Самовар

Олег Дарк

САМОВАР

События следовали одно за другим, без перерыва, как снег, а не как было в действительности, когда между ними проходили - иногда очень долгие - дни. Татьяна ходила за каплями, стояла и гремела о стакан пузырьком. Он протяжно стонал со всхлипываньем или просто садился в кровати, весь мокрый, уже потом, под самое утро страшно кричал. Она оставила, наконец, пузырек на столе, чтобы уже не ходить за ним в кухню. Он сидел на кровати и из шерсти на ноге вил косичку. "Может лучше погулять выйдем?" Он сонно смотрел на нес, с губы сползла наспанная слюна, "пошли!" и полез обратно под одеяло.

Другие книги автора Олег Ильич Дарк

Из-за длинных волос мать Валя была похожа на мифическую Медузу Горгону. Сын Юрка, шестнадцати лет, очень похожий внешне на мать, сказки о Медузе знал. Вдвоем они совершают убийство. А потом спокойно ложатся спать.

Олег Дарк

ЛИТЕРАТУРНАЯ ЖИЗНЬ

Маша лежит на столе.

Ф. М. Достоевский

Мария шила.

Саша Соколов

Я очень люблю свои ноги. Они длинные, с твердыми икрами и гладкой натянутой кожей, с россыпью мелких родинок на бедре. А на лобке - крупная, раздутая, как клоп. Она все сосет и сосет, и наливается. Ее нельзя прятать. Я думаю, она мне придает. Ее хочется поцеловать, взять губами, потрогать языком, откусить. Я люблю брить лобок. Когда дома никого нет, я сажусь на диван, согнув в коленях и раздвинув. Масляные локоны скользят и ласкают промежность, как птицы. Некоторые застревают. Я их стряхиваю. Я разеваю и разеваю, пока не упадет. Ножницы - большие, как у крокодила. Они иногда цепляют, и тогда больно. Потом я беру папину кисточку. Он, конечно, ничего не знает. Его бы, наверное, вырвало. Мне нравится, что он себе щеки после меня. В крышке разведено мыло. Я намыливаю и беру его бритву. Я каждый раз боюсь себя поранить. У меня даже немного дрожит рука. Хотя, с другой стороны, - это должно быть красиво, капельки крови, как вишневые зародыши. Но я никогда не решусь вывести себе здесь кровавое солнышко, чтобы посмотреть. Я боюсь боли. Волосы растут быстро. Уже назавтра - серое, колется и очень чешется. Я все время украдкой сжимаю ногами и тру между собой. Я очень боюсь, что кто-то заметит. Тогда я нигде не смогу появиться. А перестанет, когда отрастет немного побольше. Я специально запускаю, чтобы можно было стричь такими кольцами. Я слезаю с дивана и иду к зеркалу.

Признаюсь, с некоторым трепетом поднималась по знакомым разбитым ступеням. Я думала, что, когда войду, у порога будет лежать труп. Хотя этого, конечно, быть не могло. Дверь открыли, и огромная фигура заслонила проход. Вопрос был задан с неожиданной и несовременной деликатностью, что-то вроде того, что мне угодно, не помню хорошенько, и я удивилась, как мало была к нему подготовлена. Да откуда же я знаю. Я по поводу Руслана, не нашла ничего лучшего, как сказать, я. — Лариса! — Из комнаты откликнулись. — Тут Руслана спрашивают, должно быть, к тебе. Пускать? — Должно быть, он умел читать мысли через стену или по каким-то иным признакам узнавать, что получил разрешение, потому что я ничего не услышала, но фигура посторонилась. По привычке двинулась было прямо, но была поправлена: "Не сюда".

Олег Дарк

ОТЦОВА ДОЧЬ

1

Вот и все теперь, кончено, сказал Николай Петрович, когда я ему открыла дверь. Я очень взволновалась его приходом. Я его здесь называю Николай Петрович, хотя он мне самый обыкновенный родной отец, хотя и (много лет) не живет с нами, еще до того, как перестала жить с нами мама, то есть со мной, вышла замуж и переехала. Я осталась, наконец, одна. К маме, в ее семью, я хожу в гости, я у нее обедаю по субботам, иногда остаюсь на ночь. Папa часто звонит мне по телефону, но никогда прежде не бывал у меня одной, и вдруг приехал, впервые за столько, поэтому я взволновалась, спрашивает, не нужны ли мне деньги, я всегда отвечаю, что нужны, тогда он пересылает по почте, или не пересылает, или отправляет ко мне аспиранта с деньгами, я беру, аспирант стремится войти в более близкие отношения, но я всегда против, я этого не люблю, он уезжает. Папа у меня доцент. Я третий год в аспирантуре, то есть защищаю через полгода. Меня зовут Татьяной, если Вам это надо. Мужчин я избегаю, то есть в известном всем смысле, я бы не хотела, чтобы это со мной случилось. Когда Сережа стал меня целовать, я поняла, что это следует прекратить, но не сразу, конечно. Я еще подождала два разa, он целует, я прекратила наши с ним встречи и его больше с тех пор не видела. Он еще пытался мне звонить, но я сказала, что очень занята, так оно ведь и есть, я очень много работаю, и ночью тоже - до четырех часов, даже прежде всего - ночью, и встаю в девять. Я привыкла спать пять часов, мне хватает. Иногда я сплю даже меньше, если Вам это надо, потому что ворочаюсь и не могу заснуть, думаю о том, над чем я буду работать завтpa, над следующим разделом, или уточняю написанное сегодня. Когда я валяюсь вот так без сна, многое видится счастливее, чем за столом, о чем следует сказать иначе, более сжато или наоборот распространеннее, а что необходимо взять шире, то есть на более широком материале, или глубже. Прежде чем заснуть, я уже знаю, какие утром внесу исправления, а что переделаю кардинально. Чтобы не забыть к утру, я еще раз проговариваю мысленно по порядку все, что мне подумалось, но я уверена, что не забуду, потому что мне снятся сероватые белки с рыжими пышными хвостами. Проснувшись утром, я встаю не прежде, чем переберу в уме всех белок, и тогда встаю. Белки все разные, не похожие одна на другую, каждая займет в рукописи свое положенное место, поэтому я никогда не вскакиваю, как сумасшедшая, если Вам это надо, и не записываю, даже тогда, когда разрозненные мысли начинают вдруг складываться в связный текст, и я даже начинаю бояться, что все-таки забуду к утру, и выйдет на бумаге хуже, чем пока я валяюсь так и думаю. Я по нескольку раз перебираю сама себя и возвращаюсь к началу и повторяю заново до того места, где остановилась, а потом продолжаю дальше и опять перебираю и возвращаюсь, пока не заучу или не засну но не забываю, а встаю, полная текста, как стакан, и боюсь пролить, пока чищу зубы, завтракаю, курю одну сигарету, я стараюсь ограничивать себя в курении, потому что плохо действует на мозг, и наконец сажусь к столу и спокойно переливаю из стакана на бумагу. Я решила ложиться в четыре и не позволяю себе нарушать, поэтому не вскакиваю и не записываю, если Вам это надо. Мне очень интересна тема моей диссертации, мне осталось совсем немного сделать, Журавлев утверждает, что мои выводы любопытны и принципиально новы, он считает, что мою диссертацию имеет смысл в дальнейшем опубликовать для более широкого пользования. Я еще в восьмом классе вдруг решила, что должна очень много сделать и уже тогда много работала, даже гулять на улице перестала, но потом подумала, что все это вредно дл мозга, и стала обязательно гулять час в день. Уроки я готовила не только на завтра, но и на всю неделю, чтобы оставалось потом больше времени на другие занятия, получалось, что я гналась за временем, которое все равно не оставалось, так как становились известными новые уроки, поэтому, когда я поступила в Университет, я решила спать по пять часов, сначала было трудно, я засыпала в метро и на лекции - незаметно для окружающих, потому что всегда сидела со спиной, прямой, как стрелка, но потом привыкла, и мне стало хватать, даже, я говорю, не сразу засыпаю, но я решила ложиться в четыре, чтобы сразу уснуть - я так не решала, это как получится, и если необходимо для дела, я могу поваляться и подумать. Когда я устаю, я иду, чтобы развеяться, на интересную выставку или хороший спектакль в театре, всегда одна, чтобы никто не отвлекал мое внимание и не приходилось вести неинтересных мне разговоров, особенно некоторые любят это делать непосредственно во время спектакля делать какие-то замечания - или перед картиной, какая им понравилась, а я так не люблю. В сэкономленное время,- его по-настоящему нельзя сэкономить, - я читала много литературы, научной и которая считается посторонней, то есть она не по программе, по каждому вопросу, который мы проходили, а также по тем, которые не проходили, я знала больше всех в классе, но меня не стали вести на медаль, хотя, может быть, я и заслужила бы, и я не получила ее (медаль), потому что знала не только больше учеников, но и больше учителей, и они меня не любили, но я, если Вам это надо, работала не для медали, я хотела очень много знать, потому что как раз решила много успеть сделать в жизни, поэтому мне было все равно, что я не получила ее (медаль). Это уже не первый случай в моей жизни, потому что до Сережи был еще (по-моему) Петя Сидоров, я его не видела года три, и еще кто-то, я их не очень хорошо запоминаю. Петя был неумный человек, как и этот еще кто-то, но тогда я еще ходила не одна на выставки, если уставала, а Сережа был очень интересный человек, но такие вещи заканчиваются браком или хуже, поэтому я стала говорить, что занята, и это действительно так, потому что надо такую уйму всего сделать, я не успеваю, даже диссертация нe главное, у меня в голове идея более глобального свойствa, но пока надо защититься, не разумно мешать занятия. Я больше люблю работать ночью, потому что меньше шумов, лучшеe время - после часа ночи, когда пройдет последний автобус (эти три часа), днем я предпочитаю сидеть в Ленинской, но приходится и дома, потому что в библиотеке я не могу писать, мне мешают госеди и хождения, я каждый раз поднимаю голову, под окном у меня детский сад, визжат дети, я очень радуюсь, что наконец переехала мама, впрочем, она и до этого часто не ночевала дома, только позвонит сказать, где что лежит (для ужина), но я и так найду, меня раздражали ее звонки, я держалась не наорать, не всегда получалось. Если это Вам надо, я могу сказать, что считаю, что для женщины труднее чего-нибудь добиться в жизни, чем для мужчины, так она устроена, то есть ее так устроило (воспитало, смоделировало) общество, нужно больше сил и знаний, чем для мужчины. И времени. Кроме того, определенное отношение к нам, но Журавлев говорит, что ко мне уже нормальное отношение, мне звонят из издательства (Просвещение) с предложением, но я пока не даю решительного ответа, хотя мне интересно было бы для них работать, но все, я считаю, должно идти своим порядком, сначала диссертация. Час в день я гуляю, летом - на велосипеде, зимой - на лыжах, и стараюсь ограничивать свое курение: три-четыре сигареты в день (после завтрака, после обеда, после ужина, и еще, может быть, по не всегда, одну, когда слишком задумаюсь). Многие женщины, которых смоделировало (воспиталo, устроило) общество, не хотят говорить о своем возрасте и обижаются, а я считаю, что это глупо. Мне двадцать восемь, если Вам это надо, до аспирантуры я была научным сотрудником, у меня десять публикаций, но я к ним отношусь не очень серьезно. Нy что еще?

Олег Дарк

МОЙ СЫН

- А Галя придет? - спрашивает Димка.

- Почему ты решил? Нет.

- Вчера же приходила.

- Кто сказал?

- Слышал.

- Спи - ложись, тебе показалось, конечно.

Папа надавливает на плечи Димки, заставляет сесть. Димка послушно садится, но, когда папа отпускает его, опять встает, держится за решетку кроватки.

- Значит, ты возьмешь меня к себе?

- Нет, ты сам спи.

Димка ложится. Пана колдует над ним: укрывает, взбивает с боков подушку, пытается что-то напевать, колено машинально раскачивает кроватку. Лицо Папы в темноте принимает ласковые выражения, сменяющие друг друга, хотя Димка не может видеть.

Н.Байтову, А.Воркунову, О.Дарку, П.Капкину, Л.Костюкову

События следовали следующим образом. Молодая девушка, невинная и неопытная, как все они в таких случаях говорят, да вдобавок студентка-художница, в соседней столовой познакомилась с приезжим. Она: под мышкой этюдник, неизменная вязаная шапочка и худые ягодицы в джинсах. Вот в них-то, как потом выяснилось, и было все дело. Он: ничего особенного, прыщавый-правда-высокий. Но он был из Прибалтики и говорил с акцентом, что уже само по себе привлекательно.

X + Y = Z

Евг. Харитонов

Ира любит Лену. Немного волнуясь, она ее спрашивает: Ну, куда мы сегодня, пойдем куда-нибудь? Лена отвечает, что сегодня не может, потому что уже договорилась. — А завтра? — Завтра на знаю, правда. У Иры глаза наоборот, как у Модильяни. Другая Ира ей говорит: Я же не виновата, что у всех по-человечески, а у тебя вот так, перевернулись. Это потому что она пошутила по какому-то поводу, что это сделать все равно как глаза у Ирки, и теперь оправдывалась. А у Лены бедра как у Босха. Они сдавлены спереди и сзади, и живот тоже выпуклый. Она голая на столе танцевала. Зато у Иры пленка в нескольких местах дырявая. Это ей Слава сделал, у него член больно короткий. Поэтому не доставал, а просто прожег издали. Над этим все смеялись. Паша любит Наташу.

Олег Дарк

"Андреевы игрушки"

*Общая тенденция такова, что мои ровесники и те, кто помоложе, называют свои произведения романами, едва количество страниц перевалит за отведенное в нашем сознании под рассказ.

Лишь написав роман, у нас в России можно утвердить себя в литературе. А у кого романа нет, тот в общем мнении и не вполне писатель. Мастера разного рода эссеистики могут заранее оставить надежды на славу и признание. Я же, сочиняя, думал о венке сонетов, используя в композиции некоторые приметы или то, что мне ими кажется, этого нелегкого жанра. Пусть ищут. Любовь и почтение, вызываемые в России романом, объяснить легко. Роман для нас - жанр-мечта, жанр-призрак, его, может быть, у нас и не было никогда. С романом связано наше завистливое сочувствие Западу, оглядка на него и присущие ему стабильность и благополучие. Роман - наш поп-герой, подобный Чаку Норрису и системе "Макдоналдс". Почвенникам следовало бы начать прежде всего с борьбы с "романом". Не с жанром, а со словом - потому что к этому жанру мы не способны. Или он к нам не приспособлен. В романе должно быть много лиц, посторонних, а не жителей моего сознания, вдруг выпущенных на свободу. Мы же все можем писать только об одном лице - о себе, только на нем (или в нем) сосредоточены. Альтернативное и, главное, более укорененное в нашей культурной традиции название крупной прозаической формы - повесть. О чем и должны подумать почвенники. Название к тому же лучше узнаваемое, я бы сказал - распознаваемое русским ухом. Ведь что такое повесть, всякому понятно. В повести я повествую. А еще: я несу вам весть (или вести). А может быть, также я вас приветствую вестью о себе, о своей жизни.

Популярные книги в жанре Современная проза

Драматично началась трудовая жизнь простой деревенской девушки Фумико Такано. Завербовавшись на завод электронной аппаратуры, она вскоре же стала жертвой антирабочей политики администрации. Стремясь в корне пресечь общественную активность молодых работниц, их тягу к профсоюзу, администрация бесчеловечно расправилась с Фумико. Изложение событий дается в новелле в форме судебного разбирательства по иску Фумико, добившейся своей реабилитации.

В доме безработного были найдены мертвыми в своих постелях: сам хозяин дома Ота в возрасте семидесяти семи лет, его жена Хидэ-сан шестидесяти семи лет, их приемная дочь Харуэ-сан пятидесяти одного года и сестра жены хозяина госпожа Оки Хаяси семидесяти двух лет…

Услышав имя мистера Миллера и номер дома, охранник прежде всего перепроверил меня по телефону и лишь после этого объяснил, как пройти.

– Ничего, если я один пойду? – спросил я.

– Ничего, – безразлично ответил охранник. Он не стал даже спрашивать, что меня беспокоит. Весь вид его выражал презрительную скуку.

От ворот расходились две аккуратно заасфальтированные дорожки. Они вели куда-то вглубь, разветвляясь и соединяя между собой жилые дома военного городка американской армии.

Сел за компьютер. Нужно было мне напечатать один маленький рассказ. Заложил бумагу в принтер. А дальше… Что было дальше?

Вынул из принтера один лист бумаги. Ножницами вырезал небольшое отверстие посредине.

— Вот так, — сказал я себе, словно давно все задумал.

Пошел в коридор, где висело старинное зеркало. Туманное зеркало. Глянешь в такое зеркало, и в крови начинает бродить беспокойство.

Скотчем приклеил бумагу. Заглянул в кружок-окошечко.

И был он в тепле любви, в чреве матери. Простор. Не чувствовал тяжести своего тела.

Котенков после рождения получил имя Веня. Веня был лишен нормальных человеческих размеров: голова вытянута дыней, туловище маленькое, руки огромные. Казалось, он весь ушел в руки и огромные пальцы. Руки-лопаты. Руки, похожие на клешни краба. А вот ноги тонкие, маленькие.

Он жил пустынником среди людей. И постепенно, очень медленно полюбил сначала металл, а уж потом дерево. На людей не обижался. Даже просто не мог. Он будто оставался в чреве матери, будто ждал, будто не пришло его время родиться. И он ждал, накапливая в душе выход к счастью.

Косматый, как одна неделя жизни, Лучин подсчитал, что ему до смерти, то есть когда он сковырнется в яму, не зная, что такое холод или жара, оставалось еще две полные недели и три дня.

«Значит, так, — думал Лучин. — Сегодня какое число? Двадцать третье или двадцать шестое?»

Но не стал спрашивать ни у сестры, которая работала на почте, ни, понятное дело, у матери. Его мать давно уже потеряла счет времени и годам. Когда ею редко интересовались, она внятно сообщала: «Я родилась при Николае».

Июль. Слепой от солнца. Валера Котин знает только: прямо, вперед и дальше.

В детстве играл в куклы с Зиной и Шурой, девочки жили в одном с ним доме.

Куклу назвали красиво — Эльвира.

Шил платья чаще всего Валера. Шура и Зина ему помогали.

— Она хрустальная, — говорил Валера. — С ней надо осторожней.

Эльвира и вправду была хрустальной вазой. Очень дорогого звучания. Она стояла на старинном комоде красного дерева.

Валера сказал родителям, что ваза разбилась. Осколки выбросил. Искренне плакал, просил прощения, дрожал. Ложь наращивала судорогу. Родители испугались.

Я не люблю есть раков. Нет, мне в принципе вкусно — но сам процесс!

Перепачкаешься, исколешь весь язык, в итоге на столе — гора панцирей, в желудке — горсточка мяса. Я, возможно, не гурман. Но и раки — не еда.

Точно так же я не люблю читать статьи о «новом реализме». Рев полковых горнов, шелест расчехляемых знамен, ура, ура. В итоге — взъерошенные мысли и раздраженно перечитанные в поисках смысла страницы.

Говорить всерьез о «новом реализме» мне сложно: всегда сложно говорить о том, в существование чего не веришь. Тем более сложно, что говорить нужно очень серьезно. «Новый реализм» не подразумевает иронии. (Если только она не используется как багор, которым удобно топить постмодернистов и «старых» реалистов, отживших свое, но бессовестно цепляющихся за отплывающий пароход действительности.) А жаль. Я вообще призвал бы всех литературных критиков писать с иронией «о времени и о себе»: глядишь, навязчивая категоричность сошла бы за оригинальность взглядов, а самые удачные высказывания осели б средь пишущей братии, падкой на красное словцо. Но нет, нынешний критик — особенно (не сочтите за возрастной шовинизм) из молодых — предпочитает стучать указкой по парте и чеканить: «Посерьезней, попрошу вас!».

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

ДЖЕРАЛЬД ДАРРЕЛЛ — ЗАЩИТНИК ПРИРОДЫ, ПИСАТЕЛЬ, ЧУДЕСНЫЙ ЧЕЛОВЕК Печальные новости всегда распространяются быстрее, чем хорошие. Так в считанные часы облетела мир скорбная весть — 30 января 1995 года в результате неудачной операции на печени в возрасте семидесяти лет скончался один из самых ярких защитников природы и животных, признанный писатель-анималист и чудесный человек Джеральд Даррелл. Все крупнейшие газеты мира, все значительные телекомпании с болью откликнулись на это печальное событие. Человечество понесло невосполнимую потерю.

Мое знакомство с Джерсийским трестом охраны диких животных началось, как и для тысяч других людей, в поезде, где я читала одну из книг, написанных его основателем Джеральдом Дарреллом. Даррелл, как мало кто из других писателей, наделен способностью вызывать внезапные взрывы смеха, удивляющие как самого читателя, так и его ничего не подозревающих попутчиков. Еще большее замешательство вы рискуете вызвать у людей, читая книгу мистера Даррелла во время еды.

В предлагаемой книге Джеральд Даррелл описывает путешествие в чрезвычайно редко посещаемый район Латинской Америки. С присущим ему юмором и художественным мастерством рассказывает о занимательных происшествиях, связанных с ловлей и содержанием в неволе диких животных, сообщает массу интересных подробностей об их привычках и образе жизни.

Новая книга Джеральда Даррелла, широко известного английского писателя-натуралиста, посвящена описанию съемок фильмов для телепрограммы о животных. Съемки происходили в самых разных уголках Земли — на тропических островах вблизи берегов Панамы и на севере Канады, в американской пустыне Сонора и в национальном парке Африки. Это позволило автору показать не только контрасты природы, но и познакомить читателя с многообразным миром животных.

Читателю представляется возможность вместе с Дарреллом совершить увлекательное путешествие, окунуться в атмосферу создания фильмов о животных, встретиться с интересными людьми.