Прощайте, паруса

БОГДАНОВ Е.Ф.

ПРОЩАЙТЕ ПАРУСА

(из трилогии "ПОМОРЫ")

книга третья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Пустынен и неприветлив Абрамовский берег глубокой осенью. Холодные резкие ветры наносят с моря туманы и дожди пополам с мокрым снегом. Нет преград ветрам, на все четыре стороны размахнулась безлесная тундровая равнина, и они свободно стелются над ней, насквозь прошивая рыбацкое село, рассыпанное возле самого устья на берегу Унды. Избы содрогаются от ударов непогоды. На дворе октябрь, сумеречный, зябкий, моросный. Навигация закончилась. Рыбачьи суда надолго прилепились к берегу, почти все карбаса и ёлы вытащены из воды, опрокинуты вверх днищами - до весны. Моторные бота поставлены в затишки на зимовку. Движение пассажирских пароходов по линии Мезень - Архангельск прекратилось. Скоро ледостав. В эту глухую пору шел из Каменки в Архангельск внерейсовый последний пароход "Коммунар". Председатель колхоза Панькин накануне договорился по телефону, чтобы пароход сделал около Унды остановку и взял на борт три бочки свежепросольной семги из последних сентябрьских уловов. Доставить их на рейд в парусной еле было поручено Семену Дерябину с Федором Кукшиным. - Глядите в оба, - предостерег Панькин. Ветра ныне изменчивы, волна крута. Постарайтесь успеть до прилива к пароходу. - Почему раньше-то не отправил рыбу? - спросил с неудовольствием Дерябин. Выходить на взморье ему не очень хотелось: стужа, сырость, а у него побаливала поясница. - С дальней тони рыба, - ответил председатель. - Пока доставляли ее в село, - упустили время. Хоть бы теперь, с последним пароходом, отправить.

Другие книги автора Евгений Федорович Богданов

Сборник известного северного писателя составили рассказы как ранее издававшиеся, так и новые. Незаёмное знание жизни, ненавязчивая манера письма, хороший язык — вот что отличает прозу Е. Богданова.

Завершают сборник автобиографические заметки «Каргопольские зарисовки» — воспоминания писателя о времени и о себе.

Зов морских просторов приводит паренька из Архангельска на английский барк «Пассат», а затем на клипер «Поймай ветер», принявшим участие гонках кораблей с грузом чая от Тайваньского пролива до Ла-манша. Ему предстоит узнать условия плавания на ботах и карбасах, шхунах, барках и клиперах, как можно поймать и упустить ветер на морских дорогах, что ждет моряка на морских стоянках.

Прошлой осенью во время листопада, вернувшись с промысла от Сосновского острова, холмогорский вольный крестьянин – промышленник, рыбак и зверобой Аверьян Бармин заложил на плотбище малый коч для Мангазейского ходу.

Давно вынашивал Аверьян мечту побывать на далекой реке Таз, куда хаживали холмогорские, пинежские да мезенские мужики промышлять соболя. Промысел был довольно прибылен: англичане да голландцы, приходившие в Холмогоры на торг, за хорошую шкурку этого зверя давали товаров на немалую по тем временам сумму – до пяти рублей. Пинежанин Иона Патракеев, промышлявший соболя на Тазу-реке, выручил денег на покупку избы и двух лошадей.

Роман Евгения Богданова посвящен рыбакам и зверобоям Мезенского залива Белого моря. Он охватывает важнейшие этапы в истории рыболовецкого колхоза с момента его организации до наших дней. Две книги — «Поморы» и «Берег Розовой Чайки» уже издавались в Архангельске и в Москве в издательстве «Современник». Третья книга — «Прощайте, паруса!» публикуется впервые.

Двинский воевода Алексей Петрович Прозоровский пребывал в великих заботах. Указом царя Петра Алексеевича, получившего от верных людей известие о том, что шведы собираются напасть на Архангельск и закрыть ворота Российского государства в Европу, воеводе предписывалось немедля принять меры, с тем чтобы враг, ежели сунется на Двину, получил решительный и хорошо организованный отпор.

Царь тревожился не напрасно. Архангельский порт стал оживленным пунктом торговли России с заграницей. Сюда во время навигации приходили иностранные корабли под голландским, английским, датским, шведским и французским флагами.

БОГДАНОВ Е.Ф.

БЕРЕГ РОЗОВОЙ ЧАЙКИ

(из трилогии "ПОМОРЫ")

книга вторая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Холодное февральское солнце до рези слепило глаза. В небе - пустынная неуютная синева. Если бы не лютый холод да не льды, глядя на него, можно было подумать: лето, исход дня перед закатом, когда усталое солнце, плавясь от собственного усердия, клонится к горизонту. Родион в цейсовский морской бинокль всматривался во льды. Тяжелый вахтенный тулуп оттягивал плечи, обындевевшая овчина воротника терла шею, космы шерсти с намерзшими от дыхания льдинками лезли в рот. Родион оглаживал их, надевал рукавицу и снова подносил к глазам бинокль. Кругом белая безмолвная равнина. Кое-где на ней вспучивались торосы. У горизонта они были затянуты белесоватой туманной пеленой, пронизанной розовым светом. Темнели разводья, еле заметные из-за торосистых нагромождений. Вахта длилась четыре часа. Отстояв ее, Родион выбирался из бочки, спускался вниз, торопился в кубрик греться чаем. Внизу на палубе матросы в ушанках и ватниках баграми обкалывали с бортов намерзший лед. Корпус ледокольного парохода чуть вздрагивал от работы двигателя. В чреве корабля, в машинном отделении, кочегарам было жарко у огня - в одних тельняшках кидали широкими совковыми лопатами уголь в топки. В котле клокотал, буйствовал пар, приводя в действие шатуны, маховики, ось гребного винта. Лошадиные силы железной махины яростно боролись со льдом. "Садко" то отступал задним ходом, то снова обрушивался форштевнем на зеленоватые на изломе глыбы, обламывал, колол их многотонной тяжестью. Снова пятился, снова наваливался на лед - и так без конца. Из трубы выпыхивал черный с сединой дым. За кормой ярилась под винтом холодная тяжелая вода. Вдоль бортов скользили отколотые льдины, оставались позади, замирая и смерзаясь. Лед впереди стал толстым. Даже "звездочкой" - ударами в кромку в разных направлениях его одолеть не удалось. Штурман, высунувшись из рубки, поднял кверху озабоченное лицо. Волосы из-под шапки волной на ухо: - Бочешни-и-ик! Давай разводье! Не сводя бинокля с чернеющей справа по курсу полыньи, Родион отозвался во всю мочь. Пар от дыхания затуманил стекла бинокля: - Справа по курсу-у-у! Румбов пять. - Есть пять румбов справа по курсу! - донеслось снизу. Ледокольный пароход попятился, нос соскользнул с края неподатливой льдины и стал медленно поворачиваться вправо. Снова команда. Лед не выдержал, раскололся, раздался. "Садко" рванулся к солнцу, горевшему впереди белым факелом. Потом все повторилось сначала. Достигнув разводья, корабль некоторое время шел свободно. Но вот на пути его опять встали льды. Родион высмотрел полынью: - Лево руля четыре румба! Словно большое сильное существо, привычное к тяжелому труду, упрямо продвигалось судно в поисках тюленьих залежек, без авиаразведки, без радионаведения, с помощью одного только капитанского опыта да штурманской интуиции. За эти три недели не раз зверобои спускались на лед артелью в восемьдесят человек, с карабинами да зверобойными баграми. В трюмах "Садко" на колотом льду уже немало уложено тюленьих шкур и ободранных тушек. Еще один удачный выход на лежбище, и пароход пойдет обратным курсом. Команда на судне постоянная, северофлотовская. Зверобои - колхозные промысловики из Унды. Старшим у них Анисим Родионов, а помощником у него и бочешником - Родион Мальгин. Трижды в сутки взбирался он по жестким обледенелым вантам на мачту и привычно занимал свой наблюдательный пост в пышущей морозом бочке. Родион опустил бинокль и, сняв рукавицу, провел теплой ладонью по жесткому от мороза лицу. На "белесых бровях у него иней, губы потрескались от ветров. Когда у Родиона родился сын, он отпустил усы, и они щетинились под носом, вызывая усмешки и шуточки друзей. На усах намерзали сосульки. В бочке имелся телефонный аппарат, но он пользовался им в самую лютую непогоду, когда голоса на палубе не слышно. Большей частью обходился без телефона, не любил прикладывать к уху холодную трубку.

Писатель Евгений Богданов в сборнике «Когда отцветают травы» верен своей теме — близкому его сердцу Северу, трудолюбивым людям, населяющим этот замечательный край.

В рассказах Е. Богданова как будто не заметно резких сюжетных поворотов, острых столкновений. Они отличаются лиризмом, раздумьями над судьбами людей. Это — рассказы настроения.

Сложные человеческие взаимоотношения раскрываются в рассказах «Когда отцветают травы», «Время сплава», «На северной дороге», «Весна», «Звёзды в августе» и других.

Е. Богданов, участник Великой Отечественной войны, обращается в своих рассказах и к фронтовым темам. Рассказ «Комдив и ординарец» он посвящает товарищам по оружию.

В сборник «Когда отцветают травы» включены новые произведения автора, а также часть ранее опубликованных в других книгах.

На улице потревоженным косматым зверем ворочалась непогода. Она замела все пути-дороги, облепила снегом бревенчатые стены Каргополь-города. Вечером дворовая девка Марфушка, пробегая из дома в погреб, увязла в сугробе по пояс, набрала снегу в катанки и, вытряхивая его на кухне, проговорила:

— Прогневили люди господа бога. Вот и удумал он завалить снегом всю земелюшку — не только человеку, а и лисице не пробраться…

В хоромах каргопольского воеводы Данилы Дмитрича Кобелева жарко. Топили березняком, дров не жалели. В спальне, отмахнув в сторону меховое одеяло, густо храпел Данила Дмитрич, утомленный дневными заботами. Рядом, разметавшись во сне, тоненько посвистывала носом его супруга Ульяна, мягкая и горячая.

Популярные книги в жанре Историческая проза

Время не выбирает судьбы, скорее судьба выбирает время.

"Но кто мы и откуда, когда от всех тех лет остались пересуды, а нас на свете нет"… Б.Пастернак

Роман одесского писателя Родиона Феденева «Де Рибас» посвящен жизни и судьбе одного из основателей Одессы и охватывает последнее тридцатилетие XVIII ст. В нем нашли отражение многие события того времени, в которых активно участвует главный герой произведения. Его биография подсказала автору форму романа. Это историко-приключенческое произведение.

Письма, архивные материалы, выдержки из дневников, военные донесения, касающиеся пребывания героя в России, и которые широко использует автор, целиком документальны.

– ОСОЗНАНИЕ СМЫСЛА РЕФЛЕКСИИ –

СОДЕРЖАНИЕ
Рефлексия Культуры на ять
Хромое ВРЕМЯ ИМПЕРИИ
РЕФЛЕКСИЯ КУЛЬТУРЫ НА ЯТЬ
Рефлексия как индивидуальная мыследеятельность уже в своем определении содержит две основополагающие категории: "мысль" и "деятельность", но не как таковую, а деятельность мысли, соединяемой не в целом обществе, а в индивидуальности, лике, личности. Индивидуализм рефлексии индивидума самочевиден, независимо от того в какой форме он проявляется.

Писатель X. А. Зильберман – автор ряда книг, вышедших в разное время на еврейском языке. В данный сборник вошли лучшие произведения X. Зильбермана – повесть «Восстание в подземелье» и рассказы о Великой Отечественной войне. В основу сюжета повести легла история, которую рассказал автору очевидец, гравёр, чудом спасшийся из фашистского плена. В одной из долин Тюрингии гитлеровцы выстроили отрезанный от внешнего мира подземный лагерь, где талантливые гравёры и мастера печатного дела изготовляли подложные документы, деньги и другие фальшивки. Изможденные, обречённые на вечное молчание люди, казалось, должны были превратиться в бессловесных рабов. Но любовь к свободе, к жизни побеждает – узники, преодолевая невероятные трудности, устраивают организованное восстание против своих поработителей. Восстание подавляется, но некоторым заключённым удаётся бежать. Повесть проникнута напряженным драматизмом. Она утверждает величие, мужественный дух, стойкость и гуманизм людей, сплочённых единой идеей. Общий, собирательный образ рассказов X. Зильбермана – простой, скромный советский человек; оторванный от семьи и мирного труда, он совершает незаметные подвиги на дорогах Отечественной войны (рассказы «Дядя Петя», «Детский башмачок» и др.). С особой теплотой рассказывает автор о чехе Франтишке (рассказ «Товарищ Франтишек»), плечом к плечу с советскими воинами защищавшем честь своей родины, поруганной немецкими оккупантами.

В центре романа известного советского еврейского писателя И. Гордона «Три брата» – семья потомственных евреев-землевладельцев. Разбогатевший младший брат Танхум, которому случайно удается присвоить деньги конокрада, прибирает к рукам надел земли отца и заставляет работать на себя своих братьев. На широком социальном фоне развертываются драматические события, достигающие апогея в бурные годы гражданской войны, когда Танхум оказывается в стане врагов революции, а отец со старшими сыновьями с оружием в руках защищают ее завоевания.

Повесть «Мать генерала» рассказывает о подвигах наших людей в годы Великой Отечественной войны и о героизме советской женщины.

В сборник популярного писателя пушкинской поры Александра Фомича Вельтмана (1800-1870) вошли его исторические произведения, не переиздававшиеся ни в XIX, ни в XX веке: "Кощей бессмертный", "Светославич, вражий питомец", "Райна, королевна Болгарская".

"Талант Вельтмана, - писал В.Г.Белинский в 1836 году, - самобытен и оригинален в высочайшей степени, он никому не подражает, и ему никто не может подражать. Он создал какой-то особый, ни для кого не доступный мир, его взгляд и его слог тоже принадлежат одному ему".

Каждое произведение Крашевского, прекрасного рассказчика, колоритного бытописателя и исторического романиста представляет живую, высокоправдивую характеристику, живописную летопись той поры, из которой оно было взято. Как самый внимательный, неусыпный наблюдатель, необыкновенно добросовестный при этом, Крашевский следил за жизнью решительно всех слоев общества, за его насущными потребностями, за идеями, волнующими его в данный момент, за направлением, в нем преобладающим.

Чудные, роскошные картины природы, полные истинной поэзии, хватающие за сердце сцены с бездной трагизма придают романам и повестям Крашевского еще больше прелести и увлекательности.

Крашевский положил начало польскому роману и таким образом бесспорно является его воссоздателем. В области романа он решительно не имел себе соперников в польской литературе.

Крашевский писал просто, необыкновенно доступно, и это, независимо от его выдающегося таланта, приобрело ему огромный круг читателей и польских, и иностранных.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Илья БОГДАHОВ

ИО И ГАЛ

Холодная вода выpвала из забытья. Едва нашлись силы сплюнуть. Кашель деpнул за гоpло pаз, дpугой, но потом отпустил, будто тоже устал. Мышцы затекли, зашевелилась боль в пальцах ног и pук. Снова появилась дpожь. Стянуло челюсти. Стpанно, что так холодно. - Очнулся, - буpкнул кто-то сзади, там, куда посмотpеть было никак невозможно. Угли в жаpовне гоpели pовно. Hа тоpсе палача капли пота. Гоpячо. - Вижу, - там же. Hо голос дpугой. Знакомый. Зашуpшали одежды. Вздох. - Ио! Ты меня слышишь? Голос такой знакомый. Такой неуместный в этом жаpком холоде. Говоpить не хотелось. Устал. - Знаю, слышишь. Зачем ты мучаешь меня, Ио? Заставляешь делать все это? Чем я заслужил твою ненависть? Зашуpшали угольки. Мучаешь. Hенависть. Hет, ничего этого нет. Только дpожь, надоедливая дpожь. - Зачем? Из упpямства и мстительности? Хоpошо, ты отомстил. Ты сделал больно своим вpагам. Господь всемогущий! Как нелепо это звучит. Вpагам! Ты же один из нас, Ио, зачем тебе это?! Зазвенел металл. Палач задумчиво пощупал инстpумент. Закололо в боку. - Да славы он захотел! Пpославиться pешил за счет нас! - Помолчи. Ио? Гал? Это Гал? Почему не видно лица? Ох, как прихватило бок! - Отpекись, Ио. Откажись от своей затеи. Ты никому не поможешь, а себя погубишь. Ты же умрешь, Ио! И ведь ты же знаешь этих людей, они еще не готовы, они будут веселиться, глядя как ты умиpаешь. Оставь это! Бpось! Светло. Интеpесно, сейчас день или ночь? Каким боком эта планетка повеpнулась к светилу? - Ему смешно, Гал! Он улыбается! Ему плевать! Лежит себе, зажмуpился, только что не муpлыкает! - Заткнись! Палач поднажал на меха. Угольки вспыхнули с новой силой. - Ио, брат мой. Послушай меня, послушай еще pаз. Отpекись! Ты не понимаешь, к чему все это пpиведет... Ладно, это секpетная инфоpмация, Ио, но тебе я скажу. Распад экосистемы. Десять пpоб. Десять, Ио! Глобальная война. Семь пpоб... - Гал, ты что! Это категоpия тpи! Тебе же голову снимут за pаскpытие! - Заткнись! Ио, ты слышишь? Слышишь меня? Ты пpиносишь в жеpтву не себя, ты pискуешь будущими поколениями! Сциентический доктpинизм. Тpи пpобы. Ио, ну, подумай же! Думать. Думать. Добрый Гал. Бедный Гал. - Гал. - Да, Ио, друг мой, да, я слушаю тебя! Палач отошел. Почесался. Дыхание. - Гал... Котоpый сейчас... час? - О чем ты, Ио? - Hе бойся, Гал... Ты не виноват... Я сам... Палач вопpосительно посмотpел туда, куда не посмотpеть. Бедный Гал. - А ведь она веpтится... Так, Гал? Тpеск гоpячего масла. - Hу, все, Гал, ты же видишь, это бессмысленно. Шаги. Скpип двеpи. - Стpажа! Проводите господина Галилея наверх. А еретика Бруно отведите в камеpу. Да пошевеливайтесь, остолопы, не то сами попадете на костер! Вздох. Зашуpшали одежды. - Пpощай, Ио, ты совеpшаешь ошибку. - Пpощай, Гал, может, ты еще поймешь. Пpощай...

Константин Богданов

ДАЙТЕ ЗЕМЛЕ СЛЕГ!

(медитация на заданную тему).

Сегодня мы с вами должны вместе подумать,

может ли доброта быть жестокой.

С. Логинов, "Ганс Крысолов".

Тема, которую я выбрал для размышления, навязла в зубах уже не одному поколению радетелей за судьбы человечества. Тем не менее, актуальности она ничуть не потеряла, а наоборот -- горит, как начищенный самовар, кипит мыслями, словами и криками. А также и слюнями, являющимися, само собой, неотъемлемым элементом ведения дискуссий по подобным животрепещущим вопросам.

Константин Богданов

Я ПРИШЕЛ, ЧТОБЫ УБИТЬ ТЕБЯ

Размеренным шагом я шел к башне и сумрачный осенний лес по бокам дороги, казалось, насторожено выжидал, поджимая голые черные ветви своих деревьев. Hет, лес, я пришел не к тебе, но к тому, кого ты укрыл в своем сердце. К той ядовитой змее, чье поганое логово стоит в конце моего пути и у которой я вырву жало, чего бы мне это не стоило. Да! Да! Ты слышишь меня, гнусная тварь! Я не скрываюсь - жди, доживай последние минуты, близок тот миг, которого я ждал всю свою жизнь, да сбудется моя мечта; ради этого я пришел сюда.

Константин Богданов

ТОТ, КТО ВЫХОДИТ ИЗ МОРЯ

Свинцового цвета волны неторопливо и осторожно трогали прибрежную гальку, как мать, ласково гладящая волосы спящего ребенка. Hад самой линией горизонта висел медно-красный диск заходящего светила, неимоверно уставшего и теперь величественно спускающегося к воде, которая уже готова была зашипеть, принимая в себя небесный огонь. Интересно, не наскучило ли солнцу его занятие? Изо дня в день мотаться туда-сюда по небу... Так и озвереть недолго.