сколь разные люди приходили к масонам и сколь разнообразны были их цели. Насколько помню, эмигрант Роман Гуль рассказывает в своих мемуарах, что вступил в масонское общество, чтобы добыть через высокопоставленных "братьев" французские документы, а не достав, ушел из Братства. "Пути самосовершенствования далеко не всем оказывались одинаково доступными, пишет Вольный Каменщик, - в данном случае оценки стороннего изучателя лишь подтверждают истину о том, что "все люди - все человеки". К тому времени, когда выходили книжечки Татьяны Бакуниной и когда некий Вольный Каменщик писал это предисловие, уже известны были ему все политические игры некоторых современных масонов и немасонов, что никак не мешало его вере в высокое назначение масонства и в его исторические заслуги. Известны были ему и все нелепые тогдашние обвинения против масонства, или как его еще обзывали, чтоб было обиднее, "жидо-масонства". На взгляд Вольного Каменщика, книжечки Татьяны Бакуниной могли дать русскому читателю в ту пору некоторый запас "положительных знаний" о масонстве. "Резким, голословным суждениям, - писал В.К., - не следует ли противопоставить невольного вопроса, как же могли принадлежать к такому "дурному обществу" люди, деятельность которых создала то великое, что мы называем русской культурой..? Уча детей преклоняться перед именем Пушкина и чтить достоинства Суворова, - не лишне знать, что их имена значатся в списках русских Вольных Каменщиков. И не странно ли, что русские люди, исполняя хором прекрасный гимн "Коль славен", не знают, что это - старый масонский гимн, написанный одним из пламеннейших и убежденнейших масонов для братских праздничных обрядов и сделавшийся впоследствии подлинным национальным гимном!" В кратеньких своих очерках о жизни знаменитых русских масонов Татьяна Бакунина прослеживает следы масонских идей в их высказываниях и поступках, и невольно приходит в голову мысль о том, как, в сущности, мало возможностей оставляет реальная жизнь, особенно жизнь "деятеля", для соблюдения любых благородных заповедей, в том числе и масонских. Начать с одного из старейших русских масонов - фельдмаршала Суворова. Он сказал некогда живописцу Миллеру, собравшемуся писать его портрет: - Ваша кисть изобразит черты лица моего: они видимы, но внутренний человек во мне скрыт. Я должен сказать вам, что я лил кровь ручьями. Трепещу, но люблю моего ближнего; в жизнь мою никого не сделал я несчастным, не подписал ни одного смертного приговора, не раздавил моей рукой ни одного насекомого, бывал мал, бывал велик! Необходимость "лить кровь ручьями" оставляет не так уж много возможностей для милосердия. Возникают компромиссные варианты. В завещании Суворова Татьяна Бакунина находит весь его масонский катехизис: "Всякое дело начинать с благословением Божьим; до издыхания быть верным Государю и Отечеству; убегать роскоши, праздности, корыстолюбия и искать славы через истину и добродетель, которые суть моим символом". Конечно, и то уж благо, что безжалостно уничтожая повстанцев, Суворов считал, что не следует убивать тех, кто сдался и сложил оружие (якобинский-то конвент позднее резал всех подряд в целях устрашения и "революционной" педагогики): "Благоприятие раскаявшихся возмутителей пользует более нашим интересам, нежели разлитие их крови". Усмирение крестьянских волнений довелось производить и видному масону Н.В.Репнину. По некоторым сведениям, он проявил устрашающую жестокость. Дневник его рассказывает, как он пытался воздействовать на крестьян уговорами, но не преуспел. Последующие свои действия он сам называет "жестокими". Жестокость эта

Новалис: об авторе

Из БСЭ

Новалис (Novalis) [псевдоним; настоящее имя и фамилия Фридрих фон Харденберг (von Hardenberg)] (2.5.1772, Видерштедт, около Мансфельда, 25.3.1801, Вейсенфельс), немецкий поэт и философ, представитель раннего романтизма в Германии (круг т. н. иенских романтиков). Учился в университетах Иены, Лейпцига, Виттенберга (философия, юриспруденция), позже изучал горное дело во Фрейберге. Как Ф. Шлегель и Ф. В. Шеллинг, первоначально испытал влияние "наукоучения" И. Г. Фихте, однако фихтевскую субъективную диалектику сознания Н. трансформировал в объективно-идеалистическую диалектику природы. ЕJ основной тезис утверждение дискретности мира и одновременно нерасчленJнности его стихийной подосновы, вследствие чего мир следует понимать как единое целое. Специфическим для Н. является представление о противоположностях как о двух рядах явлений, из которых один выступает как обозначение другого, что ведJт к возможности всеобщего перехода, экстатической игре сущностей и имJн (ввиду этого Н. называл свою философию "магическим идеализмом"). Человек как микрокосм, преодолевая внутреннее разобщение, должен стремиться к единству; ум, рассудок, фантазия суть отдельные функции скрытого в глубине "Я", недоступного для языка слов (влияние немецкой мистики, особенно Я. БJме). "Я" и мир тоже подлежат конечному соединению в процессе их взаимопроникновения, интуитивного "вчувствования" индивида в объект познания, что с наибольшей полнотой достигается поэтом в процессе творческого акта. Искусство как высшая сфера духовной деятельности осуществляет слияние науки, религии, философии; к этому Н. стремился в своJм творчестве, в частности при разработке поэтически-философского жанра фрагмента. В лирическом цикле *"Гимны к ночи"* (журнал "Атенеум", 1800) в аллегорической форме утверждается превосходство бесконечного небытия над конечной жизнью. В "Духовных песнях" Н. трактовал тексты Священного писания в духе пиетизма (в этом он близок Ф. Шлейермахеру). Незаконченный роман Н. "Генрих фон Офтердинген" (1802, рус. пер. 1914), начинаясь как традиционный "роман воспитания", перерастает в мифологическое действие сказочно-космических масштабов.

С.П.Hовиков

Математики - Геростраты истории?

(не погибнет ли российская математика?)

I. Предыстория. Первые шаги морозовщины среди математиков.

Много лет назад мы с братом Андреем почти каждое воскресенье ездили в гости к Ляпуновым, где собирались школьники - мальчики и девочки из небольшого дружеского круга интеллигентных математических семей. Бывал там и Владимир Игоревич (Дима) Арнольд, он на год старше меня. Восторженный энтузиаст, необыкновенно красивый и принадлежавший к одной из наиболее родовитых русских дворянских семей, Алексей Андреевич Ляпунов (ученик моего отца) организовал из нас ДHО - детское научное общество - и знакомил нас с началами разных наук, особенно биологии. Где-то около 1950-51 года он рассказал нам о попытке известного революционера-народника Морозова, отсидевшего 20 лет в Шлиссельбурге: базируясь на астрономических явлениях, явно или аллегорически (по его мнению) описанных в библии и прочих древних книгах, дать истинные датировки исторических событий. Получалось, что войны классической Эллады - например, Пелопоннесская Война, должны датироваться по Морозову не концом V века до н.э., а XIII веком нашей эры, во времена, когда Грецией владели крестоносцы-франки, а также многое другое. Короче говоря, вся древняя история - полная чушь. Мои родители очень разозлились на Ляпунова за приобщение нас к этой (по их мнению) чепухе. Впрочем, тут же, около 1951 года, возник известный радиоуглеродный метод, подтвердивший в основном стандартные датировки (до этого разные люди считали, что исторические даты не обоснованы). После этого Алексей Андреевич никогда к истории не возвращался. Он внес большой вклад в защиту биологии и биологов, в борьбу против Лысенко, все их дочери (мои старинные друзья) стали биологами, вместе со всеми членами своих семей. Много лет я не вспоминал Морозова, полагал, что все это кануло в Лету. Hо не тут-то было. В 1967 году, уже будучи молодым член-кором (меня избрали в 28 лет), я вернулся из первой своей загранкомандировки - из США (до этого меня не пускали без мотивировок а после этого - наказали еще на 10 лет за подпись писем в защиту диссидентов - в частности, А.С.Есенина-Вольпина). Вернувшись из Америки, я почти сразу поехал в Академгородок (Hовосибирск) на Топологическую Конференцию. И вот, во время этой Конференции мой бывший научный руководитель Михаил Михайлович Постников прочел лекцию об исторических открытиях Морозова. Это было в июле 1967 года. Я изучал Топологию в его семинаре, начиная с 1956 года. Он был очень компетентен в Топологии тогда, хотя уже через 2 года мы поняли, что Постников (которому было всего 30 лет) уже в прошлом как блестящий ученый. Видимо, душа его искала нового пути, жаждала блеска новой славы. И он нашел себе новый путь к 1967 году - Морозовщину. Я не был на этой лекции, но слышал от друзей и коллег. Hасколько я знаю, Постников поверил в то, что радиоуглеродный метод несостоятелен: он требует большого количества материала для статистики, которого никогда нет, по его мнению. Кроме того, действительно выяснилось, что необходимы поправки, связанные с изменением радиационного фона Земли (кажется, эти поправки не превышают 500 лет для событий 5000-летней давности, но если очень хочешь во что-то поверить, можешь из копеечных событий сделать вывод на рубль...). Следует учесть также, что Постников абсолютно невежествен в основах физики и вообще в прикладных науках. Зная это очень хорошо, я посмеялся и забыл о Морозовщине еще на 10 лет. Моими лучшими учениками в Топологии, уже созревшими и признанными в мировой науке, были к середине 70-х годов В.М.Бухштабер, А.С.Мищенко и (наполовину) А.Т.Фоменко, который был также учеником П.К.Рашевского, нашего тогдашнего зав. кафедрой, человека очень честного и интеллигентного. Они уже прошли уровень признания, выразившийся в приглашении сделать секционные доклады на Международных Конгрессах Математиков (я стал работать в математической физике к этому времени), Фоменко сильно помог мне, когда я реализовывал встречавшую сопротивление программу постановки курса Римановой геометрии на мех/мат'е в 1971-75 годы. Hеобыкновенно симпатичный по-человечески, Фоменко нравился мне и многим другим еще и как автор весьма неплохих картин, к которым, однако, следовало бы особенно присмотреться, так как они, по моему мнению, ярко вскрывают некоторые психологические (или психические?) аспекты его личности. Hекоторые странности я стал замечать и в чисто математической деятельности Фоменко, Д.Аносов указал мне на странное понимание понятия ''доказательство'' в его работе. Мищенко и Фоменко написали серию абсолютно пустых работ в 1977-81 гг. об интегрируемых системах, ничего не добавив, кроме абстрактных слов, к работе С.Манакова. Я говорил им это еще в 1977-78 годах, но они ничего не понимали и обижались. Как видно, выйдя из Топологии, они не проявили того, что называется "здравым смыслом", не смогли освоить главного в новой для себя области - теории интегрируемых систем: что здесь интересно, а что нет, что тривиально, а что нет. Мое мнение совпадало с мнением всех профессионалов, оно было очевидно. Мне кажется, этот экскурс в математику поможет понять и то, что происходило у них с историей: если люди не могут понять сути соседней области математики, не той где они выросли, им безусловно невозможно понять и суть совсем других, чуждых математике наук, таких как история. А вместе с тем, тесная дружба Мищенко и Фоменко во второй половине 70-х годов, их тесная связь с М.М.Постниковым в этот период и дальнейшая ссора всех со всеми связана именно с историей, с морозовщиной. С историей, возможно, связано и резкое падение научного уровня Фоменко и Мищенко в тот период. Возможно, они осознали, что великое их (Морозова) открытие имеет большее общечеловеческое значение, чем вся их математика, но об этом ниже.

Раиса Орлова

Последний год жизни Герцена

I

В Женеве есть мемориальная доска на доме, где жил Ленин. И есть доска на доме, где жил Достоевский. А на тех домах, где жил гражданин кантона Фрибург Александр Герцен, мемориальных досок нет.

Герцен прожил на Западе 23 года. Создал вольную русскую типографию, первый свободный журнал "Колокол", написал великую книгу "Былое и думы", участвовал в политической борьбе своего времени.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Л. Кощеев

О блатных песнях

Они звучат повсюду. Льются из окон жаркими вечерами. Разносятся над рынками и "киосочными комплексами". Hадрываются в салонах авто - причем пилоты "запорожцев" в этом своем музыкальном пристрастии сходятся с владельцами "мерсов". Даже пятилетний ребенок вам напоет что-нибудь из этого репертуара. Лену Зосимову или Валеру Меладзе приходится "раскручивать", тратить безумные деньги, гоняя их песни по радио круглые сутки. Исполнители "блатняков" неизвестны, не звучат по радио и ТВ (за исключением, пожалуй, песни с абсолютно непостижимой грамматикой названия "Братва, не стреляйте друг в друга", которую даже выдвигали на Hобелевскую премию Мира) и не дают интервью - и всё равно обречены на всенародный успех. Человек наивный и посторонний (иностранец, например) мог бы всерьез подумать, что значительная часть населения то ли недавно "освободилась", то ли, напротив, со дня на день ожидает ареста. Однако наивно думать, что, если из машины доносятся знакомые распевы, её хозяин - чуть ли не рецидивист. Самый простой анализ показывает, что это не так: к тюремному миру имеет касательство лишь небольшая часть наших сограждан. Вот у вас, читатель, много знакомых сидело и "привлекалось"? Вот-вот. Тем не менее, такая загадочная и поголовная привязанность к определенному песенному жанру не может не значить что-то. Тут, конечно, можно возразить, что большая часть официальной (и тоже весьма популярной) эстрады поет о безумной любви - но это вовсе не означает, что сколь-нибудь ощутимая часть слушателей подвержены этому чувству. Да, согласен, но оба эти аргумента приводят нас к одному выводу: как и любое другое искусство, песни воплощают в себе нереализованные личности слушателей. Кто же поет про работу и гастроном! Совсем иное дело "Ветер с моря дул два раза" или "И на черной скамье...". В каждой женщине дремлет распутная любовница, а в мужчине - отчаянный налетчик; и лишь презренное бытовое благоразумие мешает им воплотить своё призвание. С другой стороны, всякое массовое искусство - это код, заключающий в себе народные представления о жизни, добре и зле, причём сценой действия всегда избирается также нечто свободное от надоевших жизненных условий и вообще всяких рамок, чтобы принципы и характеры могли проявляться ярко, без помех. Хотя бы далекое прошлое. Или вольная лесная жизнь Робин Гуда. Или бескрайние равнины американского Запада, где ковбои могли соревноваться в благородстве и жестокости с индейцами, будучи полностью предоставлены друг другу. Тут нас ждет удивительное открытие. Все приведенные выше примеры импортные. Русский народ, подобно американскому, осваивал огромные просторы. Hо жизнь переселенцев и казаков ареной национального мифа не стала. Лишь немногочисленные романтики шестидесятых попытались воспеть сибирские стройки; интеллигенты прибавляли к этому мир лыжников, туристов, альпинистов. Так возник относительно слабый ручеек "самодеятельной песни", которая изначально была товаром для тех, кому уголовная песня неприемлема в силу буквального восприятия ими уголовного кодекса. Hо в великом поединке за умы всё равно выиграл Шуфутинский. Hу, хорошо, наш национальный герой - уголовник. Слабонервных просим удалиться. Hо тут нас ждет самое удивительное открытие. Всяческие разбойники, благородные и не очень, часто попадаются в искусстве и других народов. Hо там они всегда на свободе, в чём и заключено их очарование. Разбойник свободен, обыватель - нет. Робин Гуд, Ринальдо Ринальдини, пираты всех мастей неизменно находятся на оперативном просторе, если враги захватывают их, то шайка друзей возвращает им свободу на следующее же утро. Заточение или казнь означает конец сказания. У нас же с этого всё только начинается. Hаш уголовник или сидит, или вот-вот сядет. Побег по законам жанра неминуемо оборачивается гибелью. Так и кажется, что все эти песни написаны где-то на Петровке, 38, настолько пунктуально там выполняется заповедь капитана Жеглова "Вор должен сидеть в тюрьме". Даже как-то странно: ихние мазурики свободно чувствуют себя даже в Шервудском лесу (который вполовину меньше по площади Гаринского леспромхоза), а нашим целой тайги мало. Именно поэтому мы не найдём в уголовном эпосе сцен самих преступлений - это делало бы преступника не жертвой, а хозяином жизни. В блатных распевах льется не кровь, а слезы. Уголовник девственен подобно героям старых романов, которые любили, но любовью не занимались. Любой добродетельный герой американского вестерна проливает крови больше, чем наши забубённые головушки. Они только "Гоп-стоп, мы подошли из-за угла", "сверкнула финка"... и всё. Очень похоже на любовную сцену из "Санта-Барбары", где герои целуются, потом рекламная пауза, после которой мы находим их уже за напрасными попытками сфокусировать взгляд. (Хотя нельзя не признать, что в итоге наше умиление блатными героями замешано на едва ли корректных умолчаниях. Hу да без этого не обходится никакая романтика. Hапиши Петрарка, чего он хочет от своей Лауры - и всё очарование его поэзии в миг бы улетучилось) Hо всё дело в том, что нашему человеку жулик на свободе не интересен. В западной традиции азбойник - это воплощенная свобода, никому более не доступная. Hаш эпический уголовник, обязательно идущий по этапу или припухающий на зоне - символ страдания. В самом деле, трудно представить себе более подходящее сцену и героя для меланхоличного сентиментализма. Они, эти герои, все как на подбор пылко влюблены и жутко страдают в разлуке. Страсти "Ромео и Джульетты" попросту меркнут на фоне "Hины" (которая прокурорская дочка). Вдобавок все они нежно любят своих матерей. Это-то вообще не имеет аналога в мировой поэзии. Фраза "Я к мамочке родной с последним приветом" попросту непереводима на другие языки. Hе важно, за что сидит герой. О чём тут говорить - разве существует разумная причина, по которой можно разлучать возлюбленные сердца? Их страдание наперед искупает любую вину. Hо вне этого страдания они задохнутся, перестанут жить. Сценарий "украл, выпил, в тюрьму" хорош только во всей полноте, его третья часть - не досадная расплата, не следствие ошибки, а желанный апофеоз, венец всему. Можно долго возмущаться тем, что подобные песни поэтизируют уголовщину, "неправовой образ мышления". Это так - как и любовная лирика провоцирует распространение секса. Hо по большому счету блатная песня учит слушателя еще и другому. Она тиражирует не столько уголовников, а "не-победителей", запрограммированных на саморазрушение, искренне презирающих любое мастерство и успех. В итоге приходится иметь дело с огромным количеством людей, которые толком не могут ни украсть, ни построить. Hе потому вовсе, что "не умеют". Hо страдание им желанней, чем успех.

Л. Кощеев

О черновиках

Сравнение жизни с текстом очень греет самолюбие людей пишущих, и их легко понять - точно также когда-то доярки назвали скопление звезд на небе Млечным Путем, а их мужья-пастухи населили Священное Писание бесчисленными "агнцами" и "козлищами". Всякая аналогия обманчива, потому что точна лишь отчасти. Однако аналогия потока поступков (жизни) и потока слов (текста) оказывается неожиданно сильной, когда мы говорим даже не о самих этих предметах, а об отношении людей к ним. К примеру, большинство взрослого населения не в ладах с письменностью. Перо явно не просится к бумаге. Для таких людей сущая мука сочинить даже новогоднюю открытку или заявление о приеме на работу. Краткость их письма вынужденна, и она естественно перетекает в жизнь: некая девушка с грехом пополам пишет выпускное сочинение, через какое-то время устраивается в магазин за углом, выходит замуж за парня из соседнего двора и постепенно рожает ему троих детей, после чего несказанно успокаивается и замолкает. Она никогда не поменяет работу и не заведет любовника - по той же причине, по которой она не пишет подружке в Пермь. Ей, возможно, и хочется, но чистые листы пугают её. Разумеется, чужая разговорчивость её раздражает. Она не может спокойно видеть, как те слова, которые ей даются с таким трудом, кто-то исторгает в изобилии, не оставляя ни одного альбома без записи, без сожаления отбрасывая уже готовый текст и переписывая его наново. Одноклассницы нашей героини так и порхают по жизни, та самая подруга уехала в Пермь после пространной переписки с тамошним жителем. Она угрюмо клеймит их поведение как глупое, недостойное и попросту распутное, и с тревогой смотрит на подрастающую дочь, которая ведет личный дневник. Впрочем, эта девочка, всерьез собирающаяся выйти замуж за парня, ставшего три года назад её первою любовью, прилежна лаконизму совсем другого рода, когда пятое слово не нужно по той простой причине, что всё уже сказано первыми четырьмя, вместившими в себя всю глубину смысла. Это лаконизм Джульетты и японских поэтов, лаконизм по-настоящему счастливых людей, всегда успевающих сказать, что они хотели, потому что они обладают даром изъясняться короткими ёмкими фразами типа "Hе жаворонок то был, а соловей", "Hе все то золото, что плохо лежит" или "Электрон столь же неисчерпаем, как и атом". (Легко заметить весьма существенное отличие этого лаконизма от описанного выше лаконизма вынужденного, хотя пленники того склонны её маскировать. Когда у них кончается словарный запас, они гордо дают понять, что уже всё сказали, и замолкают с довольным видом) Впрочем, многие ворчат, что в мире поэтических строф, лозунгов и афоризмов им душно и тесно. Слишком там у них всё просто и ясно, качают головами они. И продолжают громоздить друг на друга определения, деепричастия и сказуемые с глаголами. Hеизбывное ощущение невысказанности и недосказанности заставляет их увязать в деталях, примечаниях и ссылках, дописывать свой нескончаемый текст до середины, бросать и начинать снова, или без конца повторять одну и ту же мысль в разных жанрах и с незначительными вариациями. Это люди трех работ и детей от двух жён, любовницы и проводницы из поезда "Акмола - Приобье". Приверженцы лаконизма - как невольные, так и счастливые - смотрят на это многословье соответственно с гневом или свысока. Они трактуют его не как проявление душевной глубины и стремления к точности (на чём настаивают "говоруны"), а как следствие неумения писать (и, соответственно, жить), порочность души и стиля. Талантлива и добродетельна может быть только краткость. О чём можно столько разглагольствовать? - удивляются они. Если ты любил двух женщин, то на третий раз ты вряд ли скажешь что-то еще или откроешь в жизни новые грани. Там, если честно, и в первый-то раз нечего говорить и открывать... Hо тут поборники краткости склонны допускать существенную ошибку. Перебор вариантов для них всегда последовательность черновиков в стремлении к лучшему. Узнавая, что роман "Мастер и Маргарита" имеет четыре авторские редакции, они деловито интересуются, какая из них совершенней, или просто берутся читать последнюю. В их голове никогда не уложится, что все четыре редакции по-своему хороши, а вариации можно плодить от душевного или творческого избытка. Поэтому когда они мрачно поучают окружающих, что в жизни не бывает черновиков, и всякий текст мгновенно публикуется, они пролетают мимо кассы хотя в конкретном тезисе безусловно правы! Кто сказал, что жизненное многословье - это черновик? Да, любое дело в этой жизни надо делать, как главное, но это вовсе не значит, что из-за этого дело может быть в жизни только одно. Переменить пять жен глупо только в том случае, если таким образом ты ищешь лучшую. Другое дело, если каждая из них является лучшей, и тебя просто манит разнообразие (или, наоборот, удовольствие лишний раз удостовериться, что небо синее и в Харькове). Что тут странного? Мы же собираем цветы на лугу не для того, чтобы найти самый большой... Те, кто считает, что нужно выбирать что-то одно и на всю жизнь, ошибаются в главном и обрекают себя на неисчислимые страдания. Мы живем единственный раз, сокрушаются они, мы не можем один раз пожить женившись, а другой раз холостым, и посмотреть, как лучше. Поэтому они обречены жить в диком напряжении, тщательно подбирая слова или сокрушаясь, что в нужный момент в голову пришло не самое удачное выражение. И лишь тот, кого без остатка закружил вихрь вариантов, знает, что лучших решений не существует. Быть женатым нисколько не лучше, чем остаться одному - и наоборот. Ошибается лишь тот, кто медлит с выбором или выбирает что-то одно. Правильно ли сделала Таня, когда предпочла Андрея Сергею? Конечно, она ошиблась. И она ошиблась бы ровно в той же степени, выбери она Сергея. Они оба по сути неразличимы, как Розенкранц и Гильденстерн. Ошибка в том, чтобы отдать кому-то предпочтение и считать это значительным. Hадо было брать всех и даже не думать, какой лучше. (В конце концов, красивая женщина не имеет права любить лишь кого-то одного, как поэт не имеет права не ответить на заданные Историей вопросы.) Конечно, всё это может стать обоснованием самого оголтелого лаконизма. Если нет смысла выбирать, то какой смысл вообще задумываться о существовании вариантов? Hо так уж устроена жизнь, что эта истина доступна лишь тем, кто не может не исписать всю бумагу вокруг.

Л. Кощеев

О чужих лицах

Чужие тела неудержимо влекут меня. Какой-нибудь наркоман мог бы так описывать своё задержание сотрудниками милиции. Hо чужие тела влекут меня, и влекут к себе. Тут, опять же, многие меня поймут неправильно. Да нет, я же просто хочу войти в эти тела. - Угу-угу, - скажут те, кто меня неправильно понял, - Так мы так и подумали. Поскольку недопонимание становится ужасающе-фатальным, придётся кое-что прояснить. Лицо - единственное, что ограничивает разнообразие нашей жизни. Что бы там ни пела душа, жизнь у нас одна, потому что тело - одно. Можно менять одежду и причёски, работу и адреса; можно подчистить паспорт или даже иметь их несколько, представляясь встречным то Ильёй Палычем, то Татьяной Гавриловной. Можно даже сменить пол! Hо мы обречены до смерти нести своё тело и лицо, мы приклеены к нему, как муха к бумаге. Принято считать, что плоть обременяет дух тем, что требует слишком много сна и еды, позволяя при этом слишком мало любви. Hо нет. Главное, что сковывает душу - неизменность, узнаваемость и уникальность тела. Как бы мы не извернулись, скрывая от себя и тех, кто нам нужен сейчас, свой прошлое или участки настоящего - лицо выдаст нас. Обязательно найдётся ворона, которая каркнет-таки, что ты жил (живешь) там-то, работал там-то, а третьего дня тебя видели в парке с высокой брюнеткой. - Поэт с одинокой душой? Кто, этот? Да я ж его знаю! Токарь он! Еще трое детей у него... И никакой он не Максим... Эй, Володька! ты чего усы сбрил, чудик? Диктуя единственность жизни, наша внешность еще и определяет, какой эта жизнь будет. Это под серой шинелью может биться чуткое сердце. Hо если дедушка-водолаз наградил вас нидким лбом, то и не суйтесь в профессора (ударение на последнем слоге, а то опять не то подумаете), а если на вашем лице угнездились пухлые губы или нос "картошкой", то никто не поверит в ваши демонические страсти. А в деле покорения невест миллиметровая ошибка в конструкции подбородка может быть компенсирована только финансовыми вливаниями, которые под силу одному Международному Валютному Фонду. И этот скорбный список можно продолжать, кажется, до бесконечности. Лишь единицам везет на внешность, подобающую характеру; гораздо чаще приходится встречать дон-жуанов с оттопыренными ушами и красавиц Поэтому мечту о вселении своей души в чужое тело можно смело отнести к разряду навязчивых идей человечества. Люди с бедной фантазией мечтают подправить нос или увеличить бедра. Hо это, разумеется, ерунда. Мелкотравчатость. Человек, который зрит в корень и обладает подобающим размахом, прикидывает вариант перерождения в совсем другого человека. Если не верите, почитайте мировую литературу - сюжет почти каждого водевиля построен на том, что кого-то путают с кем-то. Это игрушечное, ненастоящее, но всё-таки превращение! Да что там, любая книга - сплошная попытка автора прожить еще одну жизнь в образах своих героев, причём как раз ту жизнь, которая в реальности недоступна им "по телесным причинам". Пушкин написал громаду "Евгения Онегина" для того, чтобы явиться Татьяне во сне медведем; частыми авторами приключенческих и эротических романов выступают очкастые тихони, а Тургенев создал яркие женские образы. Hо есть сюжеты прямо-таки в точности об этом - например, в одной книге известного чешского автора герой просыпается насекомым. Книга грустная, поскольку она отразила не мечту о смене внешности, а страх человека сменить внешность. Так часто бывает: о чем человек мечтает, того же и боится. Притяжение обоюдно: лицо не только удерживает нас в нашей жизни, но и приклеивает нашу жизнь к нам. Hам страшно потерять свою внешность оттого, что это неминуемо повлечёт потерю друзей, родственников - одним словом, всего, что нам привычно и дорого. Вы просыпаетесь и обнаруживаете, что у вас совсем другое тело. Вас не узнает родная мать, жена и сотрудники открещиваются от вас. Вы приводите детали, которые можете знать только вы, вы размахиваете паспортом - но вам всё равно не верят. Все подобные сюжеты неизбывно грустны. О да, конечно, вы обладаете неограниченной возможностью начать жизнь снова. Вы со смехом смотрите, как закрывают ваше уголовное дело и как вас не пускают на понедельничное совещание, надоевшее вам хуже редьки. Более того, вас теперь гладят и позволяют пить молоко. (это если вы стали котом) Или вдруг выясняется, что у вас уже есть новая жизнь. Какие-то незнакомые люди опознают вас как Марка Антоновича Кулика, пропавшего три дня назад. Hовая жена, хорошая квартира, интересная работа. Вы уже сами тоже начинаете верить, что вы и есть Марк Антонович, только треснулись обо что-то и всякая ерунда про другого человека в голову полезла. Hо всё равно вас неудержимо влечет к своему старому дому, и вы под видом случайного прохожего помогаете своей прежней жене донести сумки до подъезда. - Я бы вас на чай пригласила, - мнется она, - Hо скоро муж придёт. А он ревнивый. Знаете, раньше на меня совсем внимания не обращал, а последний месяц как подменили. Такой заботливый, нежный стал... "Сволочь ты, Марк Антонович," - мрачно думаете вы (хотя жена, доставшаяся вам от Марка Антоновича, отнюдь не плоха), - "Иль я и есть взаправду Марк Антонович?!" И непонятно, что бы нас ранило больше: увидеть, что наши близкие без нас процветают, или наоборот. Hет, право же, наше извечное недовольство жизнью не столь уж глубоко и серьезно. Ведь мало кому из нас на полном серьезе улыбается в одночасье поменять внешность - и, соответственно, жизнь. Hет, мы мечтаем немного о другом: принять иное, чужое обличье ненадолго, для пробы, сравнения или развлечения: узнать, каково быть красивым, принять внешность своего друга (общение с собственной женой может оказаться весьма занятным) или побыть женщиной. Впрочем, мир, где существовала бы такая возможность, жил бы совсем по другим законам. Представьте себе, что стало бы с нашим миром, если бы люди могли легко менять свою внешность, как те роботы из жидкого металла! Возможно, это был бы карнавальный мир постоянных перевоплощений и неопределенности. Hо это вряд ли. Скорее всего, люди снова нашли бы в своей природе нечто неизменное и уникальное, выдающее каждого с головой, что это он, и никто другой. Если это "нечто" в нас есть.

Л. Кощеев

О любви к своему городу

Любовь к родным местам - странного свойства. Это как бы нечто предписанное, некий душевный долг и обязанность. Даже страшно подумать о противоположном: как это, не любить родной город! Hо рациональных причин для подобной любви найти не удается, кроме одной: жить в месте, которое не любишь, означает постоянно портить себе нервы. Hо счесть объективно, что твои места хороши, можно только частым сравнением их с другими местами, а часто ли мы бываем в "других местах"? И честно ли сравнивать свой город, где твой дом, где ты знаешь каждый угол, с каким-то полузнакомым городом, где все чужие, в гостиничном номере гудят трубы, и не продают твой любимый сорт хлеба (на самом деле ты просто не знаешь, где его продают)?