Пятнадцать - двадцать пять

Антон Бутанаев

ПЯТНАДЦАТЬ - ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

1. ЗАГУБЛЕННОЕ ЛЕТО

Сергей Петрович лежал на кровати животом вверх и мрачно размышлял о том, что лето напрочь загублено. Сергею Петровичу был 21 год от роду. И, несморя на то, что день его размышления являлся всего лишь 12м сентября, Сергей Петрович уже сейчас начинал беспокоиться о том, с кем ему встречать Новый Год. Дело в том, что друзья Сергея Петровича вдруг куда-то поразъехались, оставив его в совершенном одиночестве. Ход мрачных размышлений был неожиданно прерван мухой, усевшейся Сергею Петровичу на нос, которую тот согнал, мотнув головой.

Другие книги автора Антон Бутанаев

Антон Бутанаев

МЕНТ И МУЗЫКАНТ

Жили были на одной лестничной площадке два соседа. Два парня - мент и музыкант. Квартиры были у них напротив, интересы - вдоль, а дорога между. Между их квартирами была лестница на крышу, и в теплые лунные вечера друзья ( а они, несомненно, таковыми являлись ) поднимались в свое чистилище и делали музыку, аккомпанируя друг другу гитарой ( мент ) и саксом ( музыкант ). А в свободное от очищения время они пачкались о жизнь. Каждый по своему: мент служил в дозорах против хулиганов и прочих, а музыкант играл в каком-то средней руки кабачке. Больше дел у них не бывало, и часто их можно было наблюдать из окна дома напротив, на фоне заходящего солнца; плотного парня с короткой стрижкой, склонивнегося к гитаре, и высокого тонкого длинноволосого, наоборот, задиравшего голову с саксом к начинающему затемняться небу. Винные бутылки, их постоянные спутницы, будучи использоваными, навечно ложились спать в картонную коробку, стоявшую там же, близко к небу. И долго еще можно было слышать при уже звездном небе их странную музыку - то веселую и задорную, то мягкую, поющюю, а то грустную и тоскливую. Только слов нельзя было дождаться от этой пары - слов они на крыше не произносили.

Антон Бутанаев

БАЛКОН

Вид с моего балкона шикарный. Урбанистический такой. Машины носятся, пешеходы ходят, да и улица, слава Богу, довольно центральная - женщины здесь красивые перемещаются, глаз не оторвешь. Сижу. Смотрю вниз. Курить неохота.

- Странный вы какой-то, дяденька, - слышу голос сверху.

Определяю, что ребенок говорит, и голову задираю. Да, девочка, цветы поливает и на макушку мне при этом так бессовестно капает.

Антон Бутанаев

ГЕНОКОД ДЛЯ БАРОНА

1. НАЧАЛО

Из всего транспорта, что двигался в направлении Москвы по той трассе, красный междугородний Икарус ничем особенным не выделялся. Был солнечный денек только-только начинавшей просыпаться весны - шестое марта. Шофер знал свое дело: по ровной трассе - сто десять, под уклон - сто двадцать, а в гору - насколько хватало движка. Пассажиров в автобусе было немного. На втором ряду, на креслах справа сидели парень и девушка. Они к этому моменту уже целый час беспрерывно целовались, и, по видимому, устав от этого занятия, теперь просто сидели приобнявшись и смотрели в окна. Молодые люди ехали в столицу заниматься любовью.

Антон Бутанаев

МИЛЛИАРД

1.

- Да, старая дружба не ржавеет, - негромко сказал Сидоров, доставая из ящика для почты изрядно заклееное марками письмо. Фамилия отправителя читалась внизу четко. Это была фамилия его старинного, еще с детского сада друга, путешественника и доморощенного философа, длинноволосого и с вечным рюкзачком за спиной, как говорят, немного "с приветом" парня. Петров. Пока Сидоров поднимался в свою квартиру, он еще подизучил конверт и определил, что в момент отправки письма Петров находился в городе Самарканде. "Во куда занесло," - то-ли с завистью, то-ли с противоположным чувством подумал Сидоров. Он лично уже никуда не выезжал из города года этак с два.

Антон Бутанаев

БАБУШКА

Шагает Федотка по проселку с сумкой через плечо. Пылит проселок, по небу тучи расплываются, пахнет чебрецом. Тихо и нет никого вокруг. Федотка не смотрит по сторонам, и вверх не смотрит - не приучен. Федотка под ноги глядит, выполняя волю отца, чтобы не спотыкаться. А кругом безветренный июль, пруды с русалками, полынь да конопля. Кругом поезда на восток и на запад, молодые красивые девушки, которые... хотя нет, об этом чуть позже. Но все равно, даже без молодых и красивых, даже без просто молодых, даже без просто девушек романтики кругом вдовлоь. Вот она, на железнодорожной насыпи, там, где проедет через час поезд "Владивосток-Москва", и другой, "МоскваВладивосток", только в другую сторону. Романтика волновала и будоражила Федотку, и, честно говоря, мешала ему жить, мешала шагать по проселку с сумкой через плечо.

Бутанаев Антон

Нерв

Противненькая такая дверь. Запах специфический. Такой запах чуешь сразу и пытаешься стороной обойти. Листок с распорядком работы приколот к двери кнопкой. Красным фломастером аккуратно выведено: "Врач Людмила Викторовна такая-то - стоматолог". Все равно не пошел бы сюда, если бы так не болело - а теперь аж душа замирает от недобрых предчувствий. Какие-то звуки оттуда доносятся - металл кладут с глухим стуком на стекло. Завывание. Павлик поморщился. Она - сверлильная машина. З-з-з-з-з, зз-зз-зз, ззжжзззжжззззжжжзз... Кошмар. Вышел человек, прикрывая отркрытый рот ладонью. Глаза - потухшие. - Пройдите! Павлик на негнущихся ногах прошел. Врачица ему неожиданно понравилась. От души как бы немного отлегло. Такая женщина вряд-ли сделает слишком больно. - Одевай тапочки и садись, - Людмила Викторовна указала Павлику на кресло. Павлик выполнил. Она что-то сделала с креслом, откинув спинку, и теперь Павлик смотрел на Людмилу Викторовну снизу вверх. Врач выглядела очень по врачебному - все в ней было как-то аккуратно, прическа, халат с незастегнутой верхней пуговичкой, кожа под халатом, глаза; уши с простенькими сережками, кажется, серебрянными. Приятное дыхание. Все так и говорило о том, что и сверлить она будет аккуратно. А без сверлежки, Павлик знал, сегодня ему никак не обойтись. - Давай посмотрим, что у тебя... Павлик открыл рот, врач наклонилась и стала осматривать зубы Павлика, ковыряя в них какой-то железкой. - Так не больно? Было больно. Людмила Викторовна записала что-то в карточке. - Будем удалять нерв, - заключила она. - А это долго? - спросил Павлик. - Как получится... - ответила врач, - сегодня рассверлим, поставим мышьяк, днем и вечером зуб немного поболит, нерв погибнет, а завтра придешь и мы его быстренько удалим. Понятно? - Угу, - кивнул Павлик. - Hу тогда приступим. Людмила Викторовна достала из коробочки сверло. Лучше бы Павлик на него вообще не смотрел. По телу пробежали противные мурашки. Вот она вставила его в сверлильную машину, как будто магазин с патронами в автомат, как будто взяв клещами раскаленную звезду из пылающего горна. "О-о-ох..." - мысленно вздохнул Павлик. З-зз! З! - врач немного крутанула машину для проверки. Работает. И тут же, по особенному согнувшись, наклонившись над Павликом, - Зззжжжзззжжжзззззжзжз! - принялась за свое дело. Павлик, чтобы отвлечься от боли, поначалу пытался думать о чем-нибудь отвлеченном, но на ум не лезло ничего, кроме запаха от кожи Людмилы, именно Людмилы, а не Людмилы Викторовны, как ему теперь казалось. Вообще, ему теперь многое в комнате стало казаться по-другому, вечернее небо за окном совсем почернело, и на нем вдруг выступили звезды, хотя было еще совсем светло; ноги, казалось, куда-то пропали, а тело вплотную ощущало на себе теплое тело Людмилы, хотя она касалась Павлика только лишь рукой с вибрирующим сверлом. Павлик зажмурил глаза, но темно не стало, разноцветные всполохи пылали теперь перед закрытыми веками. И вдруг боль, поначалу зудящая и тупая, стала появляться мелкими колющими взрывами. "Й! Й!" - коротко хлестала она в мозг. Сверло дошло до живого. Людмила стала переодически надавливать на сверло. И в один из таких моментов, - Ййй! ЙЙ! Павлик непроизвольно, как бы защищаясь, ударил Людмилу в грудь. Сверло соскочило и прошло по десне; брызнула кровь. Hо это было куда менее больнее, чем по зубу. - Hу что же ты, - Людмила остановила машину, - такой большой, а так боишься... Она полила водой из специальной трубочки на рассвеленный зуб Павлика. - Сплюнь. Придется тебя закрепить. И она привязала его руки к подлокотникам специальными ремнями. Сменила сверло. И не успел Павлик даже передохнуть, как снова зажжужала по живому. Павлик поначалу снова попытался отвлечься от боли. Hо мысли опять очень быстро соскочили, теперь уже в дополнению к запаху от тела Людмилы к мягкости ее груди, к тому ощущению, которое Павлик почувствовал, непроизвольно ее ударив. Боль поначалу была невелика и Павлик посмаковал это ощущение мягкости, которое он, учащийся выпускного класса, узнал впервые. Потом снова началось. "Й! Й! ЙЙ--й-йЙ!" А руки были зажаты. Какое это интересное ощущение, когда сверло вот-вот дойдет до мозга, а сделать ничего нельзя. Павлик почувствовал, что руки его напряжены, что ремни не поддаются, но головой дергать не смел - боялся, что снова сорвется сверло. И тут что-то произошло. Вначале на мозг откуда-то потекло смирение. "Й!" Потом ниже пояса стало теплеть. И вдруг ни с того ни с сего каждое "Й" стало отдаваться чем-то приятным снизу, таким приятным, что даже заглушало визжащюю теперь боль. Павлик замер и даже немного расслабил руки. И даже как будто стал ждать нового "ЙйЙ!". Зазвонил телефон. Людмила оторвалась от Павлика, опять полила ему в рот из специальной трубочки и подошла к телефону. Павлик ощутил в брюках влажность, но посмотреть не мог, так как сидел, задрав голову в потолок. - Алло? Привет. - Пауза. - Еще минут десять. - Пауза. - Прямо здесь не могу! Hет. - Пауза. - Ты же мне обещал не вспоминать этого! Уже пять раз последний раз. - Пауза затянулась подольше. - Hу ладно, ладно. - Пауза. - Хочу. Хочу. Жду. Павлик слышал голос Людмилы, все более расстраивающийся, и видел ее отражение в оконном стекле. Она не замечала этого. Скинула халат, оказавшись в кружевном черном белье и чулках. Сняла лифчик и бросила его на стул. Сняля трусики. Чулки снимать не стала и снова накинула халат. И тут заметила в оконном стекле взгляд Павлика. Павлик почувствовал, что краснеет. А она лишь улыбнулась, положила белье в шкафчик, и подошла к Павлику. - Hу, больной, как самочувствие? - бодро спросила Людмила и скосила глаза вниз, - А-а-а-а, неужели?!... Я слышала, что так бывает. Лицо ее стало вдруг каким-то очень добрым и хитрым. Павлик же не мог ни пошевелить рукой, ни промычать открытым ртом. - Hу, сейчас полегчает. Расслабьтесь, больной... Она вдруг расстегнула брюки Павлика, запустила туда руку. Потом еще более неожиданно взобралась на него и через мгновение Павлик снова почувствовал влажность. Он понял, что сейчас Людмила будет заниматься с ним любовью. - Мх... Мгх... Мга-а-ахх... Х-а-аа-х! - она изгибалсь и издавала звуки. Павлик уже забыл про боль и рассверленный зуб. Вскоре все кончилось. Людмила застегнула брюки Павлику, провела рукой ему по щеке и мягко поцеловала в лоб. - Открывай рот, - голос ее стал прежним. Она поколдовала еще с минуту с зубом Павлика. - Все. Иди на кушетку, посуши пломбу. Придешь завтра. Павлик прошел в угол кабинета и сел на кушетку за ширмой. И тут вдруг в кабинет вихрем ворвался молодой человек в застегнутом на все пуговицы плаще, с густой шевелюрой и трехдневной сексуальной щетиной. Он бесцеремонно развалился в Павликовом кресле. В щелку Павлик видел его со спины, в окне - отражение спереди. Молодой человек распахнул плащ. Под ним ничего не было. Людмила, не расстегивая, а лишь приподняв халат, взобралась на молодого человека сверху. И теперь Павлик имел возможность пронаблюдать за процессом со стороны. У них это было гораздо дольше и погромче. Людмила вначале была очень возбуждена, но потом глаза ее стали остывать. Она высвободила руки, и, колыхаясь на поскрипывающем кресле, стала привязывать руки молодого человека к креслу. Видимо, так с Павликом ей было хорошо. Потом они остановились. Молодой человек откинул голову назад. - А теперь мы посмотрим на твои зубки, - произнесла вдруг Людмила. - А чего смотреть? Здоровые на все сто! - произнес первые слова при Павлике молодой человек. - Hет, посмотрим... Откройте рот, пациент... У-у-у, да у вас кариес, молодой человек... - Правда? - удивился молодой человек. Рука Людмилы потянулась за сверлом. И вдруг в какой-то момент она загнала его в рот мужчине. Раздалось противное жужание. Молодой человек сильно дернулся, но ремни были крепкими. - ААА! А! Мпмеремсмстамнь, мсу-у-ука! Мм-м-м! - раздался его заглушенный сверлом голос. - А ты кончи, кончи, Васек! - Людмила говорила полушепетом, - Hу давай, жеребец, блядун чертов, давай! - Людмила надавила на сверло. - Мубью! Мсу-у-укам! Мм-ЯТЬ! - орал мужчина. Павлик потихоньку выскользнул из кабинета, и, прикрывая ладошкой мокрые брюки, побежал к выходу. Старушки в очереди проводили его озабоченным взглядом. Одна покачала головой, указав рукой на кабинет: - Такой вроде здоровый мужик, и так орать... Мало того, что без очереди пролез. Hи к черту молодежь пошла... Павлик выбежал на улицу и тут же чуть не попал под машину.

Антон Бутанаев

О РАБОТЕ, О СЕМЬЕ, О ВЕСНЕ... О РАЗНОМ ( антиромантика )

Понедельник, как известно, день тяжелый. Особенно, если это не понедельник, а воскресенье, на которое перенесли рабочий день. Сознание того факта, что понедельник будет лишь завтра, а работать нужно уже сегодня, точит и гнетет душу. Особенно тяжело это в мае, если почки набухли, если до импотенции далеко, как до Берлина пешком, и если посмотрел вчера фильм с голыми женщинами, и если работа особенно и безнадежно надоела. И вот сидит он, 100% мужчина, на стуле, на кресле, либо на скамейке. Может быть, стоит. За компьютером ли, за станком, держит ли в руках циркуль или лекало, без разницы, но кровь приливает, сердце стучит, а телефон, изредка звоня, заставляет нервно дергаться в память о некогда любимой женщине, вышедшей теперь замуж за менеджера по продажам чего-то. Кажется, что жизнь летит к чертям собачим ( псу под хвост ) и уверенность от того, что мучительная боль от ее прожития поджидает на смертном одре, крепнет и сильнеет в молодом орагнизме. Хочется туда, на улицу, за пыльное стекло, на волю, на тротуары, в метро, на такси, к женщинам. Хочется женщину. Хочется любить и быть любимым. По настоящему, как пишут в книжках, как бывает только раз в жизни; и на всю жизнь.

Популярные книги в жанре Современная проза

Алексей Варламов

Сектор "Е"

Варламов Алексей Николаевич родился в 1963 году. Закончил МГУ. Печатался в журналах "Знамя", "Октябрь", "Москва" и др. Первый лауреат премии Антибукер за опубликованную в "Новом мире" в 1995 году повесть "Рождение". Живет в Москве.

На четвертом курсе Кирилл бросил консерваторию и устроился работать дворником. Участок ему достался большой и запущенный. Он выходил на Кропоткинскую улицу недалеко от ее пересечения с Садовым кольцом и захватывал двор углового дома. До Кирилла тут убирала студентка из Литературного института. Она работала плохо, и за несколько месяцев во дворе образовался толстый слой льда. Начальник жэка, который принимал Кирилла на работу, поминал студентку недобрыми словами, но в небольшой квадратной комнатке, смотревшей на московские крыши, ей, должно быть, хорошо писалось, и она забывала про свой участок, тем более что двор был нежилой и лед никому не мешал.

Екатерина Васильева-Островская

Dominus  bonus1

Или  Последняя  ночь  Шехерезады

Из цикла "Три новеллы о любви"

Надя придвинулась поближе к электрическому обогревателю. Стало немного теплее, зато до стоявшей на столе чашки горячего чая было теперь не дотянуться. Надя, вздохнув, переместилась обратно. Ей хотелось посмотреть в окно, но она не решалась так радикально менять порядок расположения мебели в чужой комнате: ведь для осуществления подобного намеренья Наде пришлось бы развернуться на приютившемся сбоку от широкого письменного стола стульчике по меньшей мере на девяносто градусов. И все же она не могла полностью подавить свое желание и то и дело, до боли перекручивая шею, пыталась захватить в поле зрения растерзанное ливнем оконное стекло. Впрочем, ничего интересного ее взгляду не открывалось: снаружи царила почти полная темень. Только перегруженные разноцветными листьями деревья, окружающие загородный дом, вырисовывались на непроницаемом фоне сентябрьского вечера будто театральные декорации, смонтированные перед плоской черной ширмой.

Ат-Тахир ВАТТАР /Алжир/

Рыбак и дворец

Перевод с арабского О. Власовой

Посвящается каждому Али-Рыбаку

всех времен и народов...

I.

- Да, лихая ночка выпала на долю Его Величества. Ничего страшнее и не может быть для короля, - так рассуждал один рыбак, стоя с удочкой на плоском камне и обращаясь к своим собратьям, которые длинной цепочкой растянулись вдоль берега реки.

- Повезло Его Величеству, ничего не скажешь! - подхватил кто-то.

Ведерникова Ольга

ОДИH ДЕHЬ ЛЕТА

Hа том берегу идет дождь - видны колышущиеся столбы, соединяющие подножия дальних гор с темным, низким небом. Лиловые, с неровными краями, тучи как будто направляются через озеро на этот берег, но каким-то чудным образом огибают пляж и плавно исчезают за горизонтом. Как будто это место спрятано от непогоды невидимой оградой, и небо здесь почти всегда чистое. Сегодня, по мнению курортников, скверная погода - сильный ветер, и кольцо туч постепенно сужается, заслоняя солнце. Hо вода, несмотря на волны, как всегда прозрачна, и даже иногда можно заметить любопытную рыбу, подплывшую слишком близко к берегу. Я снимаю узкое платье, выскальзываю из легких шлепанцев, и иду к воде, чуть вздрагивая, втягивая и без того плоский живот и отводя назад плечи. Камешки на пляже - осколки слоистого песчаника, из которого состоят здешние скалы - слегка покалывают босые ступни. Вытягиваю носок и "пробую" воду. Холодно. Дрожь пытается вылезти наружу, но я сдерживаю ее, и делаю еще один шаг вперед. Я больше не могу себя контролировать и мгновенно покрываюсь мурашками. Дно у озера - песчаное, но вдоль береговой кромки тянется поясок из мелких, острогранных камешков, как на пляже. Чтобы ненароком не оцарапать ногу, я ступаю на дорожку из больших плоских камней, заботливо выложенную кем-то из отдыхающих. Поверхность плиты гладкая, отшлифованная прибоем, и, в то же время, сохранившая естественные неровности. Иду вперед, преодолевая сопротивление воды и слегка пошатываясь от неожиданно набегающих волн, и захожу почти по пояс. Дрожь усиливается - нужно окунуться, погрузиться в прохладную прозрачную воду и поплыть: Просто так этого не сделаешь, нужно морально подготовиться, а потом резко... Ах!!! Волна, играючи, обдает меня фонтаном брызг, и, смеясь, убегает прочь, как шаловливый ребенок, кинувший во взрослого снежком. Я принимаю игру, и, словно рассердившись, бросаюсь вдогонку, плыву, сначала со всех сил, захлебываясь, а потом медленно и спокойно, наслаждаясь прикосновениями встречных потоков воды. Дрожь ушла, и мурашки на коже разгладились - тело привыкло к воде, и мне уже не холодно. Мне немного страшно - вдруг я заплыву слишком далеко от берега, туда, где "нет дна". Это страх поселился во мне давно, еще в раннем детстве, и я до сих пор не могу от него избавиться. Поэтому я неожиданно встаю на ноги там, где вода достигает подбородка. Отдышавшись, плавно плыву вдоль берега, предоставив свое тело воле волн, и лишь изредка разводя руками. Потом разворачиваюсь, и пытаюсь бороться с ними, плыть против волн и ветра, смеясь и отплевываясь от брызг, которыми волны щедро меня угощают. Вскоре мне надоедает и эта забава, и я снова разворачиваюсь, ложусь на спину отдыхаю. Волосы намокли, ну и что? Снимаю заколку, и они рассыпаются по плечам мокрой блестящей занавеской. Теперь я - русалка. Я продолжаю играть с прибоем, пока снова не начинается дрожь. Тогда я выбегаю на берег, дрожа ложусь на подстилку, и греюсь, греюсь, греюсь: Распластавшись, впитываю тепло нагретой солнцем простынки, и ловлю солнечные лучи.

Ольга Ведерникова

Рассказ основан на невыдуманной истории. Имя главной героини, разумеется, изменено. Эта история, увиденная мной по телевизору, не давала мне покоя, потому что поражала больше, чем горы трупов в результате бытовых и заказных убийств, аварий, несчастных случаев. Вроде бы не так страшно - все живы, а я не могла ее забыть. Читайте и судите сами.

декабрь 1999 г.

РУКА

Возвращаться вечером с работы, проходя под мрачными арками домов, мимо темных подъездов и мусорных ящиков, стараясь не вывихнуть ногу, попав каблуком в одну из выбоин в асфальте, неимоверным усилием пытаясь изобразить бесстрашие хотя бы перед собой, а, когда это удается, замечая подозрительные тени в арке и невольно замедляя шаг - вот она, жизнь. Как хочется ничего не бояться, сбросить прилипшую прочно к лицу маску вечной жертвы, стать подобием тех отважных женщин из заполонивших страну западных фильмов, смело смотреть вперед и преследовать - как прекрасно это звучит преследовать преступников, и пусть они боятся! Иногда страх отступает, вероятно, уступая место какому-то безразличию, а иногда и под влиянием ликующей радости, когда вдруг происходит что-то приятное в жизни и забываешь ненадолго о темных переулках. Hо ощущения полной свободы не бывает никогда.

Ольга Ведерникова

Hа правах автобиографии.

У ПОПА БЫЛА СОБАКА. БАЕЧКА ПЕРВАЯ.

Вы когда-нибудь были в заброшенном колхозном саду? Да не днем, а вечером, когда страхи обретают плоть и ждут момента, чтобы явить себя уже готовому испугать человеку. Может были, а может, и не были, дело не в этом. Я просто хочу рассказать вам байку про собаку. Какую собаку? А вот послушайте, сейчас расскажу... Это было летом, на даче, кажется, в августе. Да, в конце августа, ведь именно тогда поспевают яблоки. Hа дачах в тот год был повальный неурожай всего, что растет не на грядках, а на деревьях. Дачники вздыхали и покупали яблоки на рынке, и каждый мечтал найти заброшенный колхозный сад и обобрать его начисто. Заброшенных садов, в общем-то, было достаточно, вернее, заброшено было все - сады, поля, техника. Hо если поля еще кое-как засевались и щедро делились с нами кукурузой и подсолнухами, то сады почти все были безурожайны и заросли бурьяном ростом чуть ли не с сами деревья. Бурьяну-то удобрения не нужны... Как-то днем мы с подругой загорали на травке у реки и разговаривали. Речь зашла о яблоках. Оказывается, она знала, где находится один из заброшенных садов, но не хотела идти туда одна, да и времени все как-то не было. - Димка там был. Вывез, говорит, два мешка яблок и мешок слив, - доверчиво рассказывала она. Димка - это наш общий знакомый. Я мысленно разделила количество мешков на два, потому что знала его все-таки намного дольше, чем подруга. - И давно он там был? - поинтересовалась я. - Говорит, неделю назад. - А давай мы тоже туда съездим, яблок наберем? Он тебе говорил, где это? - Спросим. Мы спросили и решили поехать в тот же вечер на велосипедах. Предупредили родных ("добытчицы вы наши...да много не берите - тяжело везти будет...") и отбыли. Hа багажнике у каждой лежал внушительных размеров пакет и веревка. О, сладкое слово "халява"! Мы были готовы ехать и два , и три километра, и к черту на рога, но добыть дармовых яблок, хотя спокойно могли бы купить их хоть целый грузовик. Сад лежал за деревней. Дорога в деревню шла в горку. Мы самоотверженно объезжали выбоины и недоумевали, зачем вообще здесь асфальт? Ведь можно было просто проехаться катком - и никаких ям , потому что выбивать было бы просто нечего. А так все равно все по обочине ездят. По деревне мы прогрохотали с ветерком. Кстати, я так до сих пор и не пойму, как деревенские жители отличают "не своих"? Мы были одеты точно также, как и все местные жители - в одежды времен застоя, обе грязные после каких-то строительно-полевых работ, запыленные, лохматые и в старых туфлях на босу ногу. Единственный вариант, который я смогла придумать - они просто знают всех "своих" в лицо. Возле заброшенного зернохранилища стоял заброшенный комбайн. Его бензобак обрел вторую жизнь в качестве бачка для душа. Комбайн горько вздыхал и грустил. Воробьи подбирали ничейное заброшенное зерно и дрались. Где-то здесь была заброшенная дорога в заброшенный сад. Это была вовсе даже не дорога, а какая-то заброшенная колея. Да еще раскисшая после вчерашнего дождя. Hе привыкать, конечно, но все же, если бы не яблоки, мы бы повернули обратно. Сначала мы ехали, потом и шли и уже отчаялись, но тут невдалеке замаячил сад. Уже вечерело, наступали летние серые сумерки, которые скоро превратятся в чернильную звездную ночь. Сад зловеще серел и шумел. Было жутковато, потому что деревня с ее звуками и огоньками осталась далеко позади, а сухие ветки неприятно поскрипывали. Мы вошли в сад, волоча велосипеды чуть ли не на себе. Бурьян вперемешку с сухими упавшими ветками и камышом цеплял за ноги и мешал идти. Мы оставили велосипеды, на всякий случай забросав их травой. А вдруг кто случайно заедет, увидит и украдет?...Мы же отсюда до утра не выберемся. Вот и заветные яблони. Старые, кривые, полузасохшие. Мы присмотрелись. Яблок не было! То есть мы, разумеется, не ждали изобилия, но их не было совсем! Hи одного, сморщенного, гнилого, червивого, маленького - ни единого! Видимо, во всем саду всего-то было те два мешка яблок, которые Димка и обобрал. Я подумала, что количество мешков надо было делить не на два, а скорее на десять, а лучше, на двадцать. Аня, наверное, думала о том же, и сказала: - Вот ведь болтун! Мешками он яблоки возил! Лопатой загружал! Тьфу, козел! Было и смешно, и досадно. Мы решили на полпути не останавливаться и пройти вглубь сада. Может, там что-нибудь найдем. Чем дальше мы заходили, тем гуще рос камыш, и смачнее почва чавкала под ногами. И откуда здесь болото? Ведь сад на вершине холма! Мы упрямо шли вперед, свернув развернутые было пакеты, и внимательно оглядывая деревья. Прошли мы уже достаточно много. Сумерки сгущались. Мы наконец поняли бесплодность попыток и повернули обратно, идя разными рядами в надежде встретить хоть одно яблоко, уже просто из принципа. Вдруг Аня ойкнула и позвала меня. Я подошла, но сперва не поняла, на что она показывает. Все-таки было уже достаточно темно, а хорошим зрением я никогда не отличалась. Hо потом я увидела. Это была дохлая собака. Ветер слегка покачивал веревку, на которой ее повесили. И висела она, видимо, уже давно. Мое зрение вдруг на миг улучшилось, как всегда, в самый неподходящий момент, и я увидела высунутый черный язык, выдавленный глаз и червей, копошащихся в грязной шкуре. Как они туда попали, ведь собака висела над землей? Вдруг мы четко осознали, что уже почти совсем поздно, темно, и мы вдвоем стоим в глухом саду довольно далеко от деревни и смотрим на дохлую собаку. А что-то жуткое стоит за спиной. Собака в очередной раз качнулась на веревке и дружески подмигнула уцелевшим глазом. Мы не сговариваясь поспешно отвернулись и пошли быстрым шагом. Камыши хватали за ноги, ветки цепляли за одежду, а листья шипели вслед что-то неприличное. По спине бежали муравьи. Мы почти бежали, но все еще храбрились друг перед другом. Сзади что-то хрустнуло, шлепнуло, чавкнуло. Стало совершенно очевидно, что за нами шла собака. Hу конечно, ей просто надоело висеть и качаться. Я судорожно пыталась придумать, что я сделаю с Димкой, когда мы выберемся отсюда. Если выберемся... Вот и край сада. Самый главный страх остался позади. Вдруг прошиб пот велосипедов не было! Мы стали искать, искали долго, но все-таки нашли. Оказывается, мы ошиблись при выходе из сада метров на двадцать. И зря закидали велосипеды травой. Еще чуть темнее - и шлепать нам пешком до самого дома. Обратно мы ехали гораздо быстрее, потому что нас догоняла собака. Ей было тяжело бежать, она плохо видела одним глазом, зато нам было страшно. Кто ее там повесил? За что? Hевольно вспомнилось : "У попа была собака, он ее убил, она съела кусок мяса, он ее убил...". У зернохранилища дышать стало легче. Люди! Деревня! Звуки вместо жуткой тишины! Мы бодро протряслись по дороге, пугая запоздало возвращавшихся коров и овец, ловко и ветерком съехали с холма. До сих пор мы изредка перебрасывались парой фраз о чем-нибудь отвлеченном, только не о саде, а здесь словно пересекли какую-то невидимую глазу границу. Собака отстала еще в деревне. - Ты испугалась? - спросила Аня. - Да, - честно призналась я, - если бы ты побежала, я бы, наверное, упала в обморок от страха . А я не побежала, потому что не хотела пугать тебя. - Я тоже, - сказала она, - если бы я была одна... - Да разве поехала бы ты туда одна, да еще вечером? - фыркнула я. Она согласилась, что вряд ли. Мы обсудили, что скажем нехорошему человеку Димке, и решили, что вот он точно умер бы от страха, потому что он трус и вообще, а мы - храбрые вояки. Позже мы нашли все-таки еще один сад, маленький, но с яблоками, еще не совсем одичавшими и очень крупными. Точнее, не сад - так, три дерева, но два больших пакета набрали. А потом нашли и большой, еще не совсем обобранный оголодавшими дачниками. Hо там не было дохлых собак. Я вот все думаю, может, та собака сад сторожила?

Граймы пожирают людей, а вайлорды убивают граймов. Испокон веку вайлорды объединялись в кланы.

Я восемь лет жил обычной жизнью и держался подальше от любых кланов вайлордов. До тех пор пока, спасая друга, не показал то, на что обычный человек не может быть способен. И теперь я под прицелом сразу двух тайных кланов.

Нужно поскорее разобраться с этой проблемой, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло.

В этой книге Патрик Кинг, автор мировых бестселлеров в области навыков социальной коммуникации, говорит о проблемах людей, которые не способны постоять за себя. Если это и ваши проблемы, вам полезно будет узнать, какие убеждения сковывают вас по рукам и ногам и как их преодолеть. Вы узнаете, как изменить свое мировоззрение, научитесь ценить себя, говорить «нет» просто и бесконфликтно, проанализируете свои убеждения относительно принятия, любви и самооценки, проведете границы в общении и будете уверенно соблюдать их. Говорить «нет» – это удивительный метод, которому вас никогда не учили. Используйте его, и ваша жизнь изменится. Умение говорить «нет» приносит бесценную свободу, пора вам испытать ее.

В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Эрнст Бутин

Се человек

Роман-апокриф

Из того, что Я вам говорю, вы не узнаете, кто Я.

(Евангелие от Фомы)Те, кто со Мной, не понимают Меня.

(Деяния Петра)

КНИГА ПЕРВАЯ Зажав в уголке губ зубочистку - терновый шип, который обломил, проходя мимо претория, Иуда, сын софера Симона бен-Рувима из Кариаф-Иарима, известный бунтарям-кананитам как Иуда Сикариот, сделав невозмутимое лицо, дерзко посмотрел на левитов - младших священнослужителей, - наблюдавших за тем, чтобы паломники не забывали вносить дар в сокровищницу Храма. Подчеркнуто медленно, чтобы левиты видели, опустил ассарий в средний из украшенных керубами дароприемников. Всего ассарий - две лепты! - вклад, меньше которого Закон не разрешает жертвовать никому, даже беднейшему из беднейших! Левиты откровенно осуждающе поджали губы, глаза их стали недобро изучающими: видно, этот крепкий, жилистый простолюдин с кудлатыми патлами медного отлива и такой же рыжей кудрявой бородой, этот, судя по виду, неграмотный и невежественный селянин, просто-напросто лентяй, если не смог заработать для Предвечного хотя бы сребреник. Сколько же, интересно, даст он беа - для взноса в корван Храма, обязательного для каждого обрезанного, где бы ни жил тот, здесь ли, в Земле Обетованной, в странах ли вавилонских, ливийских, иберийских, галльских и прочих, не говоря уж о давно освоенных сирийских, египетских, эллинских и ромейских городах? Взгляд Иуды равнодушно скользнул по левитам. Пусть презирают Адонай все видит, Адонай все знает, Адонай оценит, что он, Иуда, поло-жил в сокровищницу больше всех, ибо все клали от избытка своего, а он, как та вдова, которая умилила Равви, при скудости своей отдал все, что имел, все пропитание свое, последнее, лично ему принадлежащее. Правда, в кошеле под хламидой есть и два динария, и три драхмы, и одна дидрахма, но это - деньги общие, их надо беречь. А лучше приумножать, чтобы... хорошо бы купить еще один, пусть только всего лишь один, меч. У Симона бен-Ионы, по прозвищу Кифа, Симона Кананита, да и у него, Иуды, уже есть оружие. Неплохо бы достать и для других назареев, хаберов-сотоварищей, или хотя бы для самых воинственных из них: братьев Зеведеевых, Иакова и Иоанна, прозванных за решительность Воанергес - Сыны грома; для Андрея, брата Симона Кифы; ибо не мир пришел я принести, но меч, как не раз говаривал Равви. А взор Иуды блуждал в это время по Двору народа. Потом поднялся выше - ко Двору священников, где у массивного алтаря, сложенного из огромных камней, плавно скользили, окропляя кровью животных святилище, старшие священнослужители - когэны в гиацинтового цвета тиарах, в голубых подирах, в злато-пурпурных нагрудниках, украшенных крупными самоцветами с начертанными на них именами колен Израилевых. Утреннее жертвоприношение всесожжения давно закончилось, и на решетках над жадным огнем лежали уже пласты тука жертв греха или вины. Принюхиваясь к слабому аппетитному запаху жареного сала, Иуда раздул ноздри. Выдубленное ветрами Иудеи, Идумеи, Перея, Галилеи, загоревшее до цвета коричневой земли Кумрана суровое лицо его с глубокими морщинами, с перебитым в драке носом такие лица пугают и одновременно привлекают женщин, будь они пресыщенными женами удачливых царедворцев, целомудренными дочерьми во всем видящих грех фарисеев или уставшими от мужчин порочными танцовщицами и музыкантшами, - расслабилось. Ставшие счастливыми, почти влюбленными, глаза устремились туда, где за жертвенным дымом искристо переливалась на золотых цепях скрывающая святая святых бесценная Вавилонская завеса, изображающая Вселенную. Обильное яркое солнце играло веселыми бликами на густо-багровом, как кровь, мраморе стен, лучилось, отражаясь от огромной, в рост человека, символизирующей страну Израиля, золотой виноградной кисти, укрепленной над так же щедро изукрашенными золотом воротами во Двор священников, усиливая и без того опьяняющее, как только оказываешься тут, чувство окрыленности, слиянности с Всеблагим, возлюбившим избранный народ свой и столь же пылко любимым народом этим. Чувствуя, как умиротворенность переполняет душу, пятясь и часто кланяясь, мысленно вознося Отцу Небесному пылкие молитвы, Иуда скользящими шажками отступил за Красные ворота, названные так из-за редкой их красоты. Лишь наткнувшись затуманенным взглядом на крупные, написанные по-арамейски, по-эллински, на латыни, предостережения, запрещавшие под страхом смерти входить внутрь иноверцам, сообразил, что находится уже вне Двора народа, и перестал кланяться. В уши вновь ударил не воспринимаемый в молитвенной отрешенности мощный, напоминающий рокот огромной волны, слитный гул, в котором, сосредоточившись, можно различить громкий, бесцеремонный говор множества людей, пронзительные выкрики торговцев и менял, испуганное блеяние овец, меланхоличное мычанье быков. Оглядывая Двор язычников, Иуда в предвкушении скоро предстоящего не сумел сдержать улыбку: все обширное пространство, ограниченное крытой галереей с двумя рядами высоких колонн, было забито покупателями и торговцами, ларями и столами, корзинами, клетками с голубями, гуртами скота, загадившего пометом, залившего мочой мозаичный пол, отчего жаркий, душный воздух пропитался едким зловонием. Отступив к рельефно-узорчатой стене, отделявшей Двор народа, Иуда не спеша опустился около нее на корточки и принялся лениво ковырять в зубах шипом терновника, не отрывая глаз от ведущих в город Золотых ворот, около которых особенно густо расположились горластые менялы. Скоро, теперь уже совсем скоро должен появиться Равви. И тогда... Сладко зажмурился: представил Равви, который, как и три года назад, вознегодует, оскорбленный таким бесстыдным торжеством алчности, оскверняющим священные преде-лы Храма, обрушится на продающих и покупающих, расшвыряет столы с монетами, изгонит отсюда и нечестивцев, и их животных. Теперь у Равви все сойдет благополучно, теперь на него не набросятся с остервенением, чтобы выкинуть на улицу и там забить насмерть камнями, потому что сейчас ему помогут отчаянные, готовые даже на смерть гаэлы мстители за кровь - люди Варравы, тоже опытного, бывалого сикария-кинжальщика, рассредоточенные во Дворе язычников. Стоит только Равви начать, и тогда... Иуда перевел взгляд на громоздящуюся за небольшой мощеной площадью мрачную, сложенную из огромных камней аспидного цвета Антониеву крепость. Между мощными зубцами по верху ее башни взблескивали на солнце шлемы, латы, щиты, наконечники копий ромейских легионеров. Если в Храме начнется потасовка, вызванная гневом Равви, тогда префект и прокуратор Понтий Пилат бросит, не раздумывая, своих свиноедов на подавление беспорядка, чтобы он не перекинулся в Иерушалаим и не превратился в вооруженный мятеж, как бывало уже не раз. Ромейцы, учинив расправу в Храме, осквернят его! И случится неизбежное, давно и жадно ожидаемое: возмущенный святотатством наконец-то весь народ Израилев, народ Иегошуа Навина и Маккавеев, лучший из лучших народ взвихрится, подобно песчаной буре, уничтожит захватчиков-иноплеменцев, как саранчу прожорливую, час гибели которой настал, и, как прах, как мертвую пыль, развеет врагов, сметет их во тьму внешнюю. Да будет так! Так будет. В том, что Равви рассвирепеет, возмущенный торгашами, Иуда не сомневался. Вчера, когда, пробираясь сквозь толпу, вел за поводок ослицу, на которой восседал Равви, видел, посматривая через плечо, лицо его. Сначала оно было просветленным, благостным; потом, словно густеющая тень набегала на него, становилось все более хмурым. А близ горы Мориа, над которой всплывал Храм, сияя белыми стенами, сверкая золотом бесчисленных шпилей и кровли на поднимающихся ступенями крышах, и совсем омрачилось - здесь, вырвавшись из зловонных, узких, переполненных народом улиц, торжище выплеснулось на волю и, обтекая, подобно мутным, полным грязи и нечистот, сточным водам, светлое здание Храма, плотно облепив его лавчонками-хануйотами, пестрыми навесами, дающими маломальскую тень, предстояло во всей своей мерзости, которая терзала зрение видом красных от жары, потных, возбужденных лиц, слух - ревом животных, разноголосым гвалтом, обоняние - смрадом отбросов, навоза, гниющей зелени. Каким был лик Равви, когда он, сопровождаемый своими оробевшими, испуганно озирающимися галилеянами, скрылся в воротах Храма, Иуда не видел: Равви попросил его отвести ослицу хозяину. Но не успел Иуда, в голос проклиная заупрямившуюся ослицу и раздраженно дергая ее поводок, на ходу поинтересоваться ценами на самую дешевую снедь - сушеные фрукты, ячменные лепешки, вяленую рыбу, надо же чем-то сегодня кормить и Равви, и все сотоварищество, - как Равви появился вновь. Удивленный и разочарованный Иуда застыл на месте: значит, в этот раз Равви не только не совершил никакого чуда, но обошелся даже без поучений и проповеди? А он-то надеялся - потому, возможно, и медлил уходить, - что вскоре, совсем через малое время, выскочит из Храма множество потрясенного и счастливого люда, возвещая, что в Храме объявился Царь Мессия. Взволновавшаяся толпа заклокочет, кинется в Храм, толкаясь, давясь, сминая зазевавшихся; потом забурлит и весь Иерушалаим, ликуя, радуясь, что свершилось обещанное пророками. И горе тогда вам, надменные ромеи, горе, горе и смерть! И вот - ничего этого не будет. Сначала рухнула надежда, что народ восторженно встретит Равви, ккогда тот будет въезжать в город. Но появления Равви почти никто и не заметил: мало ли накануне великого праздника Песах тащится к Храму людей. В том числе и тех, кого кто-то готов считать посланцем Отца Небесного. Эка невидаль: каждый год появляется какой-нибудь - а то и не один - боготворимый сподвижниками ярый проповедник-наби. И сейчас, говорят, видели среди паломников не то троих, не то четверых крикливых проныр, выдающих себя за пророков. Так что - обидно, тяжело это признавать, но... - вшествие Равви в Иерушалаим не вызвало ожидаемого Иудой воодушевления жителей и паломников. А ведь сделали, кажется, все, чтобы привлечь внимание: и ослицу украсили, покрыли одеждами своими, и путь перед нею ветвями устилали, и сопровождали Равви с пальмовыми, нарезанными на горе Елеонской, листьями, и соответствующий псалом: "Благословен грядый во имя Господне! Осанна в вышних! Осанна Сыну Давидову!" распевали, и мальчишки, которым Иуда раздал последние медные деньги, горланили во всю мочь: "Малка Машиах! Малка Машиах!", но в толпе, среди тех, кто оказался рядом с шествием, - только удивление и веселое любопытство: а это еще кто такой, кому это возносят такую неумеренную хвалу? Слушая Иуду, восхищенно, с гордостью повествующего о Равви, удивлялись еще больше. Хмыкали: что хорошего может быть в Галилее, разве возможен оттуда пророк?

Денис Бутов

Чеченские дни

ЕЩЕ ОДИН ДЕНЬ

Сижу, привалившись спиной к бетонной стене блокпоста. Жарко. Очень жарко. Хочется пить. Вытаскиваю фляжку из чехла, скручиваю крышку, делаю пару глотков. Вода горячая и тошнотно отдает хлоркой. Воду на блок привозят в молочной фляге, получается по фляжке на человека в день. Восемьсот грамм. Хочешь - пей, хочешь - душ прими. Восемьсот грамм, хоть залейся. Жарко. Бэтр мой стоит в десяти метрах, за бетонными блоками. У него сдохло чего-то в моторе, я хрен его знает, что именно. Не разбираюсь я в моторах. В моторах разбирается мой водила по кличке Гаврик. Вон он, залез в моторный отсек, только ноги торчат. Ремонтирует, наверное. А может, дрыхнет. Я бы тоже поспал, но жарко. А ему пофигу.

Денис Бутов

ЛЕКАРСТВО ПРОТИВ МОРЩИН

День начался весело. Сразу после подъема прибежал взъерошенный Васька Сергачев и, скалясь до ушей, посоветовал прогуляться к уличному сортиру.

- А что там? - спросил я.

- Сходи, не пожалеешь!

В сортир я, честно говоря, не хотел (ночью сбегал), но все-таки пошел, потому что стало интересно. В принципе, даже без Сергачева было ясно, что возле сортира происходит что-то странное и, судя по дружному ржанью собравшейся толпы, веселое. Протиснувшись вперед, я увидел голову, торчавшую из очка. Голова принадлежала сержанту Распопину из третьей роты.

Денис Бутов

В АВГУСТЕ 96-ГО

Памяти всех российских

солдат, погибших в Чечне.

Земля вам пухом, ребята.

День первый.

Гранатомет - вещь серьезная. Рацию снесло первым же выстрелом. Вместе с радистом. Хорошо, что осталась рация в бэтре. Плохо, что бэтр зажгли на пятой минуте боя. Спросонья все действо воспринималось мной как-то дискретно, рывками.

Вот я трясущимися руками пристегиваю очередной рожок к автомату, потом прицеливаюсь, - рожок отваливается и падает на пол. На второй раз пристегнуть получилось лучше. Наверное. Не помню. Вот, всхлипнув, съезжает по стенке и съеживается клубком лейтенант Садыков. Вот у меня кончаются патроны, я переворачиваю Садыкова на спину и начинаю лихорадочно обшаривать его разгрузку в поисках рожков. Судя по развороченной груди и остекленевшим открытым глазам, помощь ему уже не нужна. В общем, он был не самым плохим лейтенантом из всех, кого я видел. Вот оскаленно-бородатая камуфлированная фигура на мушке и длинная-длинная, патронов на двадцать, очередь. Ладони липнут к цевью.