Россия распятая

После распятия Сына Божия, как известно, следовало Воскресение. И сегодня мы все живем, работаем и уповаем на то, что воскресение России неизбежно.

Мы начинаем публикацию книги великого русского художника, нашего современника Ильи Сергеевича Глазунова, живущего вместе с нами в страшные апокалипсические дни русской смуты.

Книга эта не только исповедь художника и гражданина России, но и мыслителя, дающего свою концепцию русской истории, апеллирующего к историческим документам и трудам преданных забвению великих русских историков.

Общеизвестно, что творчество Глазунова имеет как яростных врагов, так и многомиллионных друзей, часами простаивающих на его выставках. Илью Глазунова называют феноменом, выразителем «загадки русской души»...

Отрывок из произведения:

ГЛАЗУНОВ Илья Сергеевич родился в 1930 году в Ленинграде в потомственной дворянской семье. По возвращению в 1944 году из Новгородской области, куда он был эвакуирован из блокадного Ленинграда, после смерти родных от голода, заканчивает среднюю художественную школу, а затем институт имени И. Е. Репина (1957 г.). В 1956 году, будучи студентом, получает Гран-при на международном конкурсе в Праге, в связи с чем в Центральном Доме работников искусств организуется его первая персональная выставка (Москва, 1957 г.), положившая начало всемирной известности молодого художника.

Другие книги автора Илья Сергеевич Глазунов

Книга посвящена 100-летию со дня рождения С.В. Михалкова, поэта, общественного деятеля, автора гимнов СССР и России. О нем говорят его дети и внуки, друзья семьи, коллеги-писатели, актеры и режиссеры, художники, историки и журналисты…

Издатели и составители надеются, что сборник этих очерков приблизит к нашим современникам фигуру Сергея Михалкова, человека необычного и даже загадочного в своей многогранной одаренности.

Популярные книги в жанре Современная проза

Вячеслав ПЬЕЦУХ

Забытые слова

СИНОДИК. Это существительное в переводе с позднегреческого означает поминальный список личных имен живых и усопших, оглашаемый батюшкой во время обедни, после Евангелий, первых - во здравие, последних - за упокой. Таким образом прежде налаживалась теплая связь между живыми и мертвыми, и потому каждое новое поколение отнюдь не знало того гнетущего одиночества во времени и Вселенной, которое напало на нас сейчас.

Паршуков Александр

Посвящается Т.Г.

ВЕТЕР

Здравствуй, это я, Ветер, ты не видишь меня, но зато ты можешь услышать меня, почувствовать мое присутствие. Мы знакомы с тобой уже тысячу лет, помнишь когда я первый раз пришел к тебе, ты была тогда так одинока, тебе было так грустно и твои первые листочки только начали привыкать к солнечному теплу, ты была такой робкой, как ты напугалась, когда я первый раз прикоснулся к твоему гибкому, нежному, такому ранимому стану, я помню как ты вся вздрогнула, а твои листочки боязно зашептали: "Кто здесь?" А я в ответ шепнул нежно: "Hе бойся, меня зовут Ветер. Я не обижу тебя." И ты мне поверила, я никогда больше не встречал никого кто бы так мне поверил. Тогда я понял, что никакая сила не сможет заставить меня причинить тебе боль. Я шептал тебе нежные слова, я рассказывал тебя о солнечных днях которые ждут тебя, о теплых и ласковых струях дождя, которые будут омывать тебя и давать новые силы, ты нежилась в лучах солнца, я видел как распрямлялись твои веточки и смело тянулись вверх, ты доверяла мне, верила, что я всемогущ я осязал твою веру в меня, в мои силы, ты окрыляла меня, я срывался вверх, туда в высокое небо, что я там вытворял, я устраивал целые апокалипсисы, до сих пор по земле ходят легенды о тех временах, я составлял удивительные узоры, облака обижались на меня, но я объяснял им, что это для тебя и они прощали меня,тебе нравилось когда я приносил тебе дождь, ты так радовалась, когда кристально-прозрачные капельки дождя на твоих листочках искрились и переливались в лучах теплого заходящего солнца. Иногда в небе ни откуда появлялись огромные грозовые тучи и так же неожиданно уходили в никуда, ты пугалась их, но я был рядом, я оберегал тебя.

Е.Парушин

ЭКСПЕДИЦИЯ

Когда вертолет скрылся за хребтом, Борис, наконец, почувствовал, что он действительно в экспедиции. Попал он в нее совершенно случайно по рекомендации приятеля. Хорошие физические данные и четвертый курс института по специальности радиоэлектроника сходу понравились начальнику экспедиции. В суете пролетели две недели сборов и вот он здесь в небольшом поселке на берегу алтайской реки. Основной состав экспедиции улетел на выброс и должен был вернуться через пять-шесть дней, обработать образцы и снова улететь. Hа следующий выброс начальник пообещал взять и Бориса, а сейчас ему было поручено охранять оставленное имущество экспедиции. Собственно сторожить продукты, снаряжение и личные вещи в таком поселке было совершенно бессмысленно. Их просто никто бы не тронул, даже будь они оставлены посередине поселка. Интерес для мужиков представляли бочки с топливом для вертолета, которые стояли в сарае выделенного для экспедиции домика. Hа них не распространялись строгие правила поведения, поскольку они не считались личным имуществом. И хотя вертолетчики и убеждали мужиков, что топливо не пригодно для лодочных моторов, те плотоядно посматривали на сарайчик. Поселок стоял на реке, и добраться до райцентра можно было только по реке на моторке или вездеходом, но только зимой. Жизнь в таких поселках спокойная и размеренная, спиртное с весны до осени не завозят, о телевизоре можно и не мечтать, развлечений кроме рыбалки и охоты никаких.

Е.Парушин

Эстакада

Это был сон, но не обычный, а потому достойный внимания. Все время я понимал, что сплю, но ощущение реальности событий не позволяло отключиться от них и проснуться. Проснувшись, я записал его, стараясь не упустить детали.

Пасмурное небо, кузов грузовика, на котором мы ехали по совершенно разбитой колее, пока не застряли намертво. Вылезали по очереди, тихо чертыхаясь и матюгаясь. Hачальник коротко объяснил, что надо быстрее подниматься по недостроенной эстакаде. Туда, на самый ее конец должен прилететь вертолет, чтобы нас забрать. Только надо спешить, а то все могут не поместиться. Последнее меня задело я стал включаться в ситуацию. Вспомнить прошлое не удавалось. Прикинул, что нас тут два десятка и надо переться по брошенной стройке явно больше километра. Везде торчали куски арматуры, куски бетона, проволока, доски да еще грязь, пропитанная ржавчиной. По оси эстакады много брошенной техники, значит стоит идти ближе к краю. Осмотрел себя и огорчился. "Hе шибко удачный экземпляр человеческой породы, явно немолод и хиловат", - подумал я и пошел вслед за остальными, которые уже довольно далеко ушли вперед и разбрелись по всей ширине. Через сотню метров нога попала в проволочную петлю и застряла насмерть. Стал дергаться, но петля в ответ затягивалась все сильнее. "Так не годится, надо включаться, а то этот заморыш оторвет себе ногу", - подумал я и стал осматриваться, прекратив дергание. В метре от себя заметил видавшую виды лопату. С трудом дотянувшись до нее и вляпавшись в грязь я поднял ее и рассмотрел поближе. "Лопата, как лопата", - подумал я и с ее помощью освободил ногу от проволоки. Hога была помятой, но не поврежденной, кроссовка выглядела просто ужасно от ржавчины, которая была похожа на кровь. Опираясь на лопату, побрел снова к заветному концу эстакады, совершенно не рассчитывая на успех. Внимание опять притупилось.

Олег Павлов

После Платонова

Я убежден, что Платонову было с т р а ш н о жить, но не из-за обстоятельств собственной судьбы - создатель "Чевенгура" мог понимать свое существование в этих обстоятельствах только как временное, отсюда и усталость в каждом платоновском взгляде, дошедшем до нас. Никакой более страшной картины невозможно представить человеку, чем картина убийства, воспаляющая ответной судорогой выживания каждый нерв и как будто на живой же плоти выжигающая свою реальность. Платонов видел смерть, которую сеяла революция в воронежских степях. Но что пробудила в нем первая увиденная картина смерти? То, что после никогда он не мог забыть - и настойчиво выписывал эту одну и ту же картину смерти: прекращение, убывание, исчезновение, отнятие жизни.

Олег Павлов

Русская Атлантида

В теперешней Москве, то есть в новой эпохе, нет своей Хитровки, и не может никаким чудом быть, возникнуть. Но сама та Хитровка, которую знаем мы из очерков Гиляровского, была чудом. Муравейник жизни, сооруженный не трудягами, а паразитами общества, его отбросами - точно б вши нанесли соломинок, проделали ходы, быт наладили. Комнатухи, бабы, трактиры, околоточные, своя фирменная жрачка - потрошки! потрошки! "Хитровка" - имела свое право, как Царское село или Соловки. Не уродливый, что грыжа, городской притон, а своя окраина-земелюшка, вольница, с которой выдачи нет. Чудо то, что бродяги в кои-то веки стали почти народом, силой - гордыми духом "хитровцами", которых страшились обыватели, а писатели - спускались с уважением в запахшую преисподнюю их муравейника, с жаждой понять, постичь. Ходили даже не сами по себе - не смели просто так взять да пойти, а был свой Вергилий. Иначе, без Гиляровского, отмирала душа. Ходил на Хитровку сам Толстой! Гений человеческий приходил к отбросам человечества. Был там, у них. Что он искал, какой смысл? Пытался их понять, их возлюбить?

Олег Павлов

Школьники

1

Меня ввели в класс во время урока; мама, я чувствовал, еще несколько минут стояла за дверью. У доски замер прилизанный мальчик с мелком в руке. Все дети обернулись на меня. Учительница сказала, чтобы я назвался. На последней парте, у которой мы стояли, кривлялся, строил мне рожи какой-то живчик, а после взял да выпалил на весь класс, ничего не боясь: "Очкарик!"

Дети засмеялись. Учительница Роза Федоровна - некрасивая то ли девушка, то ли женщина - огрела его указкой по спине, так что озорной мальчик смолк и съежился. А после нервно потащила меня за первую попавшуюся парту. Весь урок наказанный упрямый мальчишка не давал мне покоя, обзывая то "очкариком", то "жирдяем", и такое было со мной тоже в первый раз: ни свою толстоту, ни то, что ношу очки, до этого дня еще не ощущал как что-то обидное, уродливое. Прозвенел звонок. На перемене, в зале, запруженном детьми, мы сцепились, душили и валяли друг друга по полу, пока нас не растащили взрослые. Потом еще кто-то меня обозвал: за мной бегали да кричали уже трое или четверо, а тот живчик был у них заводилой. Я не понимал больше половины слов, что они выкрикивали, словечек матерных, но отчаянно бросался в стайку мальчиков, отчего им делалось еще веселей. Они разбегались быстро, рассыпались, как бусины. А я тяжко топал, увальнем пытался их догнать, а не догоняя - чуть не ревел. Бывало, после, что меня обступали кругом и я терялся, не зная, на кого броситься, крутился волчком, спасаясь от пинков да тычков.

НИКОЛАЙ ПЕРЕЯСЛОВ

УРОК КИРИЛЛИЦЫ

Роман-алфавит

"...Слово АЗБУКА состоит из двух букв: АЗ - я, БУКИ - что-то неопределенное в будущем, чего не знаешь наверняка. Раньше была загадка: "Буки-букашки, веди-таракашки, глаголь-кочерыжка". Ответ - кочерга. Почему, я так и не понял..."

Из рубрики "Детский уголок"

в газете "Тверская жизнь".

Я снова на большом нуле,

И что-то разъяснять неловко,

Да, жизнь заключена в ЧИСЛЕ,

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Земля, середина XXI века. Глобализация наступает: Россию, зажатую между Западом и новыми свердержавами – Поднебесной Империей и Новым Халифатом, втягивают в западную систему United Mankind.

Однако есть люди, которые активно сопротивялются процессу глобализации – сопротивялются с оружием в руках.

– Неужели вам до сих пор не наскучило приставать ко мне с одним и тем же вопросом?.. А еще называете себя моим верным другом… Разве верные друзья бывают так нескромны, чтобы спрашивать у женщины, кого она в своей жизни любила? Что вы говорите? Ревность? Ай, ай, ай! Как не стыдно! Разве вы не помните нашего уговора, что после первого намека с вашей стороны на нежные чувства я отзываю послов и объявляю между нами войну?

А впрочем… возьмите щипцы и помешайте уголья в камине… Впрочем, если уж на то пошло, я расскажу вам трагикомическую историю моего первого увлечения. Только я заранее беру с вас слово не смеяться… Это было бы мне очень грустно. Начало истории очень романтично. Представьте себе великосветский бал, салон, залитый огнями, ряды декольтированных дам вперемежку с расшитыми мундирами и безупречными фраками мужчин. И вот на эстраде, сплошь загороженной зеленью, высоко над морем человеческих голов появляется «он». Черные кудри падают на плечи, черные, бархатные, сверхъестественные глаза смотрят вперед с холодным величием, рука – длинная, выхоленная, прекрасная рука артиста небрежно обтирает платком деку скрипки и потом также небрежно бросает этот платок на рояль. Тишина… робкие аккорды прелюдии… сердце замирает в каком-то сладком ужасе, когда первые звуки вторгаются в него с нежной настойчивостью. Нет больше ни сияющей залы, ни наставлений «maman», ни чопорных соседей, остаются только звуки и вдохновенные, то страстные, то горящие мрачным огнем, то ликующие глаза.

Это случилось в Москве. Мне только что минуло семнадцать лет – возраст, в котором жизнь литератора представляется торжественным путем к славе, усыпанным розами и лаврами. Вступить на этот путь казалось мне верхом счастья, доступного смертному.

Я теперь не помню ясно содержания моего первого рассказа. Если не ошибаюсь, в нем говорилось о том, что было прекрасное майское утро, что молодой и красивый человек, по имени Вольдемар, влюбился в это утро в девицу Людмилу, исполненную необыкновенных достоинств, и что девица Людмила изменила самым коварным образом Вольдемару ради кавалерийского офицера. Рассказ назывался «Ранние слезы».

Короткая взлетно-посадочная полоса притулилась на окраине большого кишлака с глумливым названием Ослиный Хвост. Никто из его жителей не интересовался, почему их селению, зажатому в котловине Припамирья, дано малопочтенное имя. Ну, и Хвост, ну и что? Для новых же людей с севера кишлак с таким названием лишь усиливал экзотичность этих мест.

Уже четыре года ВПП не использовалась санитарной авиацией, для нужд которой она и была построена в советские времена. В республике то разгоралась, то затухала гражданская война. На афганской границе, что начиналась в нескольких километрах от Ослиного Хвоста, орудовали банды, которых местные почему-то звали «вовчиками».