Прогулка

Дымов Феликс Яковлевич

Прогулка

1

Ягодку, или Планету Белых Приматов, называли еще планетой для прогулок. И не зря: умеренный климат, сад-парк чуть не во весь глобус - с прудами, лужайками и островками окультуренных джунглей, пояс Экваториального океана с удобными перешейками от континента до континента и две аккуратные полярные шапочки, даже не шапочки, а этакие пушистые беретики с помпонами, - ну, о чем еще мечтать туристу? Глянешь из космоса - сердце заколотится. А уж пешочком пройдешься по экватору или вдоль меридиана - поневоле возрадуешься. Если бы будущему пилоту Илье поручили проектирование новых солнечных систем, он беззастенчиво "сдирал" бы их с Хильдуса, заменяя Ягодками остальные четыре из пяти его планет. А если бы Грегори Сотту велели сыскать во Вселенной рай, он бы не мучился, не задумываясь провозгласил раем Ягодку. Но поскольку ни тому, ни другому подобных поручений не давали, то на долю современных мужественных парней выпало всего-навсего поддержать хорошую идею и по-быстрому сложить вещички. Идея прогуляться "по пыльным тропинкам далеких планет" принадлежала, естественно, Айту: человек в нормальном уме и твердой памяти не может равнодушно взирать, как все больше спадает с лица дружок Илья, как тяжко вздыхает, расставляя по вазам принесенные им цветочки, сестренка Ляна. Потому что один нескладеха не в силах произнести три заветных слова, а другая без них не может жить. Как должен поступить любящий брат и преданный друг? Правильно, создать людям условия. Лучше всего объясняться в любви в турпоходе, рассудил Айт. На это не жаль и каникулы потратить. Что же касается Сотта, то он примазался случайно, нутром чуял хорошую компанию. Однако ввиду веселого характера никому не бывал в тягость. Итак, сдав сессию за второй курс, дождавшись, пока Ляна разделается с выпускными экзаменами, четыре туриста и собака Рума погрузились в пятиместный, звездного исполнения, флай и, как говорится, развели пары. Права вождения флаев имели все четверо - это входит в школьную программу. ТФ-канал через Хильдус торжественно открыли еще в позапрошлом десятилетии, маршрут вполне обкатанный, без сюрпризов. Рейс зарегистрировали прогулочным, и это тоже любопытства не вызвало. Ибо кто нынче идет в дальний космос отдыхать? Все хотят нетореных троп и грандиозных открытий. Вообще-то, и Айт склонялся к мнению большинства сверстников. Но не посвящать же себя открытиям, не успокоясь за судьбу сестры и друга! К счастью, в очереди у ТФ-шлюза их флай оказался всего семнадцатым, а прогулочных вымпелов на Ягодку не вывесил ни один. Выйдя из канала в окрестностях Хильдуса и зарядив бортовой компьютер координатами местных небесных тел, Айт начал медленный разгон. Ягодка вторая планета системы. Чтобы приземлиться на ней, надо пересечь орбиты двух ее сестер. Неясно, почему хильдусский шлюз не соорудили ближе к светилу. Не пришлось бы считать поправки, трое суток телепаться по чужому космосу, ловить сигналы полярных маяков Ягодки и несколькими заходами тормозить об ее атмосферу успевший разогнаться флай. Кому-то, видимо, показалось, что без психологической подготовки клиент не получит от прогулки полного удовольствия. В целом, и полет, и приземление прошли нормально. Если не считать двух странностей в поясе астероидов, причудливо навитом на орбиту Ягодки. Во-первых, за трое суток наблюдений выяснилось, что размеры и форма большинства астероидов .необъяснимо одинаковы, во всяком случае, отличаются гораздо меньше, чем совпадают. Во-вторых, орбиты многих из них не совсем стабильны: на выходе из пояса навстречу флаю откуда-то вынесло три внушительных глыбы, скорость и направление полета которых были до того переменчивы, что едва не выходили за рамки обычной небесной механики. Неизвестно, дрогнули ли законы Кеплера, но вот Айт, безусловно, дрогнул, еле-еле совместно с компьютером отвернув корабль от этих самых глыб. На миг ему показалось, что хищно сплюснутые линзообразные каменюки пытались взять флай в клещи... Чего только не выкинет воображение, подумалось Айту. Отойдя подальше от пояса астероидов и "насадив" на антенну оба пеленга радиомаяков, Айт оглянулся. Ребята занимались своими делами, никто ничего не заметил. Илько с Ляной, далеко отодвинувшись на диване друг от друга, листали голографический альбом рассветов. Грегори не без намека подбирал на маломощном корабельном синтезаторе лирические мелодии Жиля Гланьоли. А остроухая лайка Рума обнюхивала в носовом экране изображение Ягодки. В общем, повезло, обошлось без ехидных комментариев. Минуло сколько нужно времени, и флай утвердился посредине пропеченного выхлопами посадочного пятачка. Пилот и компьютер расстарались: ни дюзы, ни амортизаторы не повредили даже вьюнка, уже запустившего зеленые усы на мертвый песок. Птицы отошли от шока, вызванного гулом двигателей, повылезали из листвы и наперебой пробовали голоса. Остальная живность проявлять себя не спешила. Вокруг лежали двести миллионов квадратных километров суши, по которой в данную минуту не ступала нога человека. Ну, можно ли для объяснений в любви найти местечко перспективней?! Дни потянулись простые и бездумные. Когда надоедало купаться и рвать будто нарочно предназначенные для человека фрукты, играли в сферошахматы, натаскивали Руму на запах растущих в дуплах кофейных грибов, танцевали. Не без успеха учили местных пичуг соловьиным трелям. По вечерам натягивали между деревьями экран и гоняли кино. Вскоре десятки приматов, очень похожих на земных обезьян, но без их сутулости и длиннорукости, собирались в урочный час к палатке и нетерпеливо квохтали в ожидании фильма. Людей не боялись, выпрашивали сахар, охотно принимали в дар безделушки. Иногда и сами расщедривались, приносили орехи и сладкие воздушные корешки. Хорошенькие самочки в белоснежных шубках восторженно вытягивали губы, трясли пышными султанчиками. В знак особого расположения и доверия разрешали подержать на руках лупоглазых малышей. Став на минутку няньками, парни с Земли гордо выпячивали подбородки и застывали нелепыми парковыми монументами, а девушка-землянка впадала в умиление и сюсюкала наравне с неразумными обитателями природного рая. Самцы приматов вели себя солиднее: держались кучками, поев, расхаживали взад-вперед по поляне, словно бы обсуждая мировые проблемы. При этом морщили лбы, жестикулировали, хлопали друг дружку по плечам - ни дать ни взять ученое собрание где-нибудь в провинциальной цеховой ассамблее. Иногда в "обсуждении" принимал участие Сотт. Чуть сгорбись и уморительно оттопырив зад, он вклинивался в самую гущу "ученых" и "возражал" так карикатурно и темпераментно, что ребята у палатки хватались за животики, а приматы почтительно обступали новичка, чесали в затылках и выбивали восторженную дробь крепкими зубами. Настоящей речью, как и земные обезьяны, белые приматы не обладали и на своих ассамблеях зачатков разума не обнаруживали. Все было бы хорошо, если б не влюбленная парочка. Айт приглядывался к обоим, из кожи вон лез, создавая обстановку. Ему намека хватит, он по лицам определит, когда там все придет к счастливому соглашению. Однако Илько хватался за любое занятие, лишь бы не остаться с девушкой наедине. Он невпопад кивал, невпопад отвечал, невпопад улыбался грустной улыбкой, что называется, чах парень, горел без дыма и огня. По внешнему виду Ляны угадать ее настроение было труднее. Правда, к ночи от человека оставались одни глаза, ее колотила такая лихорадка оживления, девчонка так звенела и суетилась, что и глупцу было ясно: еще минута непосильного напряжения - и разразятся бурные слезы. Но то, что ясно дураку обыкновенному, неясно дураку влюбленному. Илько упорно молчал. Неизвестно, чего там навоображал себе здоровенный детина, только заветные слова, похоже, начисто исключил из своего лексикона. И тогда Айт понял: пора брать дело в свои руки. Пришло сие прозрение на шестой день бивуачной жизни. Погода с утра выдалась как на заказ. Прошел легкий дождик. В сполохах, подобных северному сиянию, по небу плыл оранжевый Хильдус. Лакированная листва испускала зайчики. Вспыхивая елочными гирляндами, по паутинкам меж ветвей перекатывались росинки. Промокшие птицы и бабочки сушили изукрашенные во все цвета радуги крылья. Человекообразные аборигены топорщили белую шерсть и кувыркались в траве, напоминая издали хороводы русалок. - А ну, все кыш из корабля! - скомандовал Айт, вскрывая на периферии пульта узел диагностики. - Необходимо провести профилактику аппаратуры и оборудовать профилакторий, вторую неделю позаниматься негде! При желании любой резонно возразил бы самозванному командиру (капитаном официально записали профессионала Илью!), зачем, мол, заниматься в зале, когда к твоим услугам стадион в половину поверхности планеты плюс бассейн во весь местный мировой океан. Возражений, тем не менее, не последовало, из чего можно было заключить, что и впрямь пришла пора для инициативы. Ляна молча сунула в карман белого платья кристаллик стихов и, оглядываясь, выпрыгнула из флая. Илья хмуро осведомился, не может ли он быть чем-нибудь полезен здесь, но получил недвусмысленный совет катиться туда, где он будет полезен больше. Сотт подмигнул ему и свистнул Руме. Рума с готовностью завиляла хвостом. Айт мгновенно вычислил, что если позволить им уйти одновременно, то застенчивый капитан вцепится в Грегори и остаток дня они прослоняются вместе. Нет, третьего лишнего необходимо придержать. - А ты, Грег, будь другом, заскочи к нашим подопечным, раздай витамины, а? - брякнул Айт первое, что пришло на ум. Сотт выпучил глаза, открыл было рот, чтобы выразить кое-какие сомнения в мыслительных способностях отдельных землян, а также в сравнительной ценности естественных плодов Ягодки по отношению к продуктам химии, но вовремя смекнул и, расплывшись в улыбке от уха до уха, нырнул в медотсек. Волей-неволей Илья потопал следом за Ляной. - Запомни диспозицию, - прошептал Айт Грегу. - Перестрой эйгис так, чтобы не соваться к парочке ближе чем за километр, усек? - Спрашиваешь! - Сотт потрогал эгобраслет, охватывающий левую руку от локтя до плеча, дал мысленный приказ в бездонный обсидиановый зрачок. Эйгис сразу же наполнился сухим электрическим треском, как кошачья шерсть в грозу. - Все у тебя, товарищ теоретик любви? Ладно, пошутил. Двинулись мы, да? Айт холодно кивнул. Подождал, пока Грегори с Румой исчезнут из виду. И высветил дисплей связи. На экране загорелись четыре зеленых огонька - два рядом, один на отшибе, четвертый - в центре, в ромбике корабля. Возле дальнего, одинокого, кружила розовая искра - сигнал автомаяка в ошейнике Румы. Промерив пальцами расстояние между сигналами на экране, Айт удовлетворенно хмыкнул, уселся на срезе шлюза, свесив ноги наружу. Ни в какой профилактике флай, разумеется, не нуждался.

Другие книги автора Феликс Дымов

Сборник фантастических повестей, рассказов, очерков молодых писателей-фантастов. Подготовлен по материалам Всесоюзного творческого объединения молодых писателей-фантастов при НПО ЦК ВЛКСМ “Молодая гвардия”.

Содержание:

Предисловие

ШКОЛА ЕФРЕМОВА

Феликс Дымов — “В простом полете воображения…”

СЕМИНАР

Владимир Хлумов — Санаторий

Елена Грушко — Чужой

Ирина Левит — Цвет власти

Ольга Новикевич — Гостиница на перекрестке

Андрей Дмитрук — Орудие

Андрей Дмитрук — Кофе в час Волка

Аркадий Пасман — Черный дождь

Александр Шведов — Тень

Александр Шведов — Здравствуй, отец

ПРЕЛЕСТЬ НЕОБЫЧАЙНОГО

Виктор Журавлев, Феликс Зигель — История продолжается

Игорь Кольченко — Пределы фантастики

Александр Каширин — Путешествие за фантастикой

Рецензенты: С. И. Павлов, Ю. М. Медведев

Составитель: Е. В. Носов

В своих рассказах автор продолжает исследование своей излюбленной темы: человек в движущемся, изменяющемся мире.

СОДЕРЖАНИЕ:

Эхо времени:

Фантастическая гравюра — с. 5–20,

Сиреневый туман — с. 21–37,

Эхо — с. 38–51,

Хомо авиенс — с. 52–70,

А она уходила… — с. 71–85.

Ищу себя:

Авария — с. 87–97,

Я + я — с. 98–116,

Ищу себя — с. 117–143,

Полторы сосульки — с. 144–165,

На углу Митрофаньевской улицы — с. 166–178,

Эринния — с. 179–200.

ДЫМОВ Феликс Яковлевич.

Родился в 1937 году. Окончил Ленинградский механический институт, работал инженером-механиком. Член профкома литераторов. Печатается в периодике, в сборниках с 1968 года, переведен на чешский, болгарский, венгерский языки. Живет в Ленинграде.

Входит в сборник «Мир Приключений». Издательство «Детская литература». 1981.

Сквозь сон Оля услыхала Тошкин плач. Скорее всего парень раскрылся и не догадается натянуть на себя одеяло. Надо было встать к нему, успокоить, дать попить, но проснуться не хватало сил. Оля не подпускала к Тошке электронных нянь и потому последние ночи не досыпала. Ничего, ничего, она все сделает, потерпи, сынок… Только бы от подушки отлепиться…

Она, наконец, уговорила себя, с трудом поднялась, потрясла тяжелой головой. Постель рядом была пуста, и, значит, Ант еще даже не ложился. Оля привычно попала ногами в тапки, поднырнула под удобно распяленный в воздухе халатик, который тотчас же сам и застегнулся у шеи, пересекла комнату. К ее удивлению, Тошка затих. Но не спал: стоял в кровати у стены и, восторженно пыхтя, ловил пухлой ладошкой солнечный зайчик. Тот даже не особенно отпрыгивал: суетился себе на одном месте да ласково поклевывал преследующие его неловкие пальчики.

Феликс ДЫМОВ

МОЙ СОСЕД

Предисловие

Я пришел в фантастику из любви к. сказке.

Между сказкой и фантастикой много общего.

Вот уже и серьезные труды на этот счет появились. Например, "Волшебно-сказочные корни научной фантастики" Е. Неелова. Чем больше в наше время поток информации, чем выше порог необычности, тем сильнее голод по необычному, который утоляет фантастика. Фантастика - всегда надежда на чудо. Плохо, когда такая надежда отвлекает от реальных дел. Хорошо, когда мобилизует, когда читатель сам становится чудотворцем.

Феликс ДЫМОВ

СОТВОРЕНИЕ МИРА

Геннадию Самойловичу Гору

Мамонт оттолкнулся задними ногами от земли и сделал стойку, балансируя, словно в цирке, на кончике хобота. Экки вцепился в шерстяные джунгли его загривка, уперся пятками, но шея мамонта оказалась неохватной. Не удержавшись, мальчик кувырнулся головой вперед, в талый снег...

Койка вывернула Экки в ванну, и тело мгновенно сбросило сон. Студеная вода ожгла кожу и отступила.

Феликс Дымов

Горький напиток "Сезом"

РАССКАЗ

...Она лежала ничком, зажав через шлем уши перчатками. Скафандр ее за какие-то минуты успел облипнуть бахромой...

Опять прорвалось! Я хмурю брови, и токер, уловив настроение-конечно же, настроение, а не гримасу!-заглушает мысли чудовищной мешаниной гавайско-аргенгинских мелодий.

Токер-это пара таких черных чечевичек на висках, комбайн видеосвязи. Но в особых случаях-сенсоприемник и сенсобарьер: он ограждает хозяина от излишних, ни его электронному мнению, эмоций. Как раз сейчас он настроен на особый случай, мой особый случай, длящийся шесть лет.

Популярные книги в жанре Научная фантастика

Время — основа бытия. оно вечно, неизменно, постоянно. сия материя состоит из четырех сторон света, двадцати восьми морей, воздуха, людского сознания и соткана искусной мастерицей Судьбой.

Нитки для этого ковра собирались отовсюду, каждая из них терпеливо ждала своей спутницы, ждала долго, понимая, что пропусти всего лишь одну — и рисунок никогда не будет закончен.

Но Судьба терпелива, упорна, настойчива.

Она способна ждать тысячи лет, только чтобы правильно соединить две ниточки в орнамент, не имеющий начала и конца.

Со стороны могло показаться, что по широкому карнизу, опоясывающему зимний сад, гуляют друзья. Двое бережно придерживают за локти приятеля, немного перебравшего с хмельным, а еще один идет впереди, время от времени широко улыбаясь редким пассажирам, которые без дела слоняются по всему карантину в одиночку, парами или же со всем своим многочисленным семейством.

Малолетний карапуз носится от стены к стене, его ловят две конопатые девицы постарше, а родители, ласково поглядывая на их забавы, медленно шествуют вдоль прозрачной стены, за которой зеленеет растительность зимнего сада. Пронзительный детский крик — старшие сестры наконец поймали карапуза — бьет по ушам, отдается гулким эхом в пустой голове, но при этом разгоняет искристый туман, который мешал связно лепить мысль к мысли. Наконец извилины понемногу очистились от липкой мути, и вскоре я полностью пришел в чувство. Однако продолжал тупо переставлять ноги, мотал в такт шагам головой, при этом лихорадочно соображая, куда меня ведут эти странные похитители.

Игра шла вяло. Перед каждым из игроков лежало по равной кучке разноцветных фишек, несмотря на то, что шел третий час игры. За столом сидело четыре человека, не больше и не меньше, как и полагается в классическом покере. Все четверо были пассажирами «Тускароры», трансокеанской громадины, делающей свой очередной рейс из Европы в Австралию. Познакомились они на лайнере и уже вечером того же дня засели за столик в дальнем углу малого салона, иногда равнодушно поглядывая на тени танцующих в соседнем зале.

     В четверть двенадцатого вечера 6 ноября 1879 года, торопливо сворачивая у старинно-го водохранилища на Пятую авеню с одной из пересекающих ее улиц, я врезался в кого-то, кто двигался мне навстречу.

     На углу было очень темно, так что я не мог разглядеть, с кем имел честь столкнуться. Тем не менее, мой привыкший быстро реагировать ум успел, прежде чем я опомнился от неожиданности, отметить несколько вполне определенных фактов, касающихся того встречного.

По коридорам, башням и залам загадочного замка носится на мотоцикле Джо. Он знает, что никогда не выходящий из своего кабинета Максимилиан — плод его воображения, но никак не может это ему доказать.

Максимилиан думает совершенно иначе… И замок, и Джо он считает своим творением…

Неизвестный человек распространяет бюллетени, в которых рассказывает правду о товарах, опасных для потребителей. Узнав об этом, промышленный магнат Мервин Грей решает найти таинственного издателя и использовать его талант в своих целях.

Главный герой, учёный Джон Хикстон, разрабатывает резонатор — совершенно новое оружие невероятной мощности. На презентации этого оружия его неожиданно посещают видения, будто он — представитель погибших цивилизаций, Лемурии и Атлантиды...

Тяжело придется в будущем докторам, имеющим медицинскую практику среди бессмертных. Того и гляди останешься без заработка, а то и вообще без работы.

Оставить отзыв
Еще несколько интересных книг

Феликс Яковлевич Дымов

Проводы белых ночей

1

В конце концов, он сам виноват в том, что его винтороллер оказался в хвосте этой параболической очереди. Оправдывало одно: сначала он решил вообще не летать, передумал в последнюю секунду, когда уже весь мелкий городской транспорт заполонил небо и сгрудился над точками приземления. Заполненные винтороллеры опускались медленно, в месте перегиба на миг застывали, выпускали пассажиров на эстакаду и взмывали так быстро, что подъемная ветка казалась просторнее спусковой. Закрадывалось даже сомнение, не исчезает ли часть транспорта под мостовыми. С эстакады гуляющие добираются до Невы независимо, каждый своим путем. На самом деле уличные диспетчеры заранее проложили нитки предпочтительных пеших маршрутов и неназойливо регулируют густоту потоков... С половины спуска Багир увидел, что он уже далеко не последний в очереди. Мысль показалась несущественной, и он выбросил ее из головы. Он и так слишком часто теперь прислушивается к себе. А ведь все гладко, все в норме. Работа, дом, искусство, друзья - времени только-только хватает на медицинский минимум. Багира уже дважды предупреждали, что, если не прекратятся злоупотребления здоровьем, он будет отстранен от работы. Смешно! Словно так уж легко в этом случае подобрать себе занятия еще на пять часов ежедневно! Пора бы уж медикам понять, что и обращенные к себе вопросы, и беспрерывное ожидание, и бесконечное самокопание в ощущениях все это не от недостатка, а скорее уж от избытка покоя... Винтороллер лег брюхом на асфальт, отдернул призрачные стенки, и Багир, нимало о нем не позаботясь, ступил на глазурованный тротуар. Поскользнулся, но подошвы тотчас изменили сцепление, перестроились на режим прогулочной ходьбы. Впереди и сзади шли люди, много людей. Багир чувствовал себя чуть неудобно, как если бы неглиже заявился в институт читать своим студентам палеотехнологию. Но он поборол себя, вписался в ряды толпы. Никто не спешил. Два потока лились в обоих направлениях по набережной - две стены взглядов, не сцепляясь, скользили одна по другой. Разрыв между потоками был ровный, будто бы края их в своем, якобы бесцельном, хаотическом движении шли по необозначенной .линеечке. Внутри потоков гуляющие бессознательно разбирались аккуратными шеренгами по десять человек. Если какая-нибудь компания хотела выделиться, то держала слева и справа интервал в одного человека. У некоторых в руках были гитаролы, но никто не пел, потому что до объявленного открытия гуляния оставалось сорок две минуты. Белая ночь тихо кралась по городу. Нева иногда свинцово бухала в свой гранитный берег, но люди не отшатывались, если брызги взлетали выше парапета. Багир пересек по диагонали попутный поток и все оборачивался посмотреть, как люди без удивления расступаются перед ним, а потом спокойно смыкаются, гася его след в толпе. Впрочем, называть эту вареную, негромко гудящую, однообразную массу толпой не поворачивался язык - в памяти со студенческих лет сохранился иной ее вид: нечто разноголосое, взбалмошное, сумбурное... Непонятно, что изменилось за эти годы, об этом мало кто задумывался. И все же Багир предпочел бы сейчас, чтобы его не очень дружески пихнули локтем в бок или на худой конец огладили сложным эпитетом. Но перед ним, спешащим, безмолвно очищали дорогу. И как ни в чем не бывало смыкали ряд. На Исаакиевской площади к Багиру протянулись несколько рук и буквально выдернули за угол дома, где образовался тихий островок. Багир переходил из объятий в объятия, радостно и вместе с тем сдержанно, как и другие, вскрикивал, мягко хлопал по плечам в ответ на такие же преданные хлопки. Наконец высвободился, пересчитал тех, кто пришел на этот раз. Нода. Стасик. Эмерс. Розите. Откололся Ницкий. Пожалуй, следующая встреча через год вряд ли состоится - такой потери, как Ницкий, их компании не пережить. Амба, как говорили, кажется, древние греки. - Привет, большо-ой привет и два привета утром! - пропел Багир. Засмеялись. Не забыли старого анекдота. - А что, разве Ницкого не будет? - спросил он почти не заинтересованным тоном, не надеясь на ответ. - У Юры завтра защита, - виновато пояснила Розите. - Как, вторая диссертация? - Бери выше, малый ученый совет. Проект модернизации озера Красавица. Юра предлагает возвести над зеркалом воды второй этаж - в прозрачной, не отбирающей солнца чаще. Опорные колонны-гидрообменники тоже будут полыми и прозрачными и не помешают свободному перетоку воды и движению рыб. Багир представил себе мираж с водорослями и береговой каймой пляжа, поднятые к облакам на четырех застывших водяных смерчах. И позавидовал. Красиво, черт возьми! Есть еще люди, мыслящие в таких резких ландшафтных образах, - Ты неплохо осведомлена, Розиточка, а? - Так он же заходил недавно. Рассказывал. Эх, Ницкий, Ницкий! Когда-то ни защита, ни свидание не могли отнять его от друзей, компания была выше других дел. Впрочем, чем ученый совет не повод? Ничуть не хуже других. - Жаль-жаль. Кто же сегодня поиграет? Да. Тут Ницкий со своей гитаролой был бог. И это понимал Стас, говоря: - Я вообще-то захватил диафон. В его памяти все наши песни набраны. - Чудненько. Пресса не имеет возражений против замены человека машиной? бодро поинтересовался Багир, потирая руки. - Пресса не имеет возражений против любых замен, - серьезно подтвердил Эмерс. Его чувства юмора хватало всегда лишь на повтор с малыми вариациями. Трудно поверить, что с внешностью этого неулыбчивого гиганта (Нибелунг!) можно быть талантливым журналистом. В компании Эмерс не с самого начала, его шесть лет назад привела Нода. С тех пор он неизменно здесь. И будет приходить ежегодно, пока приходит Нода. И даже когда она отколется, он останется последним, соблюдающим традицию, в которую позволил себе включиться. Ну вот. Теперь только поздороваться с Нодой - и все. Она оживленно болтает с Розите, но Багира не проведешь: он-то ее знает получше других, как-никак дважды пытались составить семью. Увы, быстро расходились, не чувствуя друг в друге крайней потребности. А без этого люди не вправе любить. Нельзя принимать, если нечего отдавать взамен. - Здравствуй, милая. - Багир легко чмокнул Ноду в щечку. - Персональный поклон и сто кулон восхищения. Будь радостной! - Спасибо. Ты все мужаешь? В принципе, это было не совсем справедливо по отношению к его по-мальчишески тонкой и гибкой фигуре. Но слова не имели значения. - Сорок три, да? - Нода, придерживая локоть Багира, откинулась на длину вытянутой руки, покачала головой:- Боже мой, сорок три... Слова не имели значения и говорились громким веселым голосом. Зато Нода ревниво следила за его взглядом, стараясь по глазам понять, сильно ли постарела за год. От нее пахло слегка увядшей сиренью, и время боялось тронуть ее кожу - тугую и блестящую, как яблочная кожура. Багир наклонился к ней, продекламировал: У тебя такие глаза. Что хватило б на два лица. Нода не смутилась: - Бессовестный комплиментщик! Ты не палеотехнолог, ты палеопоэт. - Прости, это не я, это Жак Превер, француз, двадцатый век. Мое очередное хобби, сорок минут в день. Друзья вышли из своего затишка, влились в поток. Стае включил диафон. О первой песне никогда не договаривались, она, как и сейчас, пришла сама. После вступительных аккордов звучной гитаролы запел прошлогодним голосом и сам Ницкий. Голос у него был несильный и не столько приятный, сколько правильно поставленный. Звезды, вечный пепел Вселенной, Сыплются в мой стакан с чаем. Далекие солнца, чужие земли И даже галактики он вмещает. Мешаю в стакане ложечкой пленной И вбираю в себя невзначай Припорошенный пеплом Вселенной Обжигающе-терпкий чай. На втором куплете к диафону присоединилась не только их пятерка, но и другие ряды. Багир взял под руку Стаса: - Стае, как у тебя с Лилей? Все благополучно? Стас хотел ответить привычно-беззаботно, во всяком случае, оптимистично. Но вдруг неожиданно для себя и для Багира, уже отвыкшего от откровенности, сморщил нос и отвернулся. Теперь надо было лезть человеку в душу. Или делать вид, что ничего не произошло. Багир предпочел первое: - Не ладите? - Ну, почему? Ты нашел верное слово: благополучно. А если по правде, ужасная тоска! Дальше расспрашивать опасно. Да и незачем. Со Стасом и Лилей они дружили домами, наносили друг дружке видеовизиты. Современная техника и стандарт на жилища удобно соединяют с помощью экранов гостиные в разных точках города. Щелчок - и, не вставая с дивана, оказываешься в гостях у соседей, а хочешь - в иной части света, по собственному выбору. Точно так же сам принимаешь гостей. Два часа в неделю чистого времени - и никаких тебе транспортных затрат. Комфорт! И все же где-то подспудно вызревала странная мысль: в утонченном рациональном мире не предусмотрено места человеку. Каждый имеет любимую работу и счастливый досуг. Однако бежит от себя, прячется в посекундный график отдыха и труда. Лишь бы не задуматься, не остаться с собой наедине. Мир потихоньку постигает та же участь, что уже постигла любовь: к ней теряешь интерес, когда все слишком доступно и незатруднительно. Вот идут они сейчас впятером (пятеро из восемнадцати!), поют одну и ту же песню. Но и вместе одиноки, каждый продолжает думать свою думу. Даже традиции по-своему насильственны и нелепы: призванные соединять, они силятся соединить равнодушных. Все цепляются за традиции, видя в них последний рубеж перед окончательным одиночеством. Поэтому Розите и Стас, например, здесь, а ее Вадим и его Лиля совсем в других компаниях, образованных в беспечные школьно-студенческие годы. И никому не приходит в голову плюнуть на все и объединиться так, как хочется! Багир выхватил у Стаса диафон, притушил звук. - Послушайте, любезные сограждане, давно хочу спросить: что же такое творится вокруг? Наберемся смелости, ответим себе: туда ли мы пришли? Гуляющие безразлично обходили внезапно затормозившую пятерку, а обойдя, привычно смыкали снова строй и песни. Нода укоризненно подняла бровь. Но это лишь подстегнуло в Багире какую-то бесшабашность. Багир не думал о правоте и неправоте, он просто экстраполировал свои ощущения на всю пятерку, на всех, кого мог заразить беспокойством. И ему удалось смутить друзей, хоть на минуту уравнять, перенести на других свои сомнения. Мимоходом порадовался в душе, что его еще может вот так занести. - Эмерс, дорогой, из нас у тебя самое конкретное воображение. - Багир обернулся к журналисту, требовательно схватил за руку: - Объясни мне, откуда это повальное равнодушие? Гигант журналист нахмурился, помолчал. - Обратная связь, друг Багир. Маленькая месть природы гордецу царю, своему повелителю. - Эмерс тактично высвободился. - Когда под силиконовой пленкой обретает вечное хранение Медный всадник - это да, это здорово. Вон он, гляди, какой златоновенький, блестящий. А человек в тех же условиях принужден созерцать собственный пуп, закукливается и наращивает кожу. Диалектика, друг Багир. Ты же, как преподаватель, обязан о таких вещах догадываться... - Но ведь у нас есть и потоньше люди! Кому догадываться положено по должности. - Интересная закономерность, - Эмерс вскинул руки, зацепил торчащую из сквера ветку на такой высоте, что Багиру до нее прыгать и прыгать, покрутил застрявший между пальцами тополевый лист. - Стараетесь-стараетесь вы, технари, шлифуете, полируете, совершенствуете окружающую среду, а заодно и само общество, пока не заведете человечество в очередной тупик. Но что самое удивительное - первые же бьете тревогу тогда, когда нам, гуманитариям, все видится неомрачимым и безоблачным. Затем наступает наш черед. И уж то-то мы потеем над объяснениями, то-то маемся в поисках противоядия! - Очерк из серии "Журналист меняет профессию", - едко прокомментировал выступление Эмерса Багир. - Или новая, одиннадцатая заповедь: "Не взыскуй с ближнего своего как не взыскуешь с самого себя". Тоже мне, философ-теоретик! Давай ближе к телу, как говорили, кажется, древние конферансье... - Бросьте спорить, мальчики! - Розите тряхнула косичками, - Оцените лучше, какую я за неделю чечетку освоила. Она развернула диафон на груди Стаса, что-то шепнула в микрофонное ушко. И под внезапную испанскую мелодию ударила об асфальт сразу затвердевшими, бубенцово звонкими каблучками. Вокруг задерживались, хлопали в такт, притопывали. Но большинство обтекало с двух сторон без внимания. В двадцать третьем веке, который называли веком гармонического развития личности, трудно удивить кого бы то ни было просто мастерским, а не гениальным исполнением. Кроме того, на взгляд Багира, Розите для фламенко не хватало темперамента: в пределах бешеного ритма она двигалась чересчур мягко и плавно. Поэтому Багир спокойно дождался, пока отстучали кастаньеты, обнял Розите за талию: - Мы ослеплены, королева сапатеадо, что, между прочим, означает по-испански "королева каблучков". Даже не подумаешь, что в свободное от многочисленных хобби время ты конструируешь нужные всем биополимерные фабрики, где слывешь, говорят, крупнейшим специалистом. И все же потерпи, девочка, не пытайся нас отвлечь. Багир снова повернулся к Эмерсу: - По-моему Нибелунг, ты как раз добрался до сути? Их ряд взошел на Дворцовый мост. Эмерс под каждый шаг ударял ладонью гулкую чугунную балясину перил. На вопрос Багира он лизнул палец, мазнул внутри чугунного завитка - в естественной пазухе для грязи - поднес палец к Багирову носу: - Во: ни ржавчинки! Затем выхватил из кармашка бобочки декоративный белоснежный платочек, без усилия переломился в поясе ("Ух ты, усложненный комплекс для разрядников!" - уважительно отметил Багир) и провел по асфальту: - И тут ни пылинки. Дошло? - Нет, я, наверно, из тугодумов, - возразил Багир. - Я и говорю, что вам, технарям, недосуг позаботиться о последствиях ваших собственных действий. Уж ежели чего придумаете, то ляпаете без разбору направо и налево. Вы ведь со своими пленками и на живое замахнулись, не так, скажешь? Эмерс протянул Багиру сорванный двадцать минут назад лист. За короткое время зеленая пластина размякла и выцвела. По краям проступили пятна прозрачности. - Ничего особенного. - Багир пожал плечами. - Отпав от ветки, лист обязан раствориться в воздухе. И быстро: городу мусор не нужен. - Разумеется, логика у вас всегда безукоризненна. Дело, однако, в том, что листва, по-моему, начинает задыхаться и отмирать еще там, наверху. Это я к вопросу о толстокожести. Журналист неопределенно поводил рукой и щелчком послал лист за перила моста. Багир не мог не признать за Эмерсом некоторого нового поворота во взгляде на знакомые явления. Ему были привычны и обеспыливающая глазурь асфальта, и налет дематериализующих аэрозолей на деревьях, и новые бездымные сигареты, и технологический круговорот промышленных предприятий. Он не прослеживал связи между безвредными новшествами и растущим равнодушием людей. Но спорить - по-настоящему спорить - еще не был готов. Равнодушие не носило характера социального, скорее были маленькие личные беды, то есть настолько маленькие и настолько личные, что выходить с ними на люди не позволяло воспитание. Пожалуй, причины самозамыкания горожан (да только ли горожан?) следовало искать не в технике, а в морали. Множество приспособлений облегчает жизнь человеку, но помочь людям могут только люди. Хомо хомини. Человек человеку. Нода не приняла нудного, с перерывами, разговора, затеянного Багиром во имя спасения от одиночества. Слова витали между ними в виде бесконечно падающих, без остатка растворенных в воздухе листьев. Лишь когда зажегся сигнал в центре моста, Нода оживилась: - Мальчики, мальчики, сейчас разведут! Пронзительно-мелодично зазвучала сирена, крылья моста дрогнули, разомкнутыми ладонями начали вздыматься в обесцвеченное небо. У ног разверзлась метровая щель, обрыв в воду, прикрытый, правда, с недавнего времени силовым барьером. А в студенческие годы храбрецы разбегались, перемахивали через щель и, толкнувшись ногами во вздыбленное крыло моста, прыгали обратно. Багир с Нодой взялись за руки, перегнулись через перила. - Мы с тобой двадцать шестой раз здесь, - шепнул он. Она благодарно стиснула его пальцы. Внизу пыхтел длинный лесовоз. Дальше ждали очереди подводный танкер и буксир с караваном барж. Багир точно знал, что в действительности по реке проплывают пустые оболочки, управляемые с берега. В век пневматических грузопотоков и синергических межконтинентальных трасс речные суда - сплошной анахронизм. Кого угодно, только не инженера можно обмануть раскрашенной псевдометаллической коробкой, надписями на бортах, мощной ритмичной имитацией работающих двигателей. Разве сравнишь эту музыкально облагороженную чечетку с чиханьем и чавканьем нефтяных моторов прошлого? Бутафория для незнаек на одну ночь в году. Но, признаться, прекрасная бутафория. Вон как симпатично надрывается впереди каравана нарядно-чумазый буксир... - Харьков попросил разрешения Всемирного Совета на организацию у себя белых ночей, - ни к кому особенно не обращаясь, сказал Стас. Багир обиделся на харьковчан. Ладно, будьте патриотами своего города, но не завидуйте другим! Не жаль энергии для поддержания где-то долгой зари, жаль Ленинграда, у которого, независимо от нынешнего решения Совета, могут когда-нибудь отнять неповторимые пушкинские белые ночи. Или, скажем, так: не отнять, а скопировать, разбавить повторением. Но все равно обидно. Нельзя множить диво, нельзя ставить чудо на поток. Точно так же никому нельзя навязывать даже праздник. Настроение вконец упало. Чтобы не портить его остальным, Багир, как мог естественнее, произнес: - Нога разболелась. Пойду я... Для убедительности он вызвал из памяти боль от ожога, полученного в позапрошлом году: студенты под его руководством пытались воспроизвести на музейном оборудовании процесс фрезерования. Великий Гефест, покровитель ремесел! И как предки управлялись с таким примитивным инструментом? Раскаленная стружка пробила Багиру брюки ниже колена, прокатилась по голени и свалилась на плюсну. Бр-р! Страшно вспомнить. В эмоциях он, видно, перестарался: запылал глазок в браслете медикона. Токер за ухом воззвал голосом районного кибер-врача: - Прошу немедленно вернуться домой или обратиться в ближайшую поликлинику. Вам необходим повторный сеанс Т-процедур. Пока даю летучую анестезию. По голени растеклась легкая щекотка. Багир сморщился, чтобы не рассмеяться. - Я тебя провожу, - поспешно предложила Нода. - Вот еще! Здесь до стоянки рукой подать. Доберусь. - Может, вызвать аварийку? Лица у Стаса и Розите такие испуганные, что Багиру стало стыдно: - У меня же ничего страшного. Гуляйте, ребята. Не обращайте внимания. Он перецеловал всех подряд. И, не дожидаясь, пока мост опустится донизу, ступил на крутое крыло. На Стрелке Васильевского острова было тесно. Два людских водоворота завихрялись у Ростральных колонн. Через маленькую дверцу люди забирались внутрь кирпичного столба, брались за руки и по ужасной винтовой лестнице, в кромешной темноте ползли вверх. Навстречу, прижимаясь к противоположной круглой стене, катилась вереница уже побывавших наверху. Однажды Багир уронил там свернутый кулечком дождевик, решил, что искать бесполезно. Как вдруг внизу начался негромкий гул, и с однообразным: "Передайте владельцу" - с рук на руки поплыл поднятый кем-то сверток. Плыл-плыл. Доплыл до владельца. По инерции Багир едва не передал его с той же фразой дальше. Но, слава наукам, узнал на ощупь. И послал по цепочке: "Спасибо!" "Спсс... спсс... спсс..." - язвительно зашелестело по спирали вниз, пока не задохнулось на дне винтового оштукатуренного колодца... Багир порадовался символической связи с человечеством через теплоту и соприкосновение во мраке незнакомых рук. Традиционные маршруты белых ночей наверняка выверены во времени так, что внутри колонны непременно встречаешься с одними и теми же соседями сверху и снизу. Значит, и связь с человечеством постоянна и нерушима. Следовательно, неизменна и чужда новизне. Именно поэтому, назло разработанному самой судьбой графику встреч, внутрь не хотелось. И мрак уже там давно не тот, что в дерзкие юные годы. Да и подошвы с датчиками, как бы ни шалили нервочки, ставят ногу на щербатую ступеньку плотно, уверенно, делают ступню зрячей, начисто лишают человека иллюзий опасности и тайны... Народ бесцельно кружил вокруг цоколя колонны. В низкую, заглубленную в асфальт дверь ныряли одиночки. Но иногда втекали умеренной длины змейками, похожими на разорванный хоровод. Багир раскачал ногой провисшую меж гранитных тумб цепь ограждения. Со скрипом заходила вперед-назад чугунная гирлянда. На середину ее тотчас вскочила девчушка лет тринадцати. И, не потрудясь вынуть рук из карманов полихромных шор-тиков, не дрогнув ни одним мускулом, хорошенького личика, ухитряясь держать в пространстве голову и плечи неподвижными, изобразила собой чуткий гуттаперчевый маятник. С вершины Ростральной колонны крикнули. Багир отодвинулся к парапету, поднял голову. Выше обзорной площадки, на краю чаши для факела, кто-то махал руками. Когда-то в чаше по праздникам жгли нефть, потом газ, теперь над ней бушует низкотемпературная плазма - безопасная имитация огня. На всякий случай автомат откачнул псевдопламя от нарушителя. И он стоял над людьми и над городом в ореоле выгнутого полукругом огня (издалека ведь не разглядишь, что это не совсем огонь), несдержанно жестикулировал. Снизу было не понять, чего он хочет. Багир догадался выщелкнуть из браслета экран карманного видео - на ладони расцвело стереоизображение. Вокруг тоже включили аппараты, площадь замерцала от множества экранов, все экраны заполнило тревожное лицо юноши. Пересекая кадр, на той же видеоволне изредка пробегал сигнал SOS. Замер слабый фон помех, все глубже растекалась радиотишина. Сигнал SOS не перевалил аварийного порога, за которым отключается всякая передача и идет самонастройка на единственную частоту. SOS пока был крошечный, так сказать, семейного порядка. Юноша на ладони Багира и там, на верхушке колонны, вздохнул и продолжил речь: - Я, наверное, чего-то не понимаю, сограждане. Мне скучно жить. Я боюсь жить. Я не могу жить в мире, где люди среди людей более одиноки, чем наедине с собой, где любить - больно, где пламя - холодное, деревья сонные, а корабли на реке - ненастоящие. Помогите, сограждане. SOS! Вероятно, не докричавшись, он оступился. Багир не мог заставить себя поверить в иное, хотя от таких вот, дерзких и юных, можно ждать чего угодно. Они излучают беспокойство, ищут перемен, мешают психологически уравновешенным землякам основательно подумать, исследовать и классифицировать то, что подлежит изменению. Они намеренно превращают себя в колокол громкого боя, в уши, которыми общество прислушивается к себе, в пальцы, улавливающие пульс. И все-таки наверняка юноша оступился. Не может быть, не должно быть ничего иного! Прежде, чем кто-нибудь что-либо понял, даже прежде, чем прозвучали последние слова, расталкивая всех, сдергивая на бегу плащ, к подножию колонны кинулся крепыш, смутно показавшийся Багиру знакомым. Широко расставив ноги, он далеко вперед вынес плащ под то место, куда должно было врезаться рефлекторно вытянувшееся, как для прыжка в воду, тело. Метрах в пяти от земли юноша чиркнул грудью о невидимый минимум, взлетел, завис на миг над цепью ограждения. И спрыгнул наземь. Площадь дружно перевела дух: оказывается, и у Ростральных колонн выстелили силовые подушки. Первым, отбросив плащ, подбежал несостоявшийся спасатель, цепко и профессионально ощупал с головы до ног: - Цел? Ну и ладно. И нечего паниковать. И чтоб теперь без фокусов, понял? Как звать? - Даня. То есть Дамиан. - Так вот, Даня. Сейчас ко мне. И не спорь. А завтра в двадцать один тридцать быть на восемьдесят шестом километре Приморского шоссе. Ясно? - Зачем? - удивился юноша. - Там поймешь. Кстати, это касается всех. Всех-всех, граждане, слышите? Приглашаю. С собой каждому прихватить полено. - Полено? - нерешительно переспросила толпа. Люди переглядывались, пожимали плечами. - Да, полено, дровяное! - жестко подтвердил незнакомец, нетерпеливо махнул рукой, бережно обнял Дамиана и увлек за собой. И опять Багиру показалось, что где-то он видел это худое, окостеневшее лицо, слышал резкий властный говор, запомнил скользящую, как при ходьбе на магнитных полах, походку.

Феликс Яковлевич Дымов

Расскажи мне про Стешиху, папа...

Она влетела в луч фары и на мгновенье остолбенела - прежде, чем ее сшиб радиатор. Я притормозил, выскочил из машины, поднял ее, еще теплую, недвижную, подышал в клюв. У нее были выпуклые, разведенные к краям лицевого диска глаза и длинные пушистые штанишки, до того пушистые - словно мельчайшая воздушная кольчужка. Я и не подозревал, что совы вблизи так красивы. Подошел Олег, сокрушенно поцокал языком, легкомысленным движением растопыренной пятерней, в два гребка, от затылка на лоб - пригладил волосы. В свои тридцать два года он все еще юно круглолиц, розовощек, мальчишковат. На мою руку с птицей падал непрямой отблеск света фар. - Разбилась? - спросил Олег. - А ты и затосковал? - Жалко... Красавица... - Душевный... - издевательски протянул он. - Брось расстраиваться, сама виновата. - Будто ей от этого легче... - Хочешь, закажу тебе из нее чучело? Я не ответил, осторожно положил птицу на заднее сиденье, тронул стартер. Настроение испортилось. Я погнал машину, зло давя на газ, не так из чувства вины, как от сознания плохо законченного дня. Есть случайности, сразу выбивающие из колеи. Еще бы: с одной стороны хрупкая сова, с другой - слепая торпеда мчащегося сквозь ночь автомобиля. Сравнение не в пользу природы... По бокам шоссе трепетали две стены мрака. Пронзительные фары неровно толкали темноту, раскатывая перед нами бесконечную, серую, грубой домашней вязки дорожку. Скоро покажется одинокое дерево, единственное на много километров пути. А там уже и земли нашего целинного совхоза "Тихоокеанский"... Олег заночует у меня, на биостанцию махнет завтра автобусом... Строго говоря, я немножко завидую Олегу. Нет-нет, не его успехам, хотя он уже доктор наук и твердо целит в членкоры. В конце концов, и я ни много ни мало главный агроном области, и знаю по секрету, что последнее бюро обсуждало мою кандидатуру на орден. И все же я завидую Олегу, завидую его умению подгонять жизнь по своим меркам. Вот приедем в мою просторную, пятикомнатную, саманную хату. Конечно, современная городская мебель, телевизор, изящная накатка на стенах, чехословацкие светильники - в принципе, неплохо. Оля встретит нас хорошим ужином, постелит Олегу в гостиной, на журнальном столике он найдет модный роман, которым приятно позабавиться перед сном. Но посмотришь его глазами - и ужаснешься от копоти над плитой, от горки угля возле топки, от чуда сельского быта кнопочного умывальника в углу, в который надо таскать воду из колонки моя грешная и не выполненная сегодня обязанность. Не говоря уж об укромном закутке позади гаража - допотопной будочке со скрипучей дверцей... У Олега на биостанции все иначе. Ослепительно белые призмы лабораторных корпусов. Поодаль, в продуманном беспорядке, рассыпаны одноэтажные коттеджи научных сотрудников. Мой друг немало похлопотал над устройством своего гнездышка. Прихожая в виде грота, с грубой объемной штукатуркой и обоями под замшелую каменную кладку... Забранные чем-то ворсистым двери... Мохнатая синтетика под ногами... Убийственно красивая югославская кухня... Сложный агрегат утилизации отходов, персонально заказанный Олежкой чуть ли не в Звездном городке... И еще много всякого такого, от чего я каждый раз буквально обалдеваю. Единственное, что не может примирить меня с его экстрадомом, это прочный холостяцкий дух. К Олегу никто никогда не выбегает навстречу, не спрашивает, замирая на манер моей Алены: "Папа, а хлеб от зайчика принес?" И черствый, пропахший табаком кусок хлеба из портфеля дочурка прижимает к груди крепче самой нарядной шоколадки... Впрочем, у Олега свое понятие уюта, где нет места жене, тем более - детям. И все же мы часто встречаемся по работе. Да и старая дружба не ржавеет. Сейчас, например, мы возвращаемся с охоты. Километрах в сорока к югу пять лет назад затопили заброшенный карьер, высеяли камыши, поселили карпов и нутрий. Невесть откуда сами собой притопали бобры. А там уж и перелетные птицы признали наше искусственное озеро - второй сезон разрешена официальная охота. Я, правда, в обычном смысле не охочусь - у меня фоторужье. Зато Олег азартно палит из обоих стволов, по большей части - мимо. То немногое, что удается добыть, раздает первым встречным, чаще всего мне. Оля смеется: "Ну, муж! Одним фотоаппаратом крякв промышляет..." Мы с Олегом и встретились-то на охоте. Точнее, возобновили смутное знакомство, если можно так назвать последствия одной детской драки. Однажды, еще в шестом классе, на меня налетел третьеклассник, которому показалось, будто я недостаточно быстро уступил ему дорогу. Он наскакивал, бодался, пинался, отчаянно размахивал портфелем. Сначала мне было смешно, и я, не давая воли рукам, лишь отталкивал этот рыжий розовощекий ураган. Потом петушиная ярость пацаненка мне надоела, я, к своему стыду, прилично нащелкал ему. С тех пор при встречах он издали грозил мне портфелем, я молча отворачивался. Через два года мы оттуда переехали. Нисколько не удивлюсь, если он решил, из-за него. Олег всю жизнь полагает, что все на свете совершается из-за него. Вплоть до прошлого года мы с Олегом не виделись. А в прошлом году я проявлял свой "охотничий трофей": на переднем плане утка, за ней, в необычном ракурсе - с дула - направленная в зрителя двустволка. Снимок, конечно, рискованный - я сам мог угодить под выстрел. Но все обошлось. Телеобъектив поймал и зафиксировал охотника - в глубине кадра, на продолжении ружья. В великом изумлении я узнал стрелка - по особому прищуру глаз перед тем, как драться. И, вероятно, стрелять. Этакое тонкое выражение лица, когда цель сосредоточена в миге: кончилось прошлое и нет будущего. Тоска по невозвратному детству, ну, и еще, может быть, любопытство - что же вышло из петушка? - заставили меня заговорить с ним в следующую субботу. Поводом послужила подаренная фотография. Олег оказался славным малым, и общие воспоминания сблизили нас гораздо быстрее общих интересов... На развилке дорог повернули налево и проехали наконец то самое дерево. В степи одинокие деревья издавна поименованы. Наше, к примеру, зовется Саодат, чему я никак не нахожу объяснения: в переводе с узбекского это означет "счастье". Не знаю уж, кого оно счастьем наделило или чье счастье составило, но вот так... Отсюда километров пятнадцать до дома. И дом! Машину неожиданно тряхнуло на ухабе. Олег чертыхнулся и заговорил: - Поосторожней! Я же не пресмыкающееся! - А то бы ужалил? - Да нет, распластался. Завидую способностям змей. Они ползают - словно перетекают по земле: с головы прибавляется с хвоста тает... Вот бы в транспорт такой же принцип заложить. - У современного транспорта иные заботы. - Пошли неровности, и я снизил скорость. - Неплохо бы автобусам растягиваться в часы пик. Вроде безразмерного питона. - От смешного до великого один шаг. Берусь доказать, - Олег подмигнул, что эластичные стенки типа змеиной кожи сделали бы в технике переворот. - У тебя от неровностей дороги фантазия разыгралась. Причем глубина идей прямо пропорциональна глубине ям. - Не так уж ты и не прав. Я, между прочим, часто ловлю себя на том, как много интересного остается невыдуманным в смежных областях. - Олег разлохматил шевелюру. - Почему, скажем, мы не имеем палатки с надувным дном? Скольких насморков удалось бы избежать и сколько сберечь лапника! Или еще: ты бы не хотел сыграть в стоклеточные шахматы? Я такие роскошные правила придумал! А какой бы я внедрил умопомрачительный галстук, какие бы немыслимые каблучки подарил дамам! Мечта! Говорить о таких вещах бессмысленно, я охотно бы все это нарисовал, лишь бы кто-нибудь взялся эксплуатировать мои побочные ассоциации. Похлопочи по начальству, пусть меня приспособят заместителем по идеям! - Мало тебе твоих собственных лавров? Я имею в виду биологию. - Да, но зачем зарывать другие таланты, коли уж они прорезались? Олег поерзал, глубже ввинчиваясь в сиденье, задрал колени под самую приборную доску. - От скромности ты не умрешь. - Я покосился в зеркальце на самодовольную круглую физиономию. - А вот ответь-ка мне со всей серьезностью на такой вопросик: почему ты вспомнил змей? По Фрейду, случайные ассоциации всегда свидетели тайных мыслей. - Уточняю: не змей, а рептилий. Последний год я занимаюсь не змеями, а ящерицами. - Не будь мелочным! - Не буду. - Олег опустил стекло, выставил за окно локоть. - Горю нетерпением услышать подробности. Так же, как ты - рассказать. - Силен, старик! Иностранные философы тебе явно на пользу. - Не темни, не заставляй себя уговаривать. - Я помахал рукой стоящему у дороги верблюду и прибавил газу. - Мои достижения скромны, но многообещающи. Дай слово, что до появления статьи в "Вестнике природы" не разболтаешь. Слово друга? Ладно, верю. Так вот. Тебе нравятся опыты по хирургической или ветегативной генетике? - Смотря когда и для какой святой цели. - Ну, для какой... Там видно будет... На основе нашей степной ящерицы я создал устойчивый тип ее трехголового гибрида! Не отрываясь от дороги - здесь как раз начинался спуск, - я использовал профессиональный шоферский навык молниеносно взглянуть на пассажира. Олег полуотвернулся, и по его позе, по более, чем всегда, округлившейся щеке я догадался, какой он сейчас напыщенный и гордый. - Наверно, ждешь аплодисментов? Не просветишь ли часом, на кой ляд человечеству твое... - Я смягчил готовое сорваться словцо. - Твоя вегетация? - Величайший научный факт... - Не вещай, терпеть не могу вооруженного любопытства! Слыхал я об одном вашем мудром брате, который после опыта выбрасывал собак на помойку, даже не потрудившись их усыпить. - Это, может, и слишком. Хотя чувствительности на уровне Лиги защиты животных я, прости, тоже не понимаю. Спорить с Олегом занятие неблагодарное, в чужие аргументы он попросту не вникает. Сейчас же, когда речь шла о науке, он спорил со мной как профессионал с дилетантом - снисходительно и ненастойчиво: что, мол, ты понимаешь в высоких материях, деревня? Я бы ни за что не взялся его переубеждать. Хотелось скромненько заставить его задуматься о том, чем он занимается каждый день. К чему опрометчиво привык. - Должна же быть какая-то сверхзадача в твоем эксперименте? В конце концов, ведь отчитываешься ты перед кем-то хотя бы за отпущенные деньги? - Это уже в тебе говорит агроном. Даже не главный, а так... рядовой совхозный. У которого план в килограммах мяса на потраченный килограмм фуража. Смешно требовать от науки задач ближнего прицела! Никто не может предвидеть, что вырастет из доказанного мной факта. - Я могу. Это, кстати, не трудно. Вырастет новый членкор, которому, вероятно, не хватает нескольких баллов или как там у вас... И все же, ради чего твои опыты? - настаивал я. Олег секунду помолчал. Но я бы разочаровался в нем, это был бы просто не Олег, не найдись он с ответом. Если я чему и удивился, то неожиданной примиренческой позиции: - Ты ведешь себя, как я когда то на заре нашей дружбы, помнишь? Зачем ссориться? При нашем-то положении? У каждого свои заслуги и своя работа. Оставим споры нашим детям. О детях очень любят порассуждать те, кто никогда их не имел. Упоминание о детях вывело меня из себя. Я едва удержался на нейтральном тоне: - Погоди, Олег. Постарайся как-то прочувствовать то, что я скажу. Иначе мое выступление бесполезно. Олег насторожился. А я тянул, чтоб самому до конца уяснить то, о чем собирался сказать. Ибо на этот счет нет критериев: правоту личности мы понимаем каждый по-своему. Не всегда по совести. Подчас пасуя перед фактом нечаянно навязанной чужой воли. А когда действительно нужно бороться за человека против него самого, мы застенчивы и стеснительны до преступления. Все правильно. Все так. И как ученый Олег, безусловно, прав. Нельзя навязывать науке глаза и, дав в руки ножницы, дожидаться нужной безделушки с веревочки - как в известном аттракционе "Подойди и отрежь". Бессмысленно заталкивать науку в рамки сиюминутной необходимости и заданности. Побочные результаты часто важнее искомых. И все-таки самое страшное - холодное равнодушие и азарт, когда человек со спокойной душой режет и шьет по живому, любопытствуя, что получится... Этакая современная биоалхимия на уровне просвещенного ведовства. Впрочем, слова, которые я для него приготовил, остались во мне: он их все равно не поймет и не примет. Чтобы понять, Олег должен впустить обыкновенное человеческое счастье в свой тщательно отделанный грот. Счастье - даже ценой разбросанных по комнатам игрушек, сверзившейся с буфета корейской вазы и бесстыдно торчащих на батарее детских штаников... - Я пойму, Олег, и даже прощу, - волнуясь, сказал я, - если ты построил свою трехголовую образину ради сказки. Сознайся, тебе хотелось, чтоб у моей Алены и у других ребятишек резвились в клетках ручные дракончики? Правда? Совсем крохотные и безобидные Змеи Горынычи, да? Ну, скажи, что ты вспомнил о чуде? - Фу, какая пошлость! - рассердился Олег. - Мы все помешались на чуде, от жажды чуда, в угоду чуду! Ты мне смешон, идеалист несчастный! Вдруг в зеркале, при мерцающем свете приборной панели, я заметил какое-то движение на заднем сиденье. Сова лежала на спине, с безжизненно разбросанными крыльями и полусогнуто приподнятой вверх когтистой лапой. Вот она подтянула крыло, стала опускать лапу... И на сиденье, повторяя общий контур ее позы, оказалась девочка лет двенадцати, в ладном ситцевом сарафанчике, в блестящих туфельках и странной формы мотоциклетных очках. Девочка, как прежде сова, тоже лежала на спине, разбросавшись, неудобно подогнув тонкую девчоночью ногу. Проследив мой взгляд, девочка выпрямилась, быстро прикрыла рукой исцарапанную коленку, обтянула сарафан. Я успел уловить момент, когда сова, бледнея, еще просвечивала сквозь не сразу сгустившееся человеческое тело: обе фигурки - девчонки и птицы целый миг существовали вместе, будто на испорченной фотографии с дважды экспонированным изображением. Я резко нажал тормоз, ударился грудью о руль, но зеркало бесстрастно отражало сидящую в машине незнакомую девочку. - Сколько времени? - деловито спросила она. Я автоматически взглянул на часы, успел перехватить отчаянное изумление в глазах Олега, даже мысленно поправил: "Надо говорить "который час?". И ответил: - Четверть второго. - Ух ты! Бабка Стешиха убьет меня за опоздание! Она отперла дверцу, вышла, подняла голову к звездам, сделала шаг к обочине. - Постой, какая Стешиха? Куда ты? - закричал я, выскакивая следом. - Некогда мне. Потом. Я тут близко! - возразила девчонка. - Ничего не понимаю. Да кто же ты, в конце концов? Она немного вернулась: - Не время объяснять, успеется. Ты в следующий раз убирай свет. Очень больно. Она подпрыгнула, раскинула руки, сжалась. И, мгновенно уменьшившись, взлетела в ночное небо совой. Это было чудо полета. Сова парила по кругу на недвижных крыльях, в легчайшей кольчужке удивительного оперения, беззвучно и точно вписанная в ночь подобно Духу Воздуха. - Не бойся, я приду! - донеслось из темноты. Сзади бабахнуло. Я обернулся, прыгнул, успел пригнуть ружье к земле до того, как прогремел новый выстрел. В ногу что-то ударило, но боли я сгоряча не почувствовал. - Ты... - я запнулся. Даже спасительная во всех случаях брань не шла в голову. - Идиот! Не догадался придержать дверцу! - прорычал Олег. - Может, единственный в жизни шанс... Я все еще тянул на себя горячие дымящиеся стволы. Тянул и прислушивался. Нигде не было ни шороха, ни падения, ни стона, ни крика. А полет у сов совсем беззвучный. Олег швырнул ружье на заднее сиденье и ждал, поставив ногу на ступеньку и налегая подбородком на открытую дверцу. Я возился со стартером, машина не хотела заводиться. Видно, подсели аккумуляторы. Я сплюнул. Хромая, побрел крутить ручку. - Давай я, - с готовностью предложил Олег. На мое счастье, мотор завелся. - Ты не сомневайся, я целил в крыло, - беспокойно пояснил Олег, когда машина тронулась. - В руку, - машинально поправил я, притормаживая у павильона автобусной остановки. Кто-то разбил здесь лампочку. Но с помощью спички в расписании можно было разобраться. - Ты зачем остановился? - спросил Олег. Я молчал, сложив руки на баранке. Прошла минута, другая. На степь накатывала предутренняя сырость, заставившая меня поежиться. Где-то вверху рокотал рейсовый самолет Ташкент-Дели. Олег понял. Открыл дверцу машины и вышел. - Ружье возьми, - напомнил я. Но он уходил к павильону и не оглянулся.

Феликс Дымов

(Ленинград)

"Слышу! Иду!"

Повесть

1

Это движение не давалось ему все утро. Он уже знал, как его подать, выправил поворот тела, излом плеч, выгиб шеи, уже принял и мысленно примерил последний - как бы неосознанный и ненужный - шажок по сцене, а рука все еще была не на месте. Это злило его, заставляло без передышки мотаться по каким-то проулочкам и тупичкам и представлять, представлять, представлять...

Феликс Яковлевич Дымов

Стриж

1

Еще даже не проснувшись окончательно, Славка понял, что лежит на животе, а правая рука подвернулась во сне и затекла. Он перекатился на спину, посмотрел в окно. Сквозь щель в ставне виднелась золотистая полоска утра. Такая же золотистая, только широкая, неясная, лежала на потолке. Когда кто-нибудь проходил мимо, полоса несла по потолку в противоположную сторону легкую, веером, тень. Сейчас по улице прогоняли стадо: тени ползли беспрерывно, слышались мерный гул, мычание, редкие хлопки кнута. Значит, бабка Нюра уже вывела за калитку свою безрогую Зойку, дала напутственного шлепка по необъятному коровьему боку и теперь торопится к сараю покормить и выпустить уток. Под самым окном Колька-пастушонок закричал басом: "Гья-гья!" - и все стихло. Славка поразмышлял, подниматься или спать дальше, пожалуй, подниматься, все равно сейчас бабушка принесет парное молоко. Парного он терпеть не мог, но обещал маме пить по утрам. Пробивающееся сквозь ставень солнце предвещало хороший день. Над крыльцом перед собственными птенцами заливалась пара скворцов. Славка понял, отчего проснулся и отчего больше не хочется спать. Было чистенькое новенькое утро. А главное - сегодня приезжает мама. Он опустил ноги на прохладный земляной пол, посыпанный душистым чебрецом. Сколько раз предлагало правление настелить в хате линолеум, но бабка Нюра отказывалась, по старинке мазала пол разведенным в воде коровьим кизяком, а стены белила мелом, который называла крейдой. К стенам нельзя было прислоняться, о чем Славка по городской привычке постоянно забывал и вечно ходил с белыми плечами. На другой день после Славкиного приезда деревенские ребятишки, собравшись над речкой, порассказали немало историй о бабкиных странностях. Соседская девчонка Римка, которой было у же одиннадцать - она на два года старше Славика, - уверяла, что в то время, как у всех добрых людей дым идет из трубы, в бабки-Нюриной хате искры на закате, наоборот, залетают в трубу. Пастушонок Колька божился, что самолично видел, как однажды перед выгоном коров бабка Нюра перестригала наискосок ножницами колхозное просяное поле, так там после родилось одно пустоколосье. А сторож дед Кимря, что вечно кимарит на посту у амбара, рассказывал про живущую в бабкином коровнике белую змею с гребешком. Если она у кого ночью переползет хотя бы по руке, то у того к утру на этом месте красный след, а на груди пятна появляются, и вскоре человек умирает болезнью, которую доктора называют белокровием... От половины ребячьих выдумок Славик отмахнулся сразу, хотя даже взрослые в деревне уважительно верили в бабкину силу. Бабка Нюра лечила сглаз, поила людей настоями от сухотки, останавливала кровь из порезов, заговаривала грудничкам пупки. Один раз, уже при Славке, притопал сам председатель, неловко смял заранее снятый перед порогом картуз: - Ты уж прости, Анна Андреевна, коли обижу словом. На область, сказывают, ящур надвигается. Поберегла бы скот, а? Бабка не озлилась, не выгнала его. Посмотрела в глаза, не насмехается ли, увидела там одну лишь заботу о хозяйстве, и ответила просто: - Ладно, поберегу. Только ты наперед от этой племенной кляузы Электры освободись. Выгони из стада или прирежь. Слабая коровенка, взгляда моего не выдержит. А коли она падет, другие заразятся, не удержу... Председатель, молодой еще, присланный семь лет назад по распределению да и обженившийся тут насовсем, крякнул недовольно, но делать нечего: коли решил идти, то до конца. - Будь по-твоему, - пообещал он. - А мы тебя на правлении не забудем, премируем... Председатель ушел тогда, ругая себя за слабость, веря и не веря в колдовскую силу бабкиного слова. Но ящур и в самом деле обошел пока их деревню. Славик соскочил с кровати. Загребая холодящий ноги чебрец, пересек комнату. Переступил утыканный шляпками гвоздей порог - в первый день, еще стесняясь деревенских, он часа два вколачивал их ромбиками, отбивался от скуки тяжелым, не по руке, молотком. Но это было давно, в начале лета. Теперь Славик свой и в лесу, и на речке, отмечен даже собственным прозвищем: за легкие пушистые волосы, зелено-серые с золотинкой глаза и непоседливость окрещен Стрижом. Прозвище случайно сорвалось с Колькиного языка и прочно прилепилось к Славику, который его охотно принял, тем более в городе его тоже дразнили Стрижом, правда из-за фамилии Стригунов. Здесь же фамилия не имела значения: у некоторых их было по две, своя плюс уличная, потому что каждая семья памятливо вела род и по отцу и по матери. Бабка - и та незлобиво ворчала: - Ты что стриж - все на лету да с наскока. Дай тебе крылышки, то бы и ел и спал в небе. Солнце еще не прорвалось из-за пирамидальных тополей, не прокалило воздуха. Прохлада полезла под майку. Славик поежился. Пересиливая знобь, спустился огородом к берегу, бултыхнулся в речку. Глубь схватила его, завертела. Он мгновенно потерял верх и низ, беспорядочно барахтал руками и ногами, вырываясь на поверхность, но вода стала вязкой, все ощущения замедлились, и когда наконец давящая клокочущая глубина расступилась, показалось, пробыл под водой страшно долго. Нырять Славка не любил и всё же нырял, пытаясь если не приохотить себя, то хотя бы отучить бояться. Однако стоило очутиться под водой - и его куда-то несло, мотало, переворачивало... По берегу неторопливо шел человек с удочками. Славик уже отдышался и скакал на одной ножке - сильно изогнувшись, наклонясь ухом к земле, зажимая его ладонью и рывком отпуская - чтобы вытряхнуть воду. Поэтому сначала рассмотрел высокие болотные сапоги-бахилы, уж потом самого рыбака. - Хорошо клевало, а, дядя Антон? Рыбак молча поднял на свернутом кольцом тонком прутике десятка два приличных плотвичек и карасей. - Ого! И когда вы только успели? - По науке, мил-человек, все люди на сов и жаворонков делятся. То ж я, видать, жаворонок. С вечерней зорькой ложусь, до свету встаю, все успеваю. Уяснил? - Еще бы! На что ловили? - На муравьиные яйца. - А я хочу на гречу попробовать. - Доброе дело... Сегодня, говоришь, мать приезжает? - Ага. Знаете, как я ее жду? - Могу помочь, коли не возражаешь. - Ну да! - Отчет в район везу. А там до станции раз плюнуть. Подкину. - Во, здоровско! Когда едем? - Хоть бы и сразу после завтрака. Чего тянуть? - Я мигом, дядя Антон. Вы уж без меня ни-ни, ладно? Колхозный счетовод Антон Трофимыч детей своей любовью не баловал. Но и не сторонился. Со Славкой у них установились сносные отношения, поскольку каждое утро оба встречались на речке. Легкая двухколесная бричка-бедарка, младшая сестра тачанки, беззвучно катила по дороге, усыпанной пылью до того мелкой, что она обтекала колеса, как вода, и до того ленивой, что она даже не поднималась в воздух. С полпути начался асфальт, и Славка, по-взрослому свесивший ноги на крыло, почувствовал окончание бархатной подстилки: бедарка побежала жестко, с трясцой. Оба молчали. Трофимыч был по натуре неразговорчив, а Славка от самой деревни ломал голову, чем порадовать мать. Одно дело, правда, он надумал. Вблизи деревни, за Серебряной балкой, небольшое ржаное поле. Лазоревая волна васильков отделяет от проезжей части созревшие колосья. Всю дорогу мальчик напрягал волю, выманивая цветы на обочину, уговаривая еще сильнее распуститься - ведь мама очень любит васильки! Если честно, то и другое дело почти решилось: он расскажет матери о маленьких своих и неожиданных открытиях, ведь кое-чему он научился. Присмотревшись к бабкиным хитростям, он попросил вскоре после приезда: - Вы с мамой, буля, травы понимаете. Научи и меня, а? - А чего ж. И научу. Глаз у тебя хороший, легкий глаз. И рука везучая. Идем... Бабка Нюра телом крупная, крепкая, хотя ей уж восемьдесят четыре стукнуло. Старость лишь пригнула чуток, ноги по-разному искривила, к клюке привязала, а совсем сломать не смогла. Выросла бабка на границе леса и степи, там и там силу растительную разгадала. Ей для внука секретов не жаль. Частенько и надолго стали они со Славкой из дому пропадать. Зато теперь он первый по грибам и ягодам: они ему сами в руки даются. Поучает бабка Нюра настойчиво и мудро: - Гляди, это тропник, толковая травка. Семена его человеческие ноги разносят, а все ж вдоль тропинок его не ищи, он тебе не то что подорожник, малохоженые места любит. Особенно детские следки. Хочешь, угадаю, куда вы по прошлому году бегали? Скажешь, не токо он к ногам цепляется? Верно. Да коли, вишь, не разносить, самосевом расти будет, то листья у тропинка мельчают, узкие делаются, с такими бахромчиками для ветра по краям, примечай... Или еще: - Возле этой крушины вода раз в день целебная бывает, любое глазное воспаление будто рукой снимет. Токо не во всякий час можно ее брать, а лишь утречком, когда солнце вдоль ручья лучи свои пустит. Тут студент один заинтересовался: у воды, говорит, магнитные свойства получаются. Ну, я спорить не могу, не знаю, почему так, а токо сама много раз испробовала. Большую силу ей солнышко оказывает. Славка впитывал бабкины приметы цепко, навсегда - крутой, всеядной мальчишеской памятью. Десятки разных признаков слеплялись в одну живую и гибкую систему, образовывали свой понятный язык. На станции Славик крутился недолго. Подошел поезд. Мама выскочила с огромной сумкой и чемоданом, увидев сына, бросила вещи, подхватила его, покрыла лицо острыми короткими поцелуями. На миг отпихнула, посмотрела в глаза, принялась было доставать гостинцы, не закончила и снова обняла, точно расстались не пару месяцев, а год назад. В первый момент ни о чем почти не говорили, не находили слов. Счетовод встретил молодую женщину сдержанно. Поглядывая исподтишка, взбил солому на сиденье. И только уже когда, теснясь в бедарке, ехали обратно, сказал: - А ведь я тебя, дочка, знаю. Хотя ты тогда была во-от таким махоньким кузнечиком. И ничегошеньки, конечно не помнишь. - Извините, - виновато сказала Славкина мама. Стриж от удивления раскрыл рот: - Вы мне такого не говорили, дядя Антон. - Зачем зря память тревожить? Времени уж довольно прошло. Нынче, к примеру, и коней все больше для баловства держат, вы тоже могли вечерним автобусом через Зориновку махнуть, так? А я, вишь, по старинушке, живой транспорт предпочитаю. - Трофимыч без причины стегнул лошадь, переложил вожжи и повернулся к седокам: - Вот и выходит, кому теперь интересен бывший партизанский разведчик? - Господи! Так вы Кондратенко? Драч? - То-то же! Не забыла отрядную кличку? Собственной персоной перед тобой Антон Кондратенко. - Никогда бы вас не узнала. Как хоть живете? - Разве в мои годы живут? Скрипим помаленьку, крестница. - Почему вы маму крестницей назвали? Она у нас неверующая. - Ну да, так и положено быть. Только мы с твоей матерью огнем крещенные, из свинцовой купели вызволенные... - Правда, мама? - Да, мальчик. Дядя Антон - мой спаситель... - Ой, и вы молчали? Расскажите, расскажите быстрей! - Ну, дочка? Что помнишь? - Деревню большую помню. Машину зеленую помню, из которой будто лягушки в пятнистых плащ-палатках выпрыгивают. Полку банную помню, а я в углу затаилась, куда деваться, не знаю: сзади огонь и выстрелы, впереди тараканы кучками как торговки на базаре шушукаются. Еще помню - пень такой, в него патроны кверху донышками вбиты. Я тогда по глупости подумала, кто-то из самолета очередями садил. Мимо пня собачонка наша Данька одними передними лапами ползет, парализованные задние волочет, в зубах слепой кутенок... А меня кто-то силком тащит, глаза ладонью заслоняет, я вырываюсь, на хвост Данькин уставилась: совсем неживой, тряпочный хвост, из-за него прямо слезы на глаза наворачиваются, как если на незрячего человека смотришь. Дальше все - тьма горячая, вспоминать голова болит. Не выдержала я тогда, сломалась, болела сильно, еле выходили. Потом уж мне рассказали: из горящей бани ты меня, дядя Антон, вытянул, к своим донес. - Немного твоя память сохранила. Но правильно. Мы с операции возвращались. В Шишкове заночевали. Как немец эту партизанскую деревню вынюхал, теперь, поди, не узнаешь: никого в живых не осталось, только мы с крестницей чудом уцелели. Меня в полночь будто толкнул кто. Накинул на плечи ватник, вышел покурить. Тут и началось. Я через плетень - и к речке. Баня у Жуковых с краю стояла. Вижу - дымится. А я знаю. Андреевна с травами в отряд ушла, за дочкой вроде соседке присмотреть наказывала. Я в хату - пусто, в камору - тоже. В баню заглянул вовсе случайно. Ты там сжалась в комочек и тараканов, похоже, больше пули опасаешься. Я тебя сгреб, окошко высадил через дверь уже нельзя, заметят - и под берег, в кусты. Там как назло эта Данька. Ты на нее уставилась, дрожишь, упираешься, требуешь с собой забрать. Я тебя с головой в ватник - и к нашим... А больше никому, значит, оказалось не судьба. Трофимыч отвернулся, нахохлился, почти совсем ослабил вожжи. Славик дал улечься кручине, потом сказал: - Мамуся, я тоже знаю, где много людей убили. - Эва, удивил! - отозвался счетовод. - Тут до бывшего Шишкова всего-то километра два будет. Там теперь уже и труб не сохранилось. - Нет, дядя Антон. Это не в Шишкове, это вовсе в глинище. За посадками. Где криница. Там еще такой кособокий холм, за ним сразу низинка, низинка и глинище... - Путаешь, малец. - Ну что вы! Мне трава сказала. Вокруг простая полынь. А в том месте, наоборот, все другое, что на крови растет. - Ты бы, сынок, правдивей фантазировал! - пожурила мама. - Как так трава сказала? Такого даже в сказках не встретишь. Большой мальчик, а не можешь разобраться, чему взрослые могут поверить, а чему ни в жизнь! - Нет, мамочка, я правду говорю. Вон и тропник подтвердит, откуда в глинище людей вели... - Какой тропник? - Фу, дядя Антон, вам-то непростительно местных растений не знать. Сами увидите, я покажу. - Ну ладно, пошутил - и хватит. - Ах, мама, как ты не понимаешь? Я же правду-правду сказал... - Глупости! - Оставь, Галина. Упрямство нашло, не переспоришь, - примирительно прервал счетовод. - Вот еще! - Молодая женщина неожиданно рассердилась. - Я не для того ребенка в деревню посылала, чтоб ему суеверий набраться. - Она строго посмотрела на мальчика и добавила: - Не прекратишь болтать ерунды, немедленно везу тебя обратно. - Это не ерунда. - Славкины зелено-серые глаза набухли слезами. - Хоть у бабушки спроси. - Ничего не хочу больше слышать. Понял? Славка надулся и всю дорогу молчал. Хотелось сгладить невольную резкость, но повода не было. У Серебряной балки мать вдруг наклонилась вперед: - Ой, какие изумительные васильки! Мои любимые. Сколько ж тут вас? - Ты довольна? Тебе в самом деле нравится? - Стриж заглянул ей в глаза и мгновенно позабыл о ссоре. - Я их для тебя приготовил. Будь это сказано по-другому, в шутку или хвастливо, она не придала бы значения. Но в лице Славки помимо заурядного мальчишеского ликования была какая-то жесткая хозяйская черточка - будто он, упрямясь, продолжал спор. Это ей не понравилось. Но снова рассердиться духу не хватило. Вечером, когда опьяненный счастьем Стриж уже спал, новости были пересказаны, соседи, одинаково попенявшие Галине за то, что столько лет не наезжала к матери, разошлись, она осторожно подступилась к Андреевне: - Мамочка, мне надо с вами поговорить. - Так давай-давай, девонька. А что ж? Я буду рада. - Нет, мамо, вы меня не поняли. Она примолкла, поймав себя на том, что обращается к матери на "вы", как это принято здесь, в деревне. В городе ей бы это и в голову не пришло, но сейчас детские привычки властно брали верх. - Ну, что же ты? Я слушаю. Галя помедлила, поискала слова помягче, не нашла: - Мне кажется, вы портите ребенка. Он такой нежный, впечатлительный, во все без оглядки верит. Вы ему наговорили протравы всякого, а он и сам выдумывать горазд, перед людьми неудобно. В общем, не хочу я суеверий. - Какие ж это суеверия, доню? Если б тебя в свое время не отправили в город, и ты бы кое-что знала. - Неужели вы до сих пор верите в эти штучки? - Верю не верю, а посмотри вон, какие для тебя васильки цветут. То-то сын расстарался - им давно отойти пора! Или я попросила Славика черемуху посадить. Дерево капризное, руку чувствует, а у него принялось... - Ах, мама, да не о том я. Ехали мы, а он говорит, знает, где много людей убито: полынь, видишь ли, на крови иначе растет, а тропник поведал, как их вели убивать из Шишкова. Представляете? Мне на Трофимыча глаза поднять стыдно. Человек сам через все прошел, столько пережил, из уважения к нему нельзя над таким потешаться. - Так он, говоришь, по тропнику судил? - Ну! И еще что-то упоминал, я не вслушивалась. - Вот оно, значаит, как. По тропнику! Я завтра, конечно, схожу, сама проверю. Но токо учти: коли Стрижик сказал, то никуда не денешься, по его выйдет... - Ничего не понимаю. Да что же это такое? О чем? Зачем? - Ты, Галюся, тогда крошкой была, не вынесла горя людского, память потеряла. Я очень боялась за тебя, падучей боялась, оттого в город к сестре и спровадила. Да все равно, вишь, тяга к живому у тебя от нас. Эх, если б не падучая - в нашем роду она многих отметила... С ней главное - не поддаться, тогда она человеку великую силу оказать может. С тебя какой же спрос был? Пришлось отступиться. Чужая ты лесу и траве. И они для тебя немые. Так хоть мальцу не мешай: талант у него к ведовству. Большой талант. Умру - все со мной вместе уйдет. Кому передам? - Прости, мама, ему еще жить и жить. Не позволю пустяками голову забивать. Наука вас не признаёт... - Тем для нее хуже. Может, когда и захочет признать, к ведунам повернуться, да не слишком бы поздно. Боюсь, успеют нас извести... - Все равно не разрешаю. Я сама теперь ходить за ним стану. - Поступай как знаешь. Гляди токо, не я, ты мальчонку не испорть. - За девять лет не испортила и дальше как-нибудь справлюсь. - Дурное дело - нехитрое. "Как-нибудь" - это мы все умеем. А надо бы крепко подумать, промашки не дать. Андреевна согнулась, бессловесно подвигала губами и, осторожно стуча клюкой, отошла к кровати. Галя хотела что-то сказать. Поняла бесполезность любых слов - все будут не к месту. Подоткнула причмокнувшему во сне Стрижу одеяло. Потушила свет. И на цыпочках в темноте двинулась к раскладушке. Кровати долго скрипели под обеими, но скрип не мог убить обидной тишины, которую еще подчеркивал доносящийся с дальнего выпаса звук одинокого медного колокольчика.