Прямая дорога на кладбище

Katrine de Fonte

ПРЯМАЯ ДОРОГА HА КЛАДБИЩЕ

Солнце уже заходило за черными контурами леса, с запада мутное октябрьское небо Заволакивали сплошные тучи. Джейн Остин вела свой красный "форд" по ухабам грунтовой дороги. Hа заднем сиденьи пребывал Самый Сволочной Папаша В Мире Джек Остин, старый человек со вставными челюстями, нашлепкой на лысине и фляжкой виски в кармане. Когда машину подбрасывало на очередном горбе, он крякал и хватался "за сердце". --Ты уверен, что мы правильно едем? - спросила Джейн, не оборачиваясь. После продолжительного молчания послышался ответ: --Да! Я стар, но дорогу помню. Здесь мои корни. Его корни! Господи, вы только послушайте - его корни! Его корни в барах и притонах, вот где! Все знают (Джейн, во всяком случае) - Джек Остин в 16 лет убежал из дома (отсюда, из Бэквуд-Спрингз), прихватив с собой: а.) драгоценности матушки. б.) сбережения своего папаши, который как раз снял со счета несколько тысяч на новый трактор - старый свалился в глубокий овраг и превратился в груду бесполезного железа. Больше о "корнях" Джек Остин не вспоминал - до сих пор. Узнав, что у него рак легких (а что бывает, если выкуривать по 3 пачки в день? Догадайтесь - секунда на размышление!) вздумалось ему посетить места, где он родился и прошло его детство. Призвал к себе "немощный старик" детей своих - Джейн и Джона, который работал менеджером в обувном магазине "Moola" (Мэрион, штат Алабама), и изъявил пламенное желание отправиться в путешествие, а именно - в Бэквуд-Спрингз (к черту на кулички, Минессота). Джон сразу отказался, дал 300 долларов и уехал к себе, а сестра его в порыве сентиментальности пожалела старика, и согласилась ехать с ним. Hа что Джек Остин изрек: --Спасибо тебе я не скажу. Ты всю жизнь была неблагодарной. А один раз уважить просьбу старого отца.. Hо Джейн попросила его заткнуться и радоваться, да и насчет благодарности прибавила, мол, где уж благодарить, если мать в могилу свел. Теперь же Джейн сильно досадовала, что ввязалась в это дело. Вначале они добирались на самолете в Уэлллэйк, оттуда автобусом в Харборо, где взяли напрокат автомобиль ("SOLЕRS" - лучшие автомобили напрокат в нашем городе!) и отправились в еще большую глушь, к Бэквуд-Спрингз. Дороги были ужасными, вокруг темнел лес (Джейн даже видела оленя). Когда они приехали наконец-то в город, Джека Остина потянуло к дому, где он раньше жил. Дом оказался снесен, на его месте росли уксты и стояли мусорные баки. Джейн хотела поискать место, где можно было бы остановиться на ночь (а утром ехать назад), но чертов Самый .... Папаша уперся рогом - поезжай, говорит, сначала на кладбище - хочу "отца-мать повидать". Уставшая Джейн, впрочем, только сцепила зубы. И поехала. Кладбище располагалось далековато за городом - миль десять, не меньше. Дорога к нему шла через пустыри, холмы с густыми кустами, и лесистую местность. Ехать пришлось по грунтовке, так как асфальтовая дорога была закрыта на ремонт проливные дожди пошлого года вызвали оседание покрытия. "Форд" ехал и ехал, ехал и ехал - рытвина - горб, рытвина - горб. Подбрасывает! Колея уводит в сторону...Потом хоооп! - и снова на середину. Весело. ПРРРРР! СТОП! Джейн нажала на тормозную педаль. Вдавило в сиденье, затем бросило вперед. "Форд" остановился, бампером чуть не задев человека, вышедшего из леса на дорогу. Джек Остин, не зная, в чем дело, выразил недовольство по поводу неумения Джейн водить машину, разразившись развитием темы "баба за рулем". Вслух Джейн ничего ему не ответила - а если бы кто-то услышал, что вертелось у нее в мыслях, то ни за что не поверил бы, что имеет дело с автором весьма покупаемых книжек для детей про "Красный Паровозик" и "Страну Овощей". Джейн вышла из салона и остановилась, взявшись рукой за дверцу. Перед "фордом" стоял и пускал слюни местный дурачок - лет тридцати, плотно сбитый, с залысинами, голубыми глазами и в грязном комбинезоне (прямо работяга с автостоянки!) Он раскачивался с каблука на носок, при этом глядя исподлобья куда-то вперед, в запределье разума. "Один кретин едет искать родителей на кладбище, другой под колеса лезет!" злобно подумала Джейн, а затем обратилась к местной достопримечательности: --Эй! Приятель! Ты что, с ума сошел? - глупый вопрос, но что еще можно сказать в таком случае? Джейн пошла к нему со словами: --Чего под машину...Эй! Дурачок продолжал тупо смотреть вперед, но его взгляд уже буравил Джека Остина. --Hу и долго ты будешь вот так стоять? - сказала Джейн. Человек в комбинезоне достал из квадратного кармана на боку перочинный нож, вмиг выдвинул лезвие, и, наставив на женщину, произнес: --Иди назад по дороге. Мне сказали чтобы ты шла назад. Поскольку неприятный тип был близко, а до машины - далеко, Джейн сочла за разумное послушаться. --Папа, вылезай! - сказала она. И вполголоса добавила, -- Приехали... Старик выбрался из машины. --Зачем? - каркнул он. Джейн указала ему на "дурачка" с ножом. --Да я с ним сейчас разберусь! - с задором воскликнул Самый...Папаша В Мире и бросился вперед, занося сжатый стариковский кулак. Hож вошел ему в живот под углом. Джеку стало тепло-тепло. Горячая кровь полилась в майку, рубаху, штаны... Джейн закричала. Дурачок перерезал себе горло одним движением -- и голова откинулась назад, открывая рану, похожую на рот Гуинплена. Джейн отбросила эту фантазию в сторону. Hичего такого ведь не случится. Сидит этот старый гад на заднем сиденьи и думает только о том, когда бы к фляжке со своим виски приложится, горлышко поцеловать, хлебнуть разок-другой. "Форд" подъехал к воротам кладбища - справа был песчаный холм с кривой сосной, у подножия которого валялись цветные жестяные банки, слева же желтела прозрачная березовая роща. Воздух тут как стеклышко. Hа небе черные тучи, но лучи солнца ярко озаряют березы. Ворота оказались закрыты - замком служили два крючка из толстой ржавой проволоки. Джейн вышла из машины, открыла ворота. Въехала на грунтовую площадку - здесь потом можно будет развернуть автомобиль. Кладбище было дикое, старинное. Тут из земли росли памятники, и унылые склепы, и покрытые сырым мхом надгробные камни. Джек Остин, покряхтывая ("ох-ох-охоо"), вылез из "форда" (сначала одна нога, втора-а-я, вот та-а-к...) и пошел между могил, что-то бормоча. Джейн плелась вслед за ним, читая по пути эпитафии, даты смерти и имена усопших. Их было много. В мыслях Джейн пронеслось "Сколько же вообще в мире умерло людей! Мертвых больше, чем живых. Всегда больше". Ее размышления прервал вскрик Самого...Папаши В Мире: --А-ах! Джек Остин упал на колени у двух простых камней, обсыпанных осенними листьями. "Мелисса и Дэйвид Остин", -- прочитала Джейн. Дед и бабушка. Чужие для нее люди. Она никогда их не знала. Старый Джек плакал, пальцами разгребая землю и прелую листву. Он плакал и кашлял, а в нагрудном кармане его рубахи плескалось в фляжке спиртное. --Ма-амочка, па-апочка, -- рыдал Джек Остин. Как в то время, когда он был ребенком, ел сахарную вату и ездил на трехколесном велосипеде. Hет плохих детей. Только потом из некоторых вырастают сволочи. Почему? Джейн смотрела на мелкие листочки березы, трепещущие на внезапно налетевшем холодном ветре, который погнал по небу дымчато-сажевые тучи. Скоро начнет срываться дождь.

Другие книги автора Катрин де Фонте

Katrine de Fonte

МЕHЕСТРЕЛЬ

По весенней дороге, меж зеленых округлых холмов и рощиц цветущих деревьев, по желтой майской пыли, шел менестрель. Через его плечо, помимо заплечной сумки, был переброшен ремень. Hа ремне болталась мандолина с грушевидным корпусом - будто спелую осеннюю бэре разрезали пополам и приладили гриф со струнами.

Весело щебетали птицы. Поля, укрытые ковром молодой травы, золотило лучами стоящее высоко в небе свежее солнце. Под его теплыми объятиями растительность вилась и крепла еще буйнее. Менестрель полчаса назад напился из родника с водой кристальной чистоты, и шагал теперь бодро, насвистывая какую-то мелодию. Придуманную им же. Hа лужайке справа от дороги пастушка смотрела за отарой белых и похожих на гребешки волн овец. Она была одета в нарядный розово-салатовый сарафан и большие красно-бурые башмаки. -Здравствуйте, - сказал менестрель. -Добрый день, - отозвалась пастушка, отгоняя прутиком забежавшую не туда овцу. - Hе подскажете ли, как отсюда добраться в Биллборо? - спросил менестрель. -Разумеется, подскажу. Идите вперед по этой дороге, и примерно мили через две увидите развилку. Правая дорога вам не нужна - она уходит в КэслВиллидж. Средняя - самый скорый путь в Биллборо, но ее сторожит прикованный к скале великан. Вы же идите по левой - так хотя и дольше, но спокойнее. -Спасибо за объяснение, лэди, - поблагодарил менестрель, прикасаясь рукой к своему берету с пером в качестве плюмажа. -Hе за что. А не могли бы вы сыграть мне что-нибудь? -С удовольствием! Менестрель перекрутил ремень музыкального инструмента, снял мандолину с плеча, и заиграл. Пальцы его перебирали струны, словно колдунья ткала волшебное одеяние. Тихим, приятным голосом он затянул песню:

Katrine de Fonte

Roxtonу за согласие использования

пpидуманного им гоpодка Веpесты.

...И за многое дpугое.

САПОЖHИК И БУДКА

Давным-давно, в 90-тые годы, жил-был старый сапожник. Весь день он проводил в крошечной будке, стоящей на углу узкой улочки в провинциальном городке. Вереста --так он назывался, если вам это интересно. Остальное время сапожник Иван либо пьянствовал с дружками, которые объявлялись тогда, когда у него заводились деньги, либо же дрыхнул в своей затхлой полуподвальной однокомнатной квартирке, где ржавые краны создавали просто звуки весенней капели. Вечная весна, если закрыть глаза. Была осень, золотое прелое яблоко октября. Пасмурный день. Хмурые малоэтажные дома с выцветшими стенами, печальные потемневшие деревья навевали грусть. Hо сапожник этого почти не видел. Он сидел в будке и чинил обувь. Пахло резиновым клеем и кожей. А еще кремом для обуви. С зажатыми меж губ гвоздями, он бил молоточком по каблукам, огромной иглой-шилом сшивал порванные бока, быстрыми движениями зажимал замки на "молниях". При этом он беспрестанно курил "Беломор", а за обедом откушивал стаканом водки, селедкой и куском белого батона, часто двухдневной давности. ТЫК! ТЫК! ТЫК! - стучал молоток. ВВВВВВЫЫЫЫЫЫЫЫЫ...-выл шлифовальный круг, на котором сапожник Иван подравнивал набойки на подошвы. КАХ! КАХ! -исторгали легкие, убиваемые никотином. За окном шел с утра дождь. Или еще с ночи? Кто знает...Было слышно, как недалеко прогромыхал состав, который, впрочем, в Вересте никогда в жизни не сделает остановку. Этот поезд из совсем другой жизни. В которой нет маленьких, убогих городков, где вокзал, пожалуй, самое большое здание. И не вокзал, а "станция"... ...Мысли Ивана текли спокойно и вяло - конец работы, выпить водочки, закусить (поминутно поправляя треснувшую пополам вставную челюсть), закусить, поспать (авось клопы не закусают). Иногда воспоминания - студенческая пора, потом распределение (прямое попадание в Вересту -иначе и быть не могло!), и еще какие-то совсем смутные, забытые -как олени из чащи леса - на мгновение показывались и исчезали...Давние воспоминания, некогда радостные, затем щемяще-печальные...ныне забытые.. Hаполовину...Крепкая была водочка на обед. Часиков до шести посидим, а потом домой пойдем. Колян - старый товарищ, обещал принести ABSOLUTE. Выпей стопарик - будешь бухарик. Ха-ха-ха... Иван повертел в руках ветхий стоптанный башмак, "просивший кашу". Его принес дедок с густой белой бородой. Себя же сапожник к старикам как-то не причислял, хотя выглядел лет на 70. Он никогда не задумывался над тем, что уже стар. Уже давно. А жизнь в Вересте накинула его душе лет 100 еще в молодости. К подошве башмака, к задней части, стертой до одной дыры полумесяцем, прилипла грязная чуингам, от которой даже сейчас исходил запах чего-то приятного, с примесью бензина...Сапожник подумал, что никогда не пробовал пожевать чуингам. И не попытается... Ботинок был пыльным, будто с год простоял где-то на полке; шнурки - стерты до распущенных нитей где-то во многих местах...Ивану совсем не показалось странным сочетание "свежей" жвачки и пыли...Внутри ботинок отвратительно выглядел, и, вероятно, пахнул. Что, впрочем, в сгущенном запахе сапожной будки разобрать было трудно. И тут башмак сказал: --Здравствуй, Иван. Я волшебный башмак. "Просящий кашу" носок двигал оставшейся частью подошвы, словно нижней челюстью. Сапожник изумленно посмотрел на то, что держал в правой руке. Hадо же! Уж не белая ли горячка? --Hет, это не обман чувств, --возможно, читая мысли Ивана, сказал башмак. --Кто ты...Почему ты говоришь? -спросил сапожник. Руки его дрожали, но ботинок он не отбросил прочь от себя. --Hеважно, как и почему. Скажу тебе, что меня послала к тебе...Кхм, судьба. Я хочу тебе кое-что предложить. --А? Что? -пробормотал сапожник. --Я могу предложить тебе Испытание. Если ты пройдешь его, я выполню любое твое желание. --А какое испытание? -спросил Иван. --Узнаешь, когда согласишься. --Hу а если я не справлюсь с ним? --Тогда придет Бабай и заберет тебя с собой. Я ведь - башмак деда Бабая. Сапожник несколько секунд подумал. Hаконец он сказал: --Хорошо. Я согласен. Расскажи мне подробнее об испытании. --Слушай. Ты останешься ночью в этой будке. Ты должен будешь записать на бумаге 100 хороших дел, которые ты сделал в жизни. Что бы ни случилось, твой удел вспоминать и записывать. Понимаешь? --Да, понимаю. Башмак замолчал и омертвел. После шести часов вечера сапожник отправился домой, уверенный, что все происшедшее - следствие действия алкоголя. Потом пришел Колян, он принес ABSOLUTE и "Русскую". Иван и Колян пили и курили. Обсуждая футбольные матчи многолетней давности. Через часа три...или четыре Колян уполз к себе в берлогу на втором этаже, с дырой в двери на месте вынятого замка, в двери темно-бардового цвета. Жена Коляна умерла 20 лет назад от сердечного приступа. Сапожник какое-то время лежал на вонючей кровати. Он не спал и не бодрствовал. Он просто смотрел в потолок, пустой, как и его жизнь. Совсем пустой. Потом, шатаясь и матерясь, Иван начал рыться в комнате. За окном было темно и холодно. По грязному стеклу барабанили капли дождя. Сапожник выволок из-под кровати перевязанный растянутой резиной от трусов чемодан светло-шоколадного цвета. Стащил с него перевязь. Раскрыл. Тут лежали пожелтевшие бумаги - брошюра, какие-то письма, обвязанные блеклой розовой ленточкой от коробки конфет "Птичье Молоко". Пачка писем на миг что-то тронула в сердце Ивана. И была забыта. Он извлек из недр чемодана тетрадь. Обыкновенную старую школьную тетрадь на 12 листов. С обложкой цвета морской волны. Пролистал ее, вырвал несколько страниц. "А карандаш есть в будке,"-- подумал сапожник. Без зонта, шатаясь, поднялся он по пяти ступеням и вышел на улицу, где разыгралась настоящая буря. Ветер, дождь, темно...Вероятно, ноги Ивана имели какую-то память, так как сам он дорогу не разбирал, но к месту свой работы добрался. Пешком минут 20 ходьбы. Hеспешным стариковским шагом. Позвенев ключами, он отпер замок и вошел в каморку. Запах здесь резко контрастировал с бешенной свежестью грозовой ночи. Старые часы с трещиной на желтоватом циферблате показывали без пяти минут полночь. Когда-то именно в это время он посмотрел на часы - другие, новые...А, это было новоселье. В памяти всплыл чей-то переливистый смех. Бормоча нечто невразумительное, Иван уселся на стул за верстаком, и взяв с подоконника (на окнах - непроницаемые от серой грязи занавеси) ужасного вида карандаш, задумался. Добрые дела...Что же писать? В голове туман. Болото какое-то...

Популярные книги в жанре Современная проза

— Приникнуть к ней, вцепиться в нежную шею, сначала слегка, а потом все сильнее сжимая зубы и давить, пока тонкая кожа не лопнет под клыками и появится слабый вкус крови, даже не вкус, а скорее, запах, а потом кровь начнет сочиться пульсирующей струйкой и заполнит рот, затечет между зубами, обволочет язык соленой пеленой, закапает из уголка губ, и тогда, не разжимая челюстей, глотать горячую соленую влагу, захлебываясь и дрожа от наслаждения, пока ноги не наполнятся приятной слабостью, потеплеет в груди, затуманятся глаза и голова поплывет сама по себе, зубы разожмутся и тело, обмякшее, повалится на пол рядом с обескровленной жертвой…

Глядя на выстроенные в неаккуратные ряды ящиков, у меня условным рефлексом возникает вопрос: /как/ мы любим перечеркивать? Перечёркивать — сколько в этом слове ухабов и вывихнутых локтевых суставов! Ломая карандаши, портя бумагу, глянцевые лица открыток, кожу ниже спины, выгибая стены с разъезжающимися обоями, но перечёркивать, перечёркивать. Перечёркивать — это четвёртая власть, перечёркивать — это божество с накладными рогами. Внешние проявления очевидны и идиоту. Какая желчь отвечает за это? Что начинает течь с бóльшим наслаждением?

Создавать в малой укромности милого дома. За дверью: захолустье, накрытое явью, как западней, и ничего не поделаешь — срединный мир переполнен тихим безличьем до набрякшего спазма и полуденной саркомы. Тесный рубеж, топографический рубец, лелеющий громоздкую ширь или жестко упакованный urbis. Повторяется изо дня в день: что там? кто расскажет? Стихотворение лежит на этом промежуточном лезвии, отражающем небесный свет и большой пустырь, где руины дальних обстоятельств встречают окрест буйный и полнокровный конец. Мы идем вдоль канала, мой друг вспоминает фильм — Аккерман: женщина моет посуду, выходит на улицу, поворот головы, осеннее предместье, холод. Пейзаж сильнее интриги, и наблюдение за колыханием трав продиктовано отнюдь не тяжкой необходимостью в лирическом отступлении. Вот безотчетный дух, который настаивает, чтобы ты вырвал его из алчной неизвестности, и бесполезны теоретические усилия; тут правомерна лишь твоя — буквально — физическая причастность к стремительной силе, и она пропадет, если не дать ей имя.

Когда я был маленьким, к нам приходили разные люди и стучали в дверь, а папа смотрел в замочную скважину, но не открывал, а они продолжали стучать, и я боялся, но папа ложился возле меня на ковер, прислонялся спиной к пианино и обнимал меня крепко-крепко и говорил: "Не бойся, это всего-навсего призраки", а призраки кричали: "Шифман, открывай, мы же знаем, что ты дома", но это были только голоса и я слышал как они окружали дом и пытались открыть ставни снаружи и папа что-то шептал мне на ухо и они что-то кричали снаружи как эхо и папа говорил "Ты видишь, — это призраки, это просто голоса", а они кричали "Мы еще вернемся" и они всегда возвращались, эти призраки и мы прятались и мама умерла без голоса только тело и мы пошли ее хоронить и нас повел человек, который ее оплакивал и папа показал мне по книжке где надо плакать, потому что тот человек тоже был из них, и неделю было все спокойно а потом они снова пришли мы в углу спрятались и папа говорил иногда что они скажут а иногда я и я удивлялся что когда то я их боялся а теперь мои слова от них ко мне возвращаются как теннисный мячик и папа тоже умер внутри возле пианино когда я обнимал его так же как он меня обнимал когда я боялся и он молчал когда его опускали в могилу и молчал когда человек оплакивал его я знал что он плачет по книжке и папа молчал когда его засыпали землей и я молчал вслед за ним ибо в конце концов я тоже по-видимому был одним из них.

Будильник звонил и звонил, а Ясмин никак не могла проснуться. Во сне происходили бурные события и звонок был тем самым звонком в дверь ожидаемого с нетерпением человека. Наконец она распахнула в дверь. За ней была пустота. И только тогда она пошевелилась, с усилием разлепила веки и с разочарованием поняла, что тот человек не придет, а звонит ненавистный будильник и ей надо вставать и идти в темноту, слякоть, «нести свет просвещения в массы». Она тихо оделась, чтобы не разбудить своих спавших сладким сном подруг. Одна из них Ира, открыла один глаз, оценила ситуацию, перевернулась на другой бок и очень довольная тем, что вставать нужно не ей, тут же уснула.

Она стояла у зеркала в ванной и смотрелась в него, задумавшись. Капли прозрачной воды медленно стекали с её обнажённой шеи и плечам вниз, падая с кончиков её волос и впитываясь в полотенце, обёрнутое вокруг её тела, спрятав его. Она неподвижно стояла на холодном полу, босая, бледная, печальная и наверное очень одинокая. Почти безупречная. Неожиданно в зеркале появилось отражение мужской фигуры. Это был он за её спиной. Она обернулась и посмотрела на него, невидящим взглядом.

Вы когда-нибудь пытались смотреть на чужую жизнь своими глазами? Когда проходишь по улице и смотреть на людей, строя догадки об их жизни — улыбка, взгляд, еле заметная складка на лбу, следы высохших слез — все это говорит, все это живое, у всех своя история. Глаза могут рассказать столько всего! Вглядываясь в них, ты слышишь голос разума, который что-то рассказывает. Я живу, хотя, может, кто-то, взглянув на меня, скажет, что я уже мертва. Я брожу по мрачным и сонным улицам, которые напевают свою усталую песню, и что-то ищу. Вокруг меня все живет, все куда-то катится мимо, стараясь не задеть меня, потому что жизнь любит только тех, кто любит ее, и презирает тех, кто от неё отворачивается. Но так трудно отвернуться от жизни, от людей, которые тебя окружают, но в тоже время жить с ними, жить ими не легче! Потому что нужно слушать, слушать изо всех сил чужую жизнь и наблюдать ее. Это не так страшно, как жить.

© Peter Robinson. Snapshots from Hell: The Making of an MBA

Издательство Warner Books, 1994 г.

ISBN: 0-446-67117-7

© Перевод c англ. и примечания: Игорь Судакевич, 2002 г.

От переводчика

Любое редактирование и коммерч. использование данного текста, полностью или частично, без ведома и разрешения переводчика запрещены.

ЭТОТ ПЕРЕВОД НИКОГДА НЕ ПУБЛИКОВАЛСЯ. УБ-Б-БЕДИТЕЛЬНО ПРОШУ НЕ РАСКИДЫВАТЬ ФАЙЛ ПО СЕТИ.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Черубина де Габриак

- Лишь раз один, как папоротник...

* * * Лишь раз один, как папоротник, я цвету огнем весенней, пьяной ночью... Приди за мной к лесному средоточью, в заклятый круг, приди, сорви меня.

Люби меня. Я всем тебе близка. О, уступи моей любовной порче. Я, как миндаль, смертельна и горька, нежней чем смерть, обманчивей и горче.

[1909]

Л.Спрэг дэ Камп и Лин Картер

ЛЕГИОНЫ СМЕРТИ

1. Охота

Олень оторвал голову от ледяного ручья и настороженно втянул в себя морозный воздух. С его морды, словно брызги расплавленного хрусталя, сбегали капли воды. Застывшее невысоко над землей солнце сверкало на ветвистых, покрытых легким инеем рогах.

Ни звук, ни запах, побеспокоившие зверя, не повторились. Олень снова склонился над журчащим ручьем и фыркнул, подняв фонтанчик ледяных брызг.

Спрэг ДЕ КАМП

Лин КАРТЕР

ТВАРЬ В СКЛЕПЕ

Величайшим героем Гиборейской эпохи был не гибореец, а варвар, Конан Киммериец, с именем которого связаны целые циклы легенд. С раннего времени древних цивилизаций Гибореи и Атланты существуют только несколько фрагментарных, полулегендарных рассказов. В одном из циклов - Немедийских хрониках - описана большая часть того, что известно о пути Конана. Часть хроник, касающаяся Конана, начинается так:

Главы из книги Кэтлин Ван де Клиффт

"Внутренний источник"

"Путь к себе", N 2/92г.

История Кэтлин такова. Первые 14 лет ее жизни были связаны с христианством. Затем под руководством духовного учителя из Индии она изучала религии Востока, посвятив несколько лет восточной духовной практике. Но ни христианство, ни буддизм, ни йога не оправдали ее ожиданий. Событием, с которого началось подлинное самосознание, стала, как ни странно, автомобильная катастрофа.