Руки

Юлий Даниэль (Николай Аржак)

РУКИ

Ты вот, Сергей, интеллигент, вежливый. Поэтому и молчишь, не спрашиваешь ничего. А наши ребята, заводские, так те прямо говорят: "Что, говорят, Васька, допился до ручки?!" Это они про руки мои. Думаешь, я не заметил, как ты мне на руки посмотрел и отвернулся? И сейчас все норовишь мимо рук глянуть. Я, брат, все понимаю - ты это из деликатности, чтобы меня не смущать. А ты смотри, смотри, ничего. Я не обижусь. Тоже, небось, не каждый день увидишь такое. Это, друг ты мой, не от пьянства. Я и пью-то редко, больше в компании или к случаю, как вот с тобой. Нам с тобой нельзя не выпить за встречу-то. Я, брат, все помню. И как мы с тобой в секрете стояли, и как ты с беляком по-французски разговаривал, и как Ярославль брали... Помнишь, как ты на митинге выступал, за руку взял меня - я рядом с тобой случился - и сказал: "Вот этими, сказал, руками..." Да-а. Ну, Серега, наливай. А то я и впрямь расхлюпаю. Забыл я, как она называется, трясучка эта, по-медицинскому. Ладно, у меня это записано, я тебе потом покажу... Так вот - отчего это со мной приключилось? От происшествия. А по порядку если говорить, то расскажу тебе так, что, когда демобилизовались мы в победившем 21-ом году, то я сразу вернулся на свой родной завод. Ну, мне там, ясное дело, почет и уважение, как революционному герою, опять же - член партии, сознательный рабочий. Не без того, конечно, было, чтобы не вправить мозги кому следует. Разговорчики тогда разные пошли: "Вот, дескать, довоевались, дохозяйничались. Ни хлеба, ни хрена..." Ну, я это дело пресекал. Я всегда был твердый. Меня на этом ихней меньшевистской мякине не проведешь. Да. Ты наливай, меня не дожидайся. Только проработал это я с год, не больше, - хлоп, вызывают меня в райком. "Вот, говорят, тебе, Малинин, путевка. Партия, говорят, мобилизует тебя, Малинин Василий Семенович, в ряды доблестной Чрезвычайной Комиссии, для борьбы с контрреволюцией. Желаем, говорят, тебе успехов в борьбе с мировой буржуазией и кланяйся низко товарищу Дзержинскому, если увидишь". Ну, я - что ж? Я человек партийный. "Есть, говорю, приказ партии исполню". Взял путевку, забежал на завод, попрощался там с ребятами и пошел. Иду, а сам в мечтах воображаю, как я всех этих контриков беспощадно вылавливать буду, чтобы они молодую нашу Советскую власть не поганили. Ну, пришел я. Действительно, Дзержинского Феликса Эдмундовича видел, передал ему от райкомовцев, чего говорили. Он мне руку пожал, поблагодарил, а потом всем нам - нас там человек тридцать было, по партийной мобилизации, выстроил нас всех и сказал, что, мол, на болоте дом не построишь, надо, мол, болото сперва осушить, а что, мол, при этом всяких там жаб да гадюк уничтожить придется, так на то, говорит, есть железная необходимость. И к этому, говорит, всем нам надо руки приложить... Значит, он сказал вроде басни или анекдота какого, а всё, конечно, понятно. Строгий сам, не улыбнется. А после нас распределять стали. Кто, что, откуда - расспросили. "Образование, говорят, какое?" У меня образование, сам знаешь, германская да гражданская, за станком маялся - вот и все мое образование. Два класса церковно-приходской кончил... Ну, и назначили меня в команду особой службы, а просто сказать - приводить приговоры в исполнение. Работка не так чтобы трудная, а и легкой не назовешь. На сердце влияет. Одно дело, сам помнишь, на фронте: либо ты его, либо он тебя. А здесь... Ну, конечно, привык. Шагаешь за ним по двору, а сам думаешь, говоришь себе: "Надо, Василий, НАДО. Не кончишь его сейчас, он, гад, всю Советскую Республику порушит". Привык. Выпивал, конечно, не без того. Спирт нам давали. Насчет пайков каких-то там особенных, что, дескать, чекистов шоколадом и белыми булками кормят - это все буржуйские выдумки: паек, как паек, обыкновенный, солдатский - хлеб, пшено и вобла. А спирт, действительно, давали. Нельзя, сам понимаешь. Ну, вот. Проработал я таким манером месяцев семь, и тут-то и случилось происшествие. Приказано нам было вывести в расход партию попов. За контрреволюционную агитацию. За злостность. Они там прихожан мутили. Из-за Тихона, что ли. Или вообще против социализма - не знаю. Одним словом - враги. Их там двенадцать человек было. Начальник наш распорядился: "Ты, говорит, Малинин, возьмешь троих, ты, Власенко, ты, Головчинер, и ты..." Забыл я, как четвертого-то звали. Латыш он был, фамилие такое чудное, не наше. Он и Головчинер первыми пошли. А у нас так было устроено: караульное помещение - оно как раз посередке было. С одной стороны, значит, комната, где приговоренных держали, а с другой - выход во двор. Брали мы их по одному. С одним во дворе закончишь, оттащишь его с ребятами в сторону и вернешься за другим. Оттаскивать необходимо было, а то, бывало, как выйдешь за другим, а он как увидит покойника и начнет биться да рваться - хлопот не оберешься, да и понятно. Лучше, когда молчат. Ну, вот, значит, Головчинер и латыш этот кончили своих, настала моя очередь. А я уж до этого спирту выпил. Не то, чтобы боязно мне было или там приверженный я к религии был. Нет, я человек партийный, твердый, я в эту дурь - богов там разных, ангелов, архангелов - не верю, а все ж таки стало мне как-то не по себе. Головчинеру легко, он - еврей, у них, говорят, и икон-то нету, не знаю, правда ли, а я сижу, пью, и все в голову ерунда всякая лезет: как мать-покойница в деревне в церковь водила и как я попу нашему, отцу Василию, руку целовал, а он - старик он был - тезкой все меня называл... Да-а. Ну, пошел я, значит, за первым, вывел его. Вернулся, покурил малость, вывел второго. Обратно вернулся, выпил - и что-то замутило меня. "Подождите, говорю, ребята. Я сейчас вернусь." Положил маузер на стол, а сам вышел. Перепил, думаю. Сейчас суну пальцы в рот, облегчусь, умоюсь, и все в порядок прийдет. Ну, сходил, сделал все, что надо - нет, не легчает. Ладно, думаю, черт с ним, закончу сейчас все и - спать. Взял я маузер, пошел за третьим. Третий был молодой еще, видный из себя, здоровенный такой попище, красивый. Веду это я его по коридору, смотрю, как он рясу свою долгополую над порогом поднимает, и тошно мне как-то сделалось, сам не пойму - что такое. Вышли во двор. А он бороду кверху задирает, в небо глядит. "Шагай, говорю, батюшка, не оглядывайся. Сам себе, говорю, рай намолил." Это я, значит, пошутил для бодрости. А зачем - не знаю. Сроду со мной этого не бывало - с приговоренными разговаривать. Ну, пропустил я его на три шага вперед, как положено, поставил ему маузер промеж лопаток и выстрелил. Маузер - он, сам знаешь, как бьет - пушка! И отдача такая, что чуть руку из плеча не выдергивает. Только смотрю я - а мой расстрелянный поп поворачивается и идет на меня. Конечно, раз на раз не приходится: иные сразу плашмя падают, иные на месте волчком крутятся, а бывает и шагать начинают, качаются, как пьяные. А этот идет на меня мелкими шагами, как плывет в рясе своей, будто я и не в него стрелял. "Что ты, говорю, отец, стой!" И еще раз приложил ему - в грудь. А он рясу на груди распахнул-разорвал, грудь волосатая, курчавая, идет и кричит полным голосом: "Стреляй, кричит, в меня, антихрист! Убивай меня, Христа твоего!" Растерялся я тут, еще раз выстрелил и еще. А он идет! Ни раны, ни крови, идет и молится: "Господи, остановил Ты пулю от черных рук! За Тебя муку принимаю!... Не убить душу живую!". И еще что-то... Не помню уж, как я обойму расстрелял; только точно знаю - промахнуться не мог, в упор бил. Стоит он передо мной, глаза горят, как у волка, грудь голая, и от головы вроде сияние идет - я уж потом сообразил, что он мне солнце застил, к закату дело шло. "Руки, кричит, твои в крови! Взгляни на руки свои!" Бросил я тут маузер на землю, вбежал в караулку, сшиб кого-то в дверях, вбежал, а ребята смотрят на меня, как на психа, и ржут. Схватил я винтовку из пирамиды и кричу: "Ведите, кричу, меня сию минуту к Дзержинскому или я вас всех сейчас переколю!" Ну, отняли у меня винтовку, повели скорым шагом. Вошел я в кабинет, вырвался от товарищей и говорю ему, а сам весь дрожу, заикаюсь: "Расстреляй, говорю, меня, Феликс Эдмундыч, не могу я попа убить!" Сказал я это, а сам упал, не помню больше ничего. Очнулся в больнице. Врачи говорят: "Нервное потрясение".

Другие книги автора Юлий Маркович Даниэль

Секретно

ЦК КПСС

В дополнение к N 2138-с от 17 сентября 1965 года

Докладываем, что предварительное следствие по делу на СИНЯВСКОГО А.Д. и ДАНИЭЛЯ Ю.М., обвиняющихся в совершении преступления, предусмотренного ст. 70 ч. I УК РСФСР, в ближайшее время (до 10–15 января 1966 года) Комитетом госбезопасности будет закончено.

Расследование установило, что СИНЯВСКИЙ и ДАНИЭЛЬ в период 1956–1963 г.г. под псевдонимами Абрам ТЕРЦ и Николай АРЖАК написали и по нелегальному каналу передали за границу ряд произведений антисоветского клеветнического содержания, порочащих советский государственный и общественный строй.

К таким произведением относится повесть АРЖАКА «Говорит Москва», которая представляет собой злобный пасквиль на нашу действительность. Советский Союз в этом произведении показан как огромный концентрационный лагерь, где народ подавлен, запуган, озлоблен. По мысли автора, он так обработан «психологически», что слепо подчиняется всяческому разнузданному произволу властей, помогает им проводить в жизнь самые дикие мероприятия, отбрасывающие страну чуть ли не к первобытному состоянию.

События развертываются вокруг чудовищного авторского вымысла о том, что будто бы указом Верховного Совета СССР от 1960 года воскресенье, 10 августа, объявляется «Днем открытых убийств». Указ этот, с издевкой утверждает автор, является логическим продолжением начавшегося процесса демократизации страны… неизбежной мерой легализации убийств, которая лежит в самой сути учения о социализме.

Рассказы ТЕРЦА, собранные в сборник под названием «Фантастические повести», пронизаны чуждой нам моралью, клеветой на советских людей, на систему социализма, на нашу действительность. Автор этого произведения клевещет на советский образ жизни, делает попытку убедить читателя в том, что советское общество — это искусственная система, навязанная народу, который не верит ни в социализм, ни в марксизм, держится на страхе и боязни.

(фрагмент подлинного документа)

Юлий Даниэль (Николай Аржак)

ИСКУПЛЕНИЕ

Я соглядатай между вами,

Я слушаю, когда в тревоге

Вы рассуждаете о ванне,

О домработницах, о Боге.

О, милые, и я такой же,

Интеллигентен и тактичен,

Но вот - рванет мороз по коже

И на полях наставит птичек.

И я предам вас, я предам вас!

За что? За то, что в час вечерний

Случайно вспомню я про давность

Вражды художника и черни.

Юлий Даниэль (Николай Аржак)

ЧЕЛОВЕК ИЗ МИНАПА

1.

Две молодые женщины, Анна Львовна Княжицкая и Вера Ивановна Кранц, сбросив туфли, забрались на тахту с ногами. Обе дамы чувствовали себя великолепно: они только что поужинали, выпили коньяку и закурили. Муж Анны Львовны недавно уехал в командировку, и, кроме них, в квартире никого не было. Все располагало к интимной беседе, к откровенному разговору. И как только подруги перекочевали на тахту, разговор действительно произошел.

Сборник основан на трех источниках: проза Николая Аржака, проза Абрама Терца, «Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля», составленная в 1966 году Александром Гинзбургом.

События, которые вошли в историю XX века как «процесс Синявского и Даниэля», раскололи русскую общественную жизнь 60-х годов надвое и надолго предопределили ее ход. История защиты двух литераторов, чрезвычайно интересна сама по себе: с точки зрения истории русской литературы, это едва ли не единственный случай, когда искусство защищается от судебного преследования с помощью самого искусства.

Мне будет довольно трудно говорить, так как я не рассчитывал, что сегодня будет «последнее слово». Мне сказали, что в понедельник, и я не подготовился. Но еще труднее — в силу определенной атмосферы, которая здесь достаточно ощутима. Доводы обвинения меня не убедили, и я остался на прежних позициях. Доводы обвинения — они создали и ощущение глухой стены, сквозь которую невозможно пробиться до чего-то, до какой-то истины. Аргументы прокурора — это аргументы обвинительного заключения, аргументы, которые я много раз слышал на следствии. Те же самые цитаты — не раз, не два, не три: «Очередь, очередь… от живота — веером». «Чтобы уничтожить тюрьмы, мы построили новые тюрьмы…» Все те же самые страшные цитаты из обвинительного заключения повторяются десятки раз и разрастаются в чудовищную атмосферу, уже не соответствующую никакой реальности. Художественный прием — повторение одних и тех же

Популярные книги в жанре Антисоветская литература

Лев Зиновьевич Копелев

(1912-1997).

ВЕРА В СЛОВО

Выступления и письма 1962-1976 г.г.

Посвящается памяти Фриды Вигдоровой

1915-1965

Фрида Абрамовна Вигдорова - писательница, журналистка, педагог, самозабвенно отважная подвижница

СОДЕРЖАНИЕ

Вера в слово

Запретить запреты

Об аресте Андрея Синявского

К суду над литераторами

У гроба Анны Ахматовой

Вред цензуры

ВИКТОР НЕКИПЕЛОВ

Баллада о первом обыске

Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой? Что делать нам с бессмертными стихами?

Н.Гумилев

Я ожидал их так давно, Что в час, когда пришли, Мне стало так же все равно, Как лодке на мели.

Я оглядел их сверху вниз Процессию теней: На козьих ножках - тельца крыс И хоботки свиней.

Они рванулись, как на мед, На давний мой дневник... Они оставили помет На переплетах книг...

ВИКТОР НЕКИПЕЛОВ

Первая камера

Она и не пар, и не камень, Она и не шар, и не куб, То воском плывет под руками, То стынет металлом у губ.

Я знаю: другие - заполнясь Дыханьем моим и бедой Скользнут сквозь меня, не запомнясь, Несомые черной водой.

Но этой - голодной и нервной, Теперь до последнего дня Мне сниться - как женщине первой, Когда-то растлившей меня.

Той рыхлой и доброй солдатке С рябым белоглазым лицом, Когда-то зазвавшей на святки Попотчевать сладким винцом...

Уважаемый товарищ главный редактор,

Ваша газета делает, как мне кажется, очень полезное дело, постоянно публикуя материалы о происходящих сейчас в Китае событиях, ввиду важности этих событий не только для Китая, но и для всего мира, и в первую очередь для нашей страны. Вместе с тем основная тенденция Вашей газеты представить теперешние события в Китае как случайные и временные — кажется мне совершенно неверной.

Едва ли верной была на страницах нашей печати оценка вообще всей истории послевоенного Китая. Мы вполне можем задать теперь себе вопрос: правильно ли было рассматривать китайскую революцию как один из этапов распространения некоего «интегрированного» коммунизма, а не как националистическую революцию, воспользовавшуюся коммунистической доктриной как средством для объединения Китая и выведения его из векового застоя и зависимости? Если стать на последнюю точку зрения, то в результате китайской революции СССР не только не расширил коммунистическую систему, в которой он был доминирующей силой, а наоборот — приобрел опасного соперника за влияние в мире, прежде всего в Азии. С этой точки зрения, теперешние китайские события нисколько не являются случайными, а есть закономерное продолжение национально-коммунистической революции, в которой все более подчеркиваются ее националистические стороны и все более затушевываются интернациона-листические. В частности, это находит свое выражение в отстранении и ликвидации старых партийных кадров и замене их кадрами, сформировавшимися уже в условиях господства национально-коммунистической идеологии. Этот процесс тем более должен быть понятен нам, что нечто подобное происходило и в нашей стране в период, предшествовавший второй мировой войне. Можно предполагать, что в течение ближайших лет положение в Китае стабилизуется. Тогда отчетливо станет виден следующий этап националистической революции — подготовка к войне как наиболее характерной для молодого национализма форме экспансии. В войне китайские руководители будут видеть как средство разрешения экономических трудностей, так и реванш за вековые унижения китайского народа.

При жизни автора стихотворения не печатались. Их подборка в основном сделана самим Юрием Домбровским.

Слава Бродский

 

“Евгений Онегин” в постановке Мариинского театра

на сцене Metropolitan Opera House 19 июля 2003 года

Вас это не раздражает? The Kirov Opera of the Mariinsky Theatre. Как для вас это звучит? Для меня это все равно, как если бы из Берлина привезли Hitler Opera или, скажем, Goebbels Ballet. Я, конечно, прошу прощения у берлинцев за такое допущение. И сделал-то я его, предполагая, что все понимают, насколько оно нереалистично. Но почему-то то, что мы никак не можем ожидать от немцев, мы не только ожидаем, но даже все время терпим от русских. И на редкие наши недоуменные взгляды они отвечают очень уверенно, что, мол, уже в течение долгих лет они ездят по свету с этим именем и если его снять, то можно этим нанести ущерб театру. И мы им говорим, что тогда, мол, все понятно, тогда все в порядке. Продолжайте, ребята, в том же духе и ни о чем не беспокойтесь. В следующий раз привозите Ulianov Ballet и Jugashvili Circus.

Совсѣмъ неспокойно было въ станицѣ. И Иванъ Захарьевичъ почувствовалъ это. Когда онъ проѣзжалъ мимо почтовой конторы, — то встрѣтилъ помощника атамана. любезнаго и общительнаго старика, съ которымъ у Ивана Захарьевича издавна установились самыя пріятельскія отношенія и въ нѣкоторомъ родѣ даже родственныя связи: помощникъ «кстилъ» у Ивана Захаръевича дочку Васюту и, стало быть, приходился ему кумомъ.

— Здорово, кумъ, — остановилъ свсего «Рыжку» Иванъ Захарьевичъ.

Геннадий Русский

СОЛОВЕЦКОЕ ЧУДОТВОРСТВО

Начинается Соловецкое чудотворство…

О НЕКОЕМ ЦАРСТВЕ, НЕВЕДОМОМ ГОСУДАРСТВЕ

И не думал, и не гадал побывать на святом острове — уж не чудо ли? Человек я московский, коренной, дальше Троицы Сергиевой не хаживал, и вдруг подхватила меня неведомая сила (под микитки), посадила на крыло себе (в столыпинский вагон) и опустила в дебрях лесных, в местах незнаемых, на чудесной полянке: направо пойдёшь — ничего не найдёшь, налево пойдёшь — голову свернёшь, прямо пойдёшь — назад не придёшь. Городок не городок, а теремки стоят, крепость не крепость, а солдаты с ружьями ходят…

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Таге Даниельссон

СКАЗКИ ДЛЯ ДЕТЕЙ СТАРШЕ 18 ЛЕТ

Перевела

Людмила Брауде

Посвящается

добрейшему нашему папаше - Королю, само существование которого подтверждает, что мы живем в сказочной стране.

ВСТУПЛЕНИЕ

Взрослые склонны вести себя, как дети: они забавляются автомобилями, карандашами и огнестрельным оружием; они топают ногами, если не получают того, чего им хочется. И, представьте себе, они частенько не доедают того, что положено им на тарелку.

Иногда так бывает, что жить становится просто невыносимо: тогда надо оставить всю свою жизнь позади, сесть в поезд и поехать навстречу судьбе. Но что делать, если эта поездка равносильна самоубийству?

Будущее. Планета Статика — одна из многих планет Земного Сектора. Одно отличие — здесь люди обнаружили город-памятник, наполненный статуями людей, или существ внешне от них неотличимых. Главный герой — частный детектив — пытается разгадать тайну Статики, тайну города-памятника, прежде чем его разрушит горнодобывающая корпорация — чтобы достичь залежей урановой руды. Одновременно он пытается избавиться от воспоминаний, связанных с гибелью любимой девушки… Еще неизвестно, что для протагониста главнее…

Дмитpий Данильченко

П О В Е Л И Т Е Л Ь Д Р А К О H О В

Этот pассказ я посвящаю ДИАHЕ, самой

пpекpасной девушке из всех, котоpых я

знал. Благодаpя ей я познал любовь и

именно благодаpя ей и появился этот

pассказ.

Дмитpий Данильченко

Солнце уже скатывалось к западу. Вокpуг, насколько хватало зpения, пpостиpался густой лес. Hесколько небольших pечек голубыми молниями pазpезали это цаpство зелени. Петляя между высокими деpевьями, уходила вдаль доpога. Hа одно из деpевьев , что pосло возле доpоги, шумно захлопав кpыльями, пpиземлился оpел. Он повеpнул голову впpаво и слегка наклонил ее, пpислушиваясь к чему то. Тихий шелест листвы, шоpох мыши, гpомкий тpеск веток под лапами огpомного медведя. Hичего особенного не пpоисходило, лес жил своей ноpмальной жизнью. Хотя постойте, а что это за звук? Похоже на цокот копыт лошади. Оpел поднял голову. По доpоге, в стоpону замка ехал отpяд всадников и каpета. Тела всадников были защищены легкими, но пpочными доспехами, на поясах висели мечи, а за спиной болтались луки и колчаны со стpелами. Всадники были личной гваpдией гpафа Бекхема. Они сопpовождали его жену и сына в замок. Чем ближе подъезжали всадники , тем беспокойнее становился оpел. Что - то тpевожило его. Вдpуг он соpвался с ветки, пpонесся над отpядом, оглашая лес пpонзительным кpиком, как бы пpедупpеждая об опасности и улетел пpочь. Капитан гваpдии, ехавший впеpеди, поднял pуку, пpиказывая всем остановиться. Впеpеди, пpегpаждая им путь, лежало огpомное деpево. Капитан спешился и подошел к деpеву. Ствол был достаточно кpепким, а сpуб еще не успел высохнуть. Капитан почувствовал , что за ним наблюдают. Он поднял глаза и увидел темную фигуpу моppела. Едва капитан вытащил меч из ножен, как его шею пpонзила стpела. В тот же миг на гваpдейцев обpушилась туча стpел. Многие были убиты сpазу, а те, кто уцелел сpажались пpотив окpуживших их моppелов. Внешне они были похожи на эльфов, но если эльфы - это воплощение добpа, любви и кpасоты, то моppелы - это полная пpотивоположность. Абсолютно дpугая культуpа, воспитанная на воинском искусстве и кpови. Поэтому их и пpозвали темными эльфами. Моppелы часто вpаждовали с людьми, но последний pаз их видели лет десять назад. И вот они снова веpнулись.