С букварем у гиляков. Сахалинские дневники ликвидатора неграмотности

Недавно ко мне пришел незнакомый товарищ и спросил:

— Вами написана книжка о советском Сахалине?

Я ответил утвердительно[1].

— Мне надо с вами потолковать, — сказал незнакомый товарищ. — Несколько дней назад я приехал оттуда в Москву. Моя фамилия — Быков. Работал на острове Сахалине. Заведывал отделом здравоохранения...

Через несколько минут выяснилась цель прихода ко мне товарища Быкова.

Проживая на Сахалине, он по поручению партии поехал к сахалинским гилякам с азбукой: Быкову дали трудное задание — ликвидировать неграмотность среди туземцев, живущих чуть ли не первобытной жизнью, не имеющих своей письменности, никогда не выезжавших за пределы острова.

Другие книги автора Макс Леонидович Поляновский

Повесть о жизни и смерти юного партизана Володи Дубинина — героя Великой Отечественной войны.

В книге две повести: «Дважды Татьяна», посвященная героической борьбе партизан в годы Великой Отечественной войны, и «Судьба запасного гвардейца», также посвященная годам Отечественной войны, мужеству и героизму советских воинов.

В книге две повести: «Дважды Татьяна», посвященная героической борьбе партизан в годы Великой Отечественной войны, и «Судьба запасного гвардейца», также посвященная годам Отечественной войны, мужеству и героизму советских воинов.

Популярные книги в жанре Путешествия и география

Тогда был февраль с ледяными ветрами и крепким морозом. Внизу, под нами, мчался Нарын, словно бегун, не желающий замерзать. Я ехал на Токтогульскую ГЭС, которая готовилась к пуску первого агрегата. Это было почти десять лет назад...

Теперь стоял конец мая. Весенняя жара уже притушила зелень у подножия гор. Снова навстречу мчался Нарын, но голубовато-зеленый бег его уже не казался таким стремительным. Где-то впереди, в створе Токтогульской ГЭС, лежало море; монолитная стена бетона в 217 метров высотой удерживала гигантский напор его и направляла реку в четыре основных водовода, откуда она падала на лопасти четырех турбин. Совершив этот прыжок, река бежала к Курпсаю, где ее ждал следующий барьер — Курпсайская ГЭС.

 

Никарагуа — страна молодая, а если точнее сказать — страна молодых. По официальной статистике, больше половины населения Никарагуа — дети и молодежь до двадцати пяти лет.

Рассказывая о времени борьбы с диктатурой, никарагуанцы постоянно употребляют слово «чавалос» — ребята, парни, — и всем слушающим без объяснений ясно, что речь идет о партизанах, о подпольщиках, о революционерах. До сих пор в Никарагуа вспоминают, что национальная гвардия считала своим главным врагом молодых и расценивала молодость как преступление, заслуживающее смертной казни без суда и следствия. Никогда не забудут в Никарагуа те дни, когда озверевшая солдатня в последние часы своего всевластия врывалась в городские кварталы, в селения, устраивала охоту за молодыми.

Н аконец подошла и моя очередь, я опустился на колени, склонил голову и произнес негромко:

— Грешен я, батюшка. Очень грешен перед Господом Богом. Примите мою покаянную исповедь, отпустите грехи...

Давно дожидался я благостной минуты очищения, давно чувствовал в себе скверну бесову, вошедшую в плоть и в кровь мою, жаждал, чтобы нечистый дух наконец вышел и освободил душу мою... Было что рассказать святому отцу, было в чем покаяться.

— к прекрасной принцессе Глеле, старейшему и мудрому королю Агботе и дипломированному колдуну Тотэну

Бенин теперь называют в Западной Африке «ласточкой перестройки». От митингов и студенческих выступлений там уже перешли к альтернативным выборам. На улицах официальной столицы Порто-Ново мы своими глазами видели демонстрацию в поддержку одного из кандидатов в президенты. Но... это была африканская демонстрация: с музыкой, рокотом тамтамов, танцами. Словом, современная жизнь пронизана национальными традициями. Что и хорошо. Живучесть традиций говорит об их подлинно народных корнях. Сохранился здесь и традиционный институт вождей, остались еще деревенские короли и принцы, о чем наверняка осведомлены не все читатели нашего журнала. Об этом очерк, подготовленный выездной бригадой журналистов «Вокруг света».

…Рыжая, как лисий мех, степь. У горизонта невысокий, выжженный солнцем хребет Каратау. Само название, кажется, отбрасывает тень на иссеченные ветром склоны. Каратау — Черные горы...

«А может быть, их назвали Черными не только за угрюмый вид, но из-за выходов фосфоритов?» — думаю я. Но шофер-казах, которому говорю о своем предположении, разом отвергает и то и другое:

— «Черные» — значит свободные от снега и зимой, черные от разнотравья и темной полыни. Придет сюда овца из Муюнкумов, изнуренная месячным переходом по пустыне, и здесь отъестся, станет как налитая, и руно ее заблестит под солнцем. Это уж теперь название, можно сказать, приобрело второй смысл...

Земля хлеба

На границе Толбухинского округа стоит у шоссе белокаменная фигура крестьянки с караваем в высоко поднятых руках. Название первого же села на пути — Стожер — говорит о том, что здесь издавна живут хлеборобы: так называют болгары столб посреди тока. На карте округа множество названий, напоминающих о крестьянском труде: Сноп, Житен, Житница, Овчарово, Пчеларово, Пчелник, Медово...

Обычный облик болгарского села определяют горы: белые домики с красными черепичными кровлями лепятся к склонам друг над дружкой, словно ласточкины гнезда. А здесь пейзаж — горизонтальный, одноэтажные дома привольно раскинулись на широких пространствах. В непривычно просторных для Болгарии палисадниках видишь не только виноград, черешни или яблони, но и бесполезные, казалось бы, с хозяйственной точки зрения, пушистые сосенки...

В Диксоне весна. Без шубы и шапки по улицам не походишь: мороз не слаб, да и снега плотны, не начинали таять, но солнце уже не заходит. Светит день и ночь. И под крышами вывесились сосульки, прилетели первые птички, белые полярные воробьи — пуночки.

Обычное для весенних дней столпотворение пассажиров в аэропортовской гостинице Диксона. Кого тут только сейчас не встретишь! Ракетчиков из обсерватории с острова Хейса, гляциологов, отправляющихся на ледники Северной Земли, геодезистов, что торопятся в безлюдные тундры Таймыра. Но в планы полярных трудяг в любое мгновение может вмешаться непогода — туман или пурга, и все смешать. Такова уж весна в Диксоне...

Длинная вереница машин в сторону Чебоксарской ГЭС. Грузовики, тягачи, тракторы. Наша маленькая «Волга» в этом потоке. Едем тесно, плотно. Мы — какое-то одно целое, медленное, скученное, подчиненное единой силе: хочешь не хочешь, а движешься в этом сплошном потоке и делаешь то, что необходимо делать.

На ГЭС мы приехали затемно. Шофер подвел меня к крутому обрыву и сказал: «Вот!» Шел снег, мелкий, колкий. Сильный ветер гнал поземку, закрывая все плотной пеленой. Только где-то высоко над головами угадывались яркие белые сферы.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Серая переливчатая вода стекала широкими ручьями из крупных колец волос, когда она вышла на берег. Ее тело было окутано мерцанием сумрачных зеленоватых теней; темные волны с проблесками серебряной пыли упорно не желали отпускать ее легкие ноги, не хотели отдавать ее этому воздуху, этому небу цвета голубиного крыла… Небо бывает таким только на грани между умирающей ночью и холодным ранним утром — и она появилась из этой грани — уже не пена на высоком гребне, но еще не плоть и не кровь. Первое, что она почувствовала, став собой на берегу, был стук слева в груди, который вторил ревнивому плеску прибрежных волн и перекату мелких камешков на дне; ее сердце, казалось, гнало по жилам морскую воду — а может, так оно и было, когда она вдруг задрожала под свежим соленым ветром и задохнулась им, и опустилась на песок, хватаясь за грудь и широко открывая светлые прозрачные глаза…

Я хотел убить её. Я сидел в засаде у водопоя уже несколько часов; почти совсем стемнело, а она всё не появлялась…

Меня звали Лоэхра, и я служил гончим псом, главным гончим псом королевства, уже двадцать семь лет. Я был одинок; на свете жило только два существа, которых я, наверное, любил. Один был мой принц — восемнадцатилетний королевич, мальчишка, щенок с длинными, светлыми, почти женскими глазами… я мог бы умереть за него. Я готов был перегрызть за него глотку любому, с того самого дня, как он родился, потому что знал, что для меня отныне существовала цель — служить этому ребёнку так, чтобы, возмужав, он стал настоящим мужчиной и настоящим королём; а что может быть доблестнее для гончего пса, чем преданность хозяину и забота о нём?..

К несчастью для меня, равно как и для читателя, это отнюдь не роман, а точный перевод правдивого повествования, написанного в Падуе в декабре 1585 года.

Несколько лет назад, находясь в Мантуе, я разыскивал там эскизы и небольшие картины, которые были бы мне по средствам, но больше всего мне хотелось иметь произведения художников, живших до 1600 года: к этому времени окончательно умерла самобытность итальянского гения, подорванная еще в 1530 году, после падения Флоренции[1]

Рассказы военного корреспондента Николая Богданова о Великой Отечественной войне.